Часом позже Меткалф беззвучно пробирался по неосвещенным коридорам верхнего, третьего этажа дома.

План здания был типичным для средневековых немецких замков, это Меткалф понял почти сразу. Первый этаж предназначался для слуг, на втором располагались часовня и большой зал с гигантским столом для многолюдных пиров, на третьем этаже помещались апартаменты хозяев. Впрочем, каждый этаж делился на несколько крыльев. Нетрудно было предположить, что одно крыло, где на полу вместо ковров лежали тигриные шкуры, а на стенах красовались охотничьи трофеи, принадлежит Рудольфу фон Шюсслеру. Меткалф на цыпочках миновал дверь, за которой, как ему показалось, находилась спальня хозяина поместья. В конце коридора располагался его кабинет: Меткалф мельком увидел книжные шкафы, громоздившиеся вдоль стен, и тяжелую мебель.

В другом крыле обитали отсутствующие в настоящее время дети. Еще одно крыло, которое, как это было сразу видно, использовалось значительно реже и, несомненно, предназначалось для гостей.

Именно тут и должна была находиться Лана.

Все, что Меткалф знал о фон Шюсслере, говорило ему, что здесь, в семейном поместье, пропитанном духом баронского снобизма, он и Лана будут спать в разных комнатах. Лана обязательно настояла бы на этом.

Из-под одной из прекрасно отполированных дверей каштанового дерева выбивалась полоска света. Ее красноватый оттенок сказал Меткалфу, что это комната Ланы. Она находилась там, лампа была прикрыта ее любимым шарфиком; возможно, она читала.

Но была ли она на самом деле одна?

Рядом с дверью стоял накрытый салфеткой официанта поднос, на котором лежали смятая полотняная салфетка, стояли хрустальный стакан, серебряный кувшинчик для воды и пустой бокал из-под шампанского. Всех предметов было по одному – это он сразу заметил.

Она была здесь, и она была одна.

Он повернул бронзовую ручку и медленно отворил дверь.

И сразу услышал ее голос:

– Руди? Это ты?

Меткалф ответил лишь после того, как вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Комната была роскошно отделана резным деревом, потолок пересекали могучие балки, по стенам висели тяжелые гобелены. Лана сидела в середине огромной кровати с балдахином, вокруг лежало множество подушечек. Она казалась такой же ослепительной, как и в тот раз, когда он впервые увидел ее на сцене. В шелковом пеньюаре абрикосового цвета, с лебединой шеей, стройность которой выгодно подчеркивали рассыпавшиеся черные как вороново крыло волосы, она была великолепна. Ее лицо ярко зарделось, она издала сдавленный крик и протянула руки к бежавшему к ней Меткалфу.

– Стива, мой золотой! – воскликнула она. – А я боялась, что никогда больше не увижу тебя!

– От меня не так-то просто избавиться, – ответил он и закрыл ей рот долгим страстным поцелуем.

Оторвавшись от нее, он увидел на ее глазах слезы.

– Как ты сюда попал? Как ты оказался в Берлине? – Она понизила голос до шепота. – Зачем ты здесь?

– Я услышал, что ты должна была танцевать сегодня вечером. Ты же знаешь, что, когда я нахожусь в городе, никогда не пропускаю твои спектакли.

– Нет, – ответила она и покачала головой, давая понять, что не приемлет его шутливого тона. – Ты приехал из-за документов. Дело серьезное – я вижу это по твоим глазам, Стива. – Ее голос задрожал и сорвался. – Что произошло? Возникли какие-то проблемы?

Меткалф больше не мог заставить себя лгать ей, и так лжи было уже слишком много.

– Дай рученьку, – ласково сказал он, взяв обеими ладонями ее мягкую благоухающую руку. Сев на край кровати рядом с нею, он негромко заговорил: – Для тебя небезопасно оставаться в Москве. Я хочу, чтобы ты покинула ее.

– Бежать из страны? – Ее глаза широко раскрылись и засверкали еще ярче.

– Это, вероятно, твой последний шанс. Вряд ли тебе позволят еще раз выехать за границу.

– Стива, голубчик, я уже не раз говорила тебе: Россия – моя родина. Я не смогу без нее.

– Она навсегда останется твоей родиной. И навсегда – частью тебя. Ланушка, родину ничто не может вырвать из тебя. Это пребудет неизменным. Но, по крайней мере, ты будешь жива и свободна!

– Свободна… – горько начала она.

Меткалф перебил ее:

– Нет, Лана. Выслушай меня. Ты не знаешь, что такое свобода. Ни один человек, рожденный и выросший в тюрьме, не может осознать, что это тюрьма.

– «Каменные стены – еще не темница, – процитировала она какое-то стихотворение. – И железные прутья – не клетка, если я свободна в моей любви».[778]

– Но ты-то не свободна в своей любви, Лана! Даже в этом!

– Мой отец…

– И это тоже ложь, Лана.

– О чем ты говоришь?

– Не было никакого заговора. Все «документальные свидетельства» были от начала до конца состряпаны нацистами, чтобы обезглавить Советские Вооруженные Силы. В СС хорошо знали, до какого безумия Сталин может дойти в своей подозрительности, знали, что он готов в любом и каждом увидеть предателя, и поэтому они изготовили фальшивую переписку, которая якобы велась от имени высших командиров Красной Армии.

– Это невозможно!

– Лана, нет ничего невозможного, когда речь заходит о воображении параноика. Твой отец может втайне ненавидеть Сталина, как и любой нормальный человек, но он никогда не готовил заговоров против него.

– Ты это знаешь?

– Да, я это знаю.

Светлана грустно улыбнулась.

– Как хорошо было бы надеяться, что теперь он окажется в безопасности.

– Увы, – отозвался Меткалф, – он живет на заимствованное время, и кредит скоро закончится.

– Ты помнишь дуэльные пистолеты моего отца?

– Те, которые когда-то принадлежали Пушкину?

– Да. Ну так вот, он когда-то сказал мне, что в те времена, когда еще дрались на дуэли, такие пистолеты имели, наверно, не менее ста тысяч человек. А сколько же дуэлей на самом деле состоялось за все эти годы? Может быть, тысяча. Смысл владения дуэльными пистолетами и выставления их напоказ, сказал он, состоял в том, чтобы предупредить потенциальных врагов, что им не следует бросать вам вызов, потому что вы готовы сражаться.

– Твой отец готов сражаться?

– Он готов, да… но… умереть, – прошептала она.

Меткалф кивнул.

– Невиновность никогда никого не спасала в этом раю для рабочих, – произнес он с отчаянием в голосе. – Машина террора настраивает одного невиновного против другого, не так ли? Таким образом информаторы оказываются во всех домах; никто не знает, кто «стучит», кто доносит о «неблагонадежности», и поэтому никто никому не доверяет. Никто не верит своему соседу, своему другу, даже своей возлюбленной.

– Но я верю тебе, – прошептала она. Слезы струились по ее щекам.

Меткалф не знал, что на это ответить. Он, лгавший ей, манипулировавший ею, не заслуживал ее доверия, и это вызывало у него отвращение к самому себе. Он не мог вынести ее доверия, ее чистосердечия. Теперь слезы подступили уже к его глазам – горячие, обжигающие слезы боли, гнева, сострадания.

– И мне ты тоже не должна верить, – проговорил он, закрыв глаза.

– Так вот к чему привела тебя в конце концов твоя вера? Вот что сделал с тобой твой мир? Твой свободный мир – он тоже заставил тебя перестать доверять кому бы то ни было? Тогда чем же твой свободный мир лучше, чем моя тюрьма с ее клеткой из золотых прутьев?

– Лана, милая, выслушай меня. Выслушай меня внимательно. То, что я хочу тебе сказать… я хочу, чтобы ты знала правду. И неважно, что ты потом станешь думать обо мне… Нет, неправда, на самом деле мне очень важно, что ты думаешь обо мне! Но ты должна знать правду, и если она все разрушит, то, значит, так тому и быть. Если это погубит операцию, если после этого ты больше не захочешь видеть меня, что ж, пусть будет так. Я не могу дальше жить, имея эту ложь на своей совести. Ты заслуживаешь большего, гораздо большего.

Светлана больше не смотрела на него. Она сидела рядом с ним на кровати и, казалось, вся ушла в себя. Он все еще держал ее за руку, но рука сделалась холодной и влажной. И в душе у него тоже возник и становился все сильнее ледяной холод. Это не был лед нараставшего безразличия, нет, это разрасталась застывшая, бескрайняя, словно северная тундра, пустота в душе мужчины, который вдруг почувствовал себя потерявшимся ребенком, одиноким и напуганным.

– Я хочу рассказать тебе об операции, в которую втянул тебя, – сказал он. Почему я это говорю? – задала вопрос какая-то часть его сознания. Зачем я делаю это? Он прибыл сюда с простым намерением убедить ее бежать из Германии, принять участие в еще одной головокружительно смелой акции, которая даст ей возможность сохранить жизнь и одновременно спасет операцию «Wolfsfalle». Но сейчас… что-то в нем сломалось, заставляя его сказать правду этой женщине, без которой он не хотел жить. – Документы, которые я дал тебе, те самые, которые, как я сказал, должны будут убедить Гитлера и его людей в том, что Россия имеет самые мирные намерения…

– Я знаю, – перебила Светлана. Она открыла глаза, но теперь уставилась в пол. Она казалась очень усталой. – Я знаю правду, дорогой Стива. Я знаю, что было в тех бумагах.

– Ты прочла их?

– Конечно, прочла. Ты недооцениваешь меня, миленький. Россия, которая не представляла бы никакой угрозы для Гитлера… Это было бы все равно что выставить на границе плакаты с приглашением Гитлеру вторгнуться в наши пределы. Такие люди, как Гитлер – и как Сталин, – презирают слабость. Она не успокаивает их, а, напротив, провоцирует. Если бы Гитлер полагал, что Россия слаба, он послал бы свои армии на Москву и Ленинград, он давно разгромил бы нас. Нет, единственное, что удерживало Гитлера от развязывания войны против России, это боязнь того, что Россия окажется слишком сильным противником. Я знаю это.

Это признание ошеломило Меткалфа. Он хотел поглядеть Светлане в глаза, но она упорно смотрела в пол и продолжала:

– Но ты хотел, чтобы между Гитлером и Сталиным началась война. Вот реальная цель. Твои документы сообщают Гитлеру о том, что Сталин вынашивает планы опережающего нападения на Германию. Если окружение Гитлера поверит в то, что эти документы подлинны, то у них не останется иного выбора, кроме как начать войну.

Он повернулся и взял ее лицо в ладони.

– Милостивый бог, – чуть слышно выдохнул он, – ты все время знала об этом?

– И я одобряю это, Стивушка. Я считаю, что это опасно и смело, но все равно это блестящий план. Это единственная надежда. Если Гитлер нападет на нас, считая, что у нас нет сил, чтобы оказать сопротивление, это будет для него все равно что собственными руками вырыть себе могилу. Да, Стива, я понимала это с самого начала.

– Ты прекрасная женщина, самая красивая из всех, кого я когда-либо встречал. Но ты также самая замечательная женщина из всех, какие есть на свете.

– В таком случае скажи мне еще одно, – строго проговорила она. – И ты должен сказать мне правду: НКВД догадывается, что я передаю немцам советские военные тайны? Ты приехал сюда, чтобы предупредить меня об этом?

– Нет, не догадывается. Еще не догадывается. Но это только вопрос времени – скоро НКВД возьмется за тебя. У абвера – немецкой военной разведки есть источник на Лубянке. Происходит утечка в обоих направлениях. Ни одна тайна не застрахована от раскрытия.

– Источник?

– Шпион. Кто-то, работающий на них, передающий им сведения.

– Шпионы среди шпионов!

Он кивнул.

– Немцы начали подозревать, что документы достались им слишком уж легко. Они пытаются выяснить, не могли ли эти бумаги быть подброшены советской стороной.

– И ты думаешь, что их источник с Лубянки поднимет вопрос обо мне.

– Это возможно. В любой операции, где задействовано более двух человек, всегда существует утечка. На этот риск всегда приходится идти.

– Но это не главное, что беспокоит тебя. Ты опасаешься, что ваша операция провалится.

– Каким безжалостным ты, должно быть, считаешь меня.

– Я уже не ребенок, – отрезала она и, внезапно повернувшись, взглянула ему в лицо широко раскрытыми глазами. Ее лицо вдруг сделалось жестоким. – Я-то думала, что ты к настоящему времени должен был понять это обо мне. Мы оба знаем, что важно, а что нет. Мы знаем, что судьба свободного мира куда важнее, чем жизнь любой балерины.

Ее слова звучали пугающе.

– Возможно, я хочу слишком многого, – мягко ответил он, – но я намерен спасти тебя и одновременно подстраховать исход операции.

– Каким же образом ты это сделаешь?

– При помощи Кундрова.

– Кундрова? Я тебя не понимаю.

– Лана, как только ты подашь сигнал, Кундров отошлет рапорт о тебе своему начальству.

– Рапорт обо мне? – переспросила она. – Ничего не понимаю.

– Он сообщит о своих подозрениях: что ты, дочь известного советского генерала, могла передавать военные тайны немецкому дипломату, в которого ты влюблена. Это произведет в Москве эффект удара молнии, сообщение пойдет на самые высокие уровни. ГРУ свяжется с НКВД, и те сразу же возьмутся за дело.

Она кивнула, на ее лице появилось пугающее выражение понимания ужасного будущего.

– Когда меня арестуют, немцы узнают об этом через своего шпиона на Лубянке. И люди Гитлера поймут, что это не советская провокация. Они будут уверены, что документы подлинные. – Она пожала плечами; ее тон был небрежным, но она не могла скрыть напряжения и страха. – Одну никчемную балеринку поставят к стенке, но дело, конечно, стоит того, поскольку будет означать конец для Гитлера.

Меткалф силой заставил Светлану повернуть лицо к себе и посмотрел ей прямо в глаза.

– Нет! Я не стану жертвовать тобой!

– Я сама пойду на жертву, – холодно ответила Лана.

– Послушай меня! Тебя не арестуют. Ты должна представлять, как делаются такие вещи. НКВД не станет арестовывать тебя на немецкой земле. Они вызовут тебя домой, скажут тебе, что ты должна безотлагательно выехать. Соврут, что срочно необходимо твое присутствие. Наверно, скажут, что отец заболел. Они, конечно, изобретут какой-нибудь предлог, пойдут на хитрость. Тебя посадят на первый поезд, идущий из Берлина, и как только ты окажешься в Москве, только тогда они арестуют тебя.

– Да-да, – вяло согласилась она. – Именно так они и поступят.

– Но ты не сядешь на этот поезд! Ты сбежишь – они будут думать, что тебя предупредили о провале и ты решила скрыться. Предпочла жизнь смерти – что может быть разумнее?

– И каким же образом я сбегу?

– Тебе нужно только сказать слово, и я позвоню в Швейцарию. Британское управление спецопераций и Королевский воздушный флот используют множество маленьких легких монопланов – они называются «Лайзандер», – с которых сбрасывают на парашютах агентов на оккупированную нацистами территорию. Иногда и вывозят людей.

– Они летают в немецком воздушном пространстве?

– Они знают возможности и порядок действий нацистской системы противовоздушной обороны. Летают очень низко и достаточно быстро, так что ПВО не успевает среагировать. Эти самолеты уже совершили множество таких полетов. Тут, пожалуй, самое хитрое – это выбор времени. Все требует точной координации. Если мы запросим самолет, то должны быть готовы встретить его и подать сигнал из определенного места на некотором удалении от Берлина. Если что-то не совпадет по времени, самолет не станет даже приземляться. Он просто развернется и отправится обратно, на Темпсфордский аэродром в Бедфордшире. И окошко захлопнется.

– Окошко?

– После того, как Кундров передаст рапорт о тебе в Москву, у нас будет только одна возможность удрать самолетом. Если мы ее упустим, НКВД захватит тебя. А я не хочу, чтобы это случилось.

– А Кундров?

– Мы уже все обсудили, и он устраивает свою часть операции. Все, что я должен сделать, это позвонить в Берн. Как только я узнаю, что «Лайзандер» выслан, Кундров отправит свой рапорт в Москву. Власти в Москве скоординируют твой арест с находящимися здесь работниками НКВД. Машина придет в движение, и остановить ее будет невозможно. Поэтому об отступлении не может быть и речи.

– Ты доверяешь ему?

– Тот же вопрос он сам задал мне. Он спас жизнь и тебе, и мне. – Меткалф вспомнил, как Кундров сам просил помочь ему бежать. – У меня есть и другие основания доверять ему. Ну, Лана, тебе решать.

– Да.

– Я хочу, чтобы ты как следует подумала об этом. Дело получается смертельно опасным, но я считаю, что для тебя во много раз опаснее возвращаться в Москву, где только вопрос времени, когда тебя арестуют.

– Я сказала: да, Стива.

– Но ты понимаешь, что все может пойти кувырком?

– Я уже сказала тебе: я – не ребенок. Ничего в жизни не гарантируется. Ничего в нашем мире не безопасно. И хватит об этом. Расстаться с отцом – это навсегда разлучит меня с ним, мой любимый. Но я попрощалась с ним перед отъездом, точно так же, как делаю это каждое утро. Так что говорю тебе: да.

Минуту или две оба молчали.

– Я должен сделать два звонка. Один Кундрову, который ждет моего сигнала. – Он вынул клочок бумаги, на котором небрежно записал номер телефона в будке в центре Берлина. – А второй в Швейцарию. Фон Шюсслер дипломат, а это означает, что министерство иностранных дел должно было предоставить ему телефонную линию с международным доступом, какую имеет мало кто из обычных немцев.

– Телефон находится в его кабинете. Он звонил в немецкое посольство в Москве вскоре после того, как мы прибыли сюда.

Стивен поглядел на часы и понял, что нынче вечером делает это все чаще и чаще.

– Хорошо. У нас остается пять часов, даже чуть меньше. Если все пойдет согласно графику, то как только я позвоню Кундрову, он свяжется с Москвой. Колеса закрутятся; Кундров проследит за этим. Тебе позвонят, это произойдет довольно скоро, может быть, в течение часа. Говорить будет кто-то из НКВД, но он, конечно, назовется кем-нибудь из больших театральных начальников, о котором ты почему-то никогда не слышала. Тебе скажут, что твоего отца свалил внезапный приступ, что требуется твое присутствие в Москве, чтобы тебя могли назначить законной опекуншей отца. Тебе расскажут, как добраться до берлинского Восточного вокзала, и наверняка закажут билет на поезд Брюссель – Москва, который выходит из Брюсселя в полдесятого вечера и делает краткую остановку в Берлине в 4:02 утром.

– А потом?

– А потом в замок приедет Кундров и отвезет тебя на место, куда должен прилететь самолет. Это заброшенная киностудия неподалеку от Берлина, которая в настоящее время используется как приманка – фальшивый город, предназначенный для того, чтобы дурачить пилотов противника и заставлять их сбрасывать бомбы на пустое место, а не на Берлин. Там есть большое поле, на котором свободно сможет приземлиться маленький самолетик. Поскольку студия заброшена, это, наверно, самое безопасное место в радиусе шестидесяти километров от Берлина. Но для того, чтобы этот план имел шанс на успех, самолет должен появиться не раньше, чем тебе позвонят из НКВД, и незадолго до ожидаемого времени твоего прибытия на Восточный вокзал. После того, как событие произойдет, все его обстоятельства будут тщательно изучаться. Все должно выглядеть правдоподобно. Должно складываться такое впечатление, что после того, как тебе позвонили, ты заподозрила неладное и связалась со своими опекунами…

– Какими опекунами?

– Людьми, на которых ты работаешь. Извини. Это слово из моего мира, а не твоего.

– Но как ты узнаешь, что тебе удалось организовать рейс самолета за такое короткое время?

– Мои знакомые обладают очень большим влиянием. Если экстренный рейс отправить почему – либо не удастся, придется отложить осуществление нашего плана до удобного момента. Кундров не станет передавать донесение в Москву, пока не убедится, что самолет будет.

Она замолкла, по-видимому, прикидывая что-то в уме.

– А что, если самолет собьет немецкая авиация или зенитки? А НКВД уже приготовится схватить меня?

Меткалф ответил не сразу:

– Мне не хотелось бы так думать, Лана.

– Нужно всегда готовиться к худшему.

– Иногда просто не бывает выбора, и остается надеяться только на лучшее.

– Очень странный подход, когда речь идет о чьей-то жизни. Или даже о судьбе мира.

– Ничего странного в этом нет. Я американец и, следовательно, оптимист.

– А я русская и потому пессимистка. Но лишь один из нас может быть прав.

– Но скоро, моя любимая, ты сама станешь американкой. Знаешь что? Мы тут сидим, болтаем, а время идет. Нам нужно пошевеливаться, причем поживее. Мы должны бежать. Если все пройдет так, как нужно, то уже завтра к этому времени мы с тобой, моя любимая, окажемся в месте, где наше бегство наконец закончится.