Доктор Ханс Траупман направил свой небольшой быстроходный катер к скромному причалу небольшого коттеджа у реки. Света не нужно было, поскольку сияла яркая летняя луна, отражаясь в воде.

У Траупмана не было и помощников, чтобы укрепить судно: они бы обернулись лишними затратами, которые лишенный сана лютеранский священник не мог себе позволить. Гюнтер Ягер, как было известно его немногочисленным друзьям в бундестаге, экономил свои дойчмарки; поговаривали, что арендная плата за бывший лодочный сарай, переоборудованный в коттедж на берегу Рейна, минимальна. Прежнее имение снесли, чтобы в ближайшем будущем построить новый дом. Фактически будетпостроено не просто имение, а величественная крепость, оборудованная по последнему слову техники, чтобы обеспечить уединение и безопасность новому фюреру. Скоро наступит тот день, когда Братство станет управлять бундестагом. Горы Берхтесгаден заменят воды мощного Рейна, ибо Гюнтер Ягер предпочитает неподвижным снежным склонам постоянно текущую реку.

Гюнтер Ягер...Адольф Гитлер! ХайльГитлер... ХайльЯгер! Этому человеку подходит даже слоговой ритм. Все большим и большим числом малоизвестных публике внешних атрибутов своего предшественника обзаводился Ягер: абсолютная цепочка власти; избранные единицы личных помощников, через которых проходили все назначения; пренебрежение к физическим контактам, кроме краткого рукопожатия; явно искренняя привязанность к детям, но не к младенцам и, наконец, равнодушие к сексу. Восхищаться женщинами можно эстетически, но не сладострастно, даже непристойные замечания были неприемлемы в его присутствии. Многие приписывали это пуританство его прежним обязательствам священнослужителя, но Траупман, лечивший мозг, так не считал. Он, напротив, подозревал, что за этим кроется нечто более мрачное. Наблюдая за Ягером в присутствии женщин, он подметил краткие вспышки ненависти в глазах нового фюрера, когда женщина была в слишком откровенном платье или пыталась обольстить мужчину. Нет, Гюнтером Ягером двигало отнюдь не чувство непорочности — у него, как и у его предшественника, был патологический страхперед женщинами, опасение, что они слишком многое могут разрушить своей хитростью. Но хирург мудро решил оставить эти мысли при себе. Главное — это новая Германия, и если для этого нужна харизматическая личность с одним-двумя недостатками, так тому и быть.

Врач попросил о личной аудиенции сегодня ночью, поскольку события происходили в той области, о которой Ягер мог и не знать. Помощники были ему безмерно преданы, но никто не хотел взять на себя роль гонца с плохими вестями. Траупман же знал, что ему ничего не угрожает, ибо он буквально вырвал этого вдохновенного оратора из рук разъяренной церкви и протолкнул его в первые ряды Братства. В конечном счете, если кто и мог отпихнуть его назад, так это прославленный хирург.

Траупман укрепил катер и неловко, покряхтывая, взобрался на причал. Его приветствовал могучий охранник, появившийся из тени прибрежных деревьев.

— Пойдемте, Herr Doktor, — позвал он. — Фюрер ждет вас.

— В доме, разумеется?

— Нет, сэр. В саду. Идите за мной, пожалуйста.

— В саду? Клочок земли с капустой стал теперь садом?

— Я сам высадил огромное количество цветов, а наши сотрудники расчистили берег. Теперь там плиты вместо зарослей тростника и гор мусора.

— Вы не преувеличиваете, — сказал Траупман, когда они подошли к небольшому расчищенному участку у берега Рейна, там с трех ветвей свисали фонари, и теперь другой помощник зажигал фитили.

На вымощенном плитами внутреннем дворике была расставлена садовая мебель: три стула с прямыми спинками и белый стальной стол — пасторальное место уединения для медитации или конфиденциальных встреч. На дальнем стуле сидел новый фюрер Гюнтер Ягер, отсветы мерцающего света фонарей падали на его светлые волосы. Увидев старого друга, он поднялся и раскрыл объятия, тут же опустив левую руку и протягивая правую.

— Как хорошо, что вы приехали, Ханс.

— Я просил об этой встрече, Гюнтер.

— Чушь. Вам ни о чем не надо просить, просто скажите, что вам нужно? Садитесь, садитесь. Могу я предложить вам что-нибудь, может быть, выпить?

— Нет, спасибо. Хочу поскорее вернуться в Нюрнберг. Мой телефон просто разрывается от неперехваченных звонков.

— Неперехваченных?.. Ах да, скремблеры.

— Вот именно. У вас такие же.

— Правда?

— Может, каналы другие, но все, что я узнал, вы тоже должны знать.

— Понятно, согласен, так что за срочность, доктор?

— Что вам известно о последних событиях в Париже?

— Все, я полагаю.

— Герхард Крёгер?

— Застрелен американцами во время стычки в отеле «Интерконтиненталь». Тем лучше, ему вообще незачем было ехать в Париж.

— Он считал святым долгом выполнить свою миссию.

— Какую?

— Убить проникшего в долину офицера ЦРУ Гарри Лэтема, которого он сам и разоблачил.

— Мы найдем американца, хотя это и не важно, — сказал Ягер. — Долина больше не существует.

— Но вы уверены, что Крёгер мертв?

— Так сказано в отчете, посланном нашим посольством в боннскую разведку. Это всем известно в тех кругах, хотя они и прячут информацию, чтобы нас не засветить.

— Доклад, который, если я не ошибаюсь, вышел из недр американского посольства.

— Видимо. Им известно, что Крёгер наш человек... они не могут этого не знать. Этот тупица стал стрелять вокруг, думая, что убьет этого Лэтема. Однако американцы ничего не узнали — он умер по пути в посольство.

— Понятно, — сказал Ханс Траупман, меняя позу. Он лишь изредка глядел на Гюнтера Ягера, будто ему не хотелось приковывать к себе взор нового фюрера. — А наш зонненкинд, Жанин Клуниц, жена американского посла?

— Ну, чтоб узнать о случившемся с ней, и информаторы наши не нужны, Ханс. Об этом писали газеты в Европе, Америке — повсюду, и есть свидетели. Она чудом избежала засады израильских экстремистов, охотившихся за Кортлендом из-за недовольства якобы проарабским Госдепартаментом. Ее ранили, и, к несчастью, наш зонненкинд Клуниц выжила. Через день-два, заверили меня, она умрет.

— И наконец, Гюнтер... mein Fuhrer...

— Я уже говорил, Ханс, между нами это лишнее.

— Для меня не лишнее. Вы гораздо значительнее, чем был гангстер из Мюнхена. Вы высокообразованный человек, исторически и идеологически оправданная фигура, вызванная к жизни ситуацией, сложившейся не только в Германии, но и во всех странах. Калеки от рождения, низшие расы и посредственности повсюду занимают влиятельные посты в правительствах, и вы как никто иной понимаете — эту разрушительную тенденцию надо остановить. Вы можете этого добиться...

— Спасибо, Ханс, но вы сказали «и наконец» — что наконец?

— Да этот Лэтем, глубоко засекреченный офицер ЦРУ, который проник в долину и был разоблачен Герхардом Крёгером...

— Что он?

— Лэтем еще жив. Он хитрее, чем мы думали.

— Он же человек, Ханс. Всего лишь плоть, кровь и сердце, которое можно остановить — пробить пулей или ножом. Я отправил две команды блицкригеров в Париж с этим заданием. Они не провалят операцию. Не посмеют.

— А женщина, с которой он живет?

— Эта шлюха де Фрис? — спросил новый фюрер. — Ее надо убить вместе с ним — или лучше до него. Ее внезапная смерть лишит его силы, он станет более уязвимым, наделает ошибок... Ради этого вы и приехали, Ханс?

— Нет, Гюнтер, — сказал Траупман, встав со стула и шагая между тенью и светом двух фонарей. — Я приехал сказать вам правду — правду, как я ее понял из своих собственных источников.

— Собственныхисточников?

— Они не отличаются от ваших, уверяю вас, но я старый человек, поднаторевший в болтах и гайках хирургии. И слишком часто пациенты ходят вокруг да около своих симптомов, опасаясь услышать безнадежный диагноз. В конце концов обретаешь умение распознавать частичный самообман, неправду.

— Нельзя ли пояснее.

— Хорошо, и у меня есть подтверждение того, что я скажу. Герхард Крёгер не умер. Я подозреваю, что он жив и его держат в американском посольстве.

— Что? -Ягер вскочил со стула.

— Я послал своего человека в отель «Интерконтиненталь» с официальными французскими документами, естественно, чтоб он расспросил клерков-свидетелей. Они все говорят по-английски и сказали, что ясно слышали, как один из охранников на балконе крикнул, что «маньяка» ранили в ноги и он еще жив. Его увезли на «скорой помощи». Повторяю, он еще жив.

— Боже мои!

—Дальше. Мои люди опросили свидетелей нападения на американское посольство, когда посла тяжело ранили, и жена его вроде бы выжила. Эти свидетели никак не могли взять в толк последующие сообщения по телевидению и в газетах. Они рассказали нашим людям, что у женщины грудь и лицо являли собой сплошное месиво... «Как же она могла выжить?» — недоумевали они.

— Значит, наши люди свою работу сделали. Она мертва.

— Почему тогда это хранится в тайне? Почему?

—Да все из-за этого проклятого Лэтема! — воскликнул Ягер, и его ледяные глаза снова наполнились ненавистью. — Он пытается провести нас, заманить в ловушку.

— Вы его знаете?

—Нет, конечно. Я знаю таких, как он. Всех их шлюхи испортили.

— Вы еезнаете?

— Да нет же, Господи! Но еще со времен легионов фараонов шлюхи всегда портили армии. Они едут следом в своих крытых экипажах, истощая силу солдат ради нескольких мгновений неземного удовольствия. Шлюхи!

—Суждение верное, Гюнтер, и я его не оспариваю, однако оно не очень-то связано с тем, о чем я говорю.

— Тогда о чем же вы, Ханс? Вы утверждаете, будто на самом деле все не так, как мне доложили, а я отвечаю — вы, возможно, правы, наши враги пытаются расставить нам ловушки — так же, как и мы им. Что тут нового — лишь то, что мы выигрываем. Оцените обстановку, дружище. Американцы, французы и англичане находят нас везде и нигде не находят. В Вашингтоне под подозрением сенаторы и конгрессмены; в Париже двадцать семь членов палаты депутатов подделывают под нас законы, и глава Второго бюро у нас в кармане. В Лондоне потеха: находят нерасторопного советника министерства иностранных дел и не замечают первого помощника министра, которого так бесит иммиграция чернокожих, что он сам мог бы написать «Майн кампф».

Ягер замолчал, поднялся со стула. Он стоял на вымощенном плитами дворике, глядя через цветочную изгородь на спокойные воды Рейна. — И при всем этом наша работа в менее крупных масштабах впечатляет еще больше. Один американский политик как-то сказал: «Вся политика делается на местах», и он был прав. Адольф Гитлер это понимал, потому и получил рейхстаг. Натравить одну расу на другую, одну этническую группу на другую, один экономический класс на другой, из которого первый вроде бы все соки выжал, и тем самым вызвать хаос, где и образуется вакуум власти. Он проделывал это в каждом городе — в Мюнхене, Штутгарте, Нюрнберге, Мангейме; солдаты везде распространяли слухи, сеяли недовольство. Наконец, он ринулся в политическийБерлин и взял его, у него бы это не получилось без неустойчивой, но подкрепляющей поддержки удаленных территорий.

— Браво,Гюнтер! — воскликнул Траупман, аплодируя ему. — Вы так четко, так объемно видите перспективы.

— Тогда что вас так беспокоит?

— То, о чем вы, может, и не знаете...

— Например?

— В Париже взяли живьем двух блицкригеров и переправили их в Вашингтон.

— Мне об этом не сообщили, -сказал Ягер ледяным тоном.

— Сейчас это уже не важно. Их застрелил в комплексе в Вирджинии наш агент в ЦРУ.

— Он кретин, канцелярская крыса! Мы платим ему двадцать тысяч американских долларов в год, чтобы он сообщал нам, чем занимаются другиеотделы.

— Теперь он просит двести тысяч за выполнение приказа, который, как он считает, был бы ему отдан, если б он стоял выше по служебной лестнице.

— Убейте его!

— Это не очень хорошая идея, Гюнтер. Сначала надо узнать, кому он мог рассказать о нас. Вы справедливо заметили, что он кретин, так он еще и хвастун.

— Свинья! — взревел Ягер, отворачиваясь от света фонарей.

— Эта свинья оказала нам значительную услугу, — добавил врач. — Мы еще потерпим его какое-то время, даже повысим. Придет время — сдадим ему другие карты, и он превратится в благодарного раба.

— Ах, дорогой Ханс, вы так мне нужны. Ваш ум точен, как рука хирурга. Если в моего предшественника окружало побольше таких, как вы, людей, он бы до сих пор отдавал приказы британскому парламенту.

— Раз вы так благожелательно настроены, я надеюсь, выслушаете меня, Гюнтер.

Траупман прошелся по патио, двое мужчин оказались лицом к лицу в мерцающих тенях.

— Когда я вас не слушал, мой старый друг и наставник? Вы мой Альберт Шпеер, только вместо точного аналитического ума архитектора у вас точный аналитический ум хирурга. Гитлер совершил ошибку, отказавшись в конце концов от Шпеера, уступая прихотям Геринга и Бормана. Я такой ошибки никогда не совершу. В чем дело, Ханс?

— Вы были правы, когда говорили, что мы выигрываем битву нервов у наших врагов. Вы также точно заметили, что в определенных местах, особенно в Соединенных Штатах, наши зонненкинды проявили себя наилучшим образом, сея раскол и недовольство.

— Я поражен своими собственными оценками ситуации, — прервал его Ягер с улыбкой.

— В том-то и дело, Гюнтер, это всего лишь оценки, основанные на последней информации... Однако ситуация может измениться — и измениться быстро. Именно сейчас мы, возможно, достигли кульминации нашего стратегического успеха.

— Почему кульминации?

— Потому что нам расставляют слишком много ловушек, о которых мы не подозреваем. Возможно, мы никогда не окажемся в таком выгодном положении, как сейчас.

— Значит, вы хотите сказать: «Завоевывайте Англию сейчас, mein Fuhrer, не медлите»? — опять прервал его Ягер.

— "Водяная молния", конечно, — сказал Траупман. — Надо с ней поспешить. Найдено шесть планеров «Мессершмитт МЕ-323», их ремонтируют. Следует без промедления нанести удар, как можно скорее отравить резервуары Вашингтона, Лондона, Парижа — вскоре будет подготовлен наш летный состав. Когда начнется паника, правительства будут парализованы, наши люди повсюду займут влиятельные посты, придут к власти.

* * *

Женщину вынесли на носилках из американского посольства на виду у прохожих, спешивших на авеню Габриель. Тело ее было накрыто простыней и легким хлопчатобумажным одеялом; длинные темные волосы рассыпались по маленькой белой подушке, лицо закрывала кислородная маска, а глаза защищал от парижского солнца серый шелк. Слухи распространялись быстро, чему способствовали мелькавшие в собравшейся толпе несколько атташе посольства, тихо отвечавшие на вопросы.

— Это жена посла, — сказала одна из женщин по-французски. — Так сказал американец, я слышала. Бедняжка, она пострадала вчера вечером во время этой жуткой перестрелки.

— Сколько можно терпеть эту преступность! — возмутился мужчина в очках. — Нам надо вернуть гильотину!

— Куда ее везут? — спросила другая женщина, морщась от чужой боли.

— В больницу «Хертфорд» в Леваллуа-Перре.

— Правда? Но ее ведь называют английской больницей.

— Там, говорят, для ее ран самое современное оборудование.

— Кто это сказал? — вмешался в разговор возмущенный француз.

— Да вон тот здоровый парень... где же он? Только что был здесь, это он и сказал.

— Она сильно пострадала? — спросила молоденькая девушка с книгами в рюкзаке, вцепившись в руку своего спутника, юного студента.

— Я слышал, один американец говорил, ее ранение очень болезненное, но для жизни не опасное, — ответил еще один француз, секретарь или скромный администратор с большим коричневым пакетом под мышкой. — Пробито легкое, ей трудно дышать. На ней кислородная маска. Как жаль!

— Жаль, что американцы вмешиваются не в свое дело, — сказал студент. — Ей всего лишь трудно дышать, а кого-нибудь из нас, кто серьезно болен, отпихивают в сторону, чтоб создать ей все условия.

— Антуан, как ты можешь?

— Запросто. Я же изучаю историю.

— Пес ты неблагодарный! — закричал пожилой мужчина с небольшим военным крестом на отвороте пиджака. — Я воевал вместе с американцами и вошел с ними в Париж. Они спасли наш город!

— Сами по себе, солдат? Не думаю... Пошли, Миньон, отсюда.

— Антуан, ну ты даешь! Твой радикализм не просто устарел, это занудство.

— Маленький трахальщик, — сказал старый солдат, обращаясь ко всем сразу. — Это слово я, кстати, узнал от американцев.

* * *

А в посольстве, в кабинете Стэнли Витковски, напротив стола полковника сидел, сгорбившись, безутешный Клод Моро.

— К счастью, — сказал он устало, — мне деньги не нужны, я никогда не смогу потратить то, что есть, в Париже или даже во Франции.

— О чем вы? — спросил Стэнли, закуривая кубинскую сигару с довольным выражением лица.

— Если вы не знаете, полковник, тогда, как говорят в американской армии, вас нужно «с позором выгнать из-за физической и моральной непригодности».

— Почему? С головой у меня все в порядке, и я занимаюсь тем, в чем совсем неплохо разбираюсь.

— Господи, Стэнли, я солгал своему Бюро, спешно собранному комитету палаты депутатов, прессе,самому президенту!Я фактически поклялся, что мадам Кортленд выжила, не умерла, ее прекрасно подлечили в вашей клинике!

— Но вы же не были под присягой, Клод.

— Merde! Вы с ума сошли!

— Черта с два! Мы ее накрыли и внесли сюда, прежде чем кто-то сообразил, что эта сука мертва.

— А это сработает, Стэнли?

— Пока да... Послушайте, Клод, я просто пытаюсь вызвать замешательство. Лэтем, за которым охотятся нацисты, как раз тот, кого они убили, но они об этом не знают, поэтому направляются за вторым, и мы их ждем. А сучка посла не менее важна для них, может, еще важнее, поскольку они вычислили, что нам известно, кто она такая. В конце концов, граф Страсбургский не от столбняка же хотел ей прививку сделать. Немного удачи да чуть-чуть вашей выдумки — и наша шарада окупится...

— Выдумки? — задохнулся Моро, прерывая его. — Вы хоть представляете, что я наделал? Ясоврал президенту Франции! Нет мне больше веры!

— Черт, дайте разумное объяснение. Вы сделали это для его собственного блага. У вас были основания полагать, что его кабинет прослушивается.

— Абсурд!Как раз Второе бюро и отвечает за то, чтоб он не прослушивался.

— Хорошо, это не пойдет, — согласился Витковски. — А как насчет проверки благонадежности его главных помощников?

— Мы это проделали самым тщательным образом несколько месяцев назад. Однако в вашей идее увильнуть от прямого ответа что-то есть.

— Для блага самого президента, — прервал его полковник, глубоко и с удовольствием затягиваясь сигарой.

— Да, точно. О чем он не знает, за то не отвечает, а мы имеем дело с психопатами, с убийцами-фанатиками.

— Не улавливаю связи, Клод, но начало положено. Кстати, спасибо за подкрепление в больнице. Кроме двух сержантов и капитана, мои пехотинцы не сильны во французском.

— Ваш капитан приезжал сюда по студенческому обмену. У одного сержанта родители-французы, он выучил наш язык еще до английского, а знания второго сводятся к непристойностям и умению договориться с проститутками.

— Отлично! Нацисты — это сама непристойность, так что он отлично подходит.

— Как держится наша стенографистка, изображающая мадам Кортленд?

— Как заряженное ружье, — сказал полковник.

— Это опасно.

— Знаете ли, она — еврейка из Нью-Йорка и ненавидит нацистов. Ее дедушку с бабушкой отправили в газовую камеру в Берген-Бельзене.

— Странно, правда? Дру Лэтем как-то сказал: «Что пошло по кругу, по нему и вернется». Это очень верно в человеческом плане.

— Верно то, что, когда какой-нибудь нацистский гад заявится за новой миссис Кортленд, а это обязательно будет, мы его прижмем и расколем.

— Я уже говорил, Стэнли, сомневаюсь, чтоб кто-нибудь заявился. Нацисты не дураки. Они почувствуют ловушку.

— Я это учитываю, но ставлю на человеческую натуру. Когда ставка так высока — как-никак у нас живой зонненкинд, — все средства хороши. Эти подонки не могут себе позволить отказаться.

— Надеюсь, вы правы, Стэнли... Как ваш коллега, спорщик Дру Лэтем, относится к такому сценарию?

— Нормально. Мы устроили выборочную утечку информации, что он полковник Уэбстер для посольских, даже для антинейцев, хотя они явно уже это знают. Теперь вы сделаете то же самое. А еще мы переводим де Фрис сюда, в посольство, ее квартиру будут охранять пехотинцы.

— Удивительно, что она так быстро согласилась, — сказал Моро. — Эта женщина способна на разные уловки, но я уверен, она его действительно любит, и, учитывая ее прошлое, едва ли по своей воле оставила бы при таких обстоятельствах.

— Она еще не знает, — сказал Витковски. — Мы переправим ее сегодня вечером.

* * *

Был ранний вечер, дни в Париже становились короче. Карин де Фрис сидела в кресле у окна, тусклый мягкий свет от напольной лампы подсвечивал ее длинные темные волосы, бросая мягкие тени на красивое лицо.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь? — спросила она, свирепо глядя на Лэтема, который опять был в военной форме, только китель висел на стуле.

— Конечно, — ответил он. — Я приманка.

— Ты — покойник!

— Черта с два. По крайней мере, перевес на моей стороне, иначе б я на это не пошел.

— Почему?Потому что полковник так сказал?.. Неужели не понимаешь, Дру, когда требуется сказать «задание выполнено» — ты всего лишь фактор Х или Y, статья расхода? Может, Витковски тебе и друг, но не обманывай себя — он профессионал. На первом месте операция! Зачем, ты думаешь, он настаивает, чтоб ты носил эту проклятую форму?

—Да знаю я, вычислил, что это часть уравнения. Но они дают мне бронежилет и китель побольше или как его там; не голым же они меня посылают. И еще, не говори Стэнли, как часто я не ношуэто мерзкое обмундирование, он обидится... Интересно, что за бронежилет он мне пришлет?

— Убийцы целятся не в тело, дорогой мой, а в голову через телескопический прицел.

— Все забываю, ты же в этом разбираешься.

— К счастью, да, потому я и хочу, чтоб ты послал к черту нашего общего друга Стэнли.

— Не могу.

— Почему?Он может послать «подсадную утку», чего проще? Но не тебя!

— Кого-то другого? Может, того, у кого есть брат, фермер в Айдахо или автомеханик в Джерси-Сити? А мне-то как с этим жить дальше?

— А я не могу жить без тебя! -крикнула Карин, бросаясь из кресла в его объятия. — Никогда, никогдане думала, что скажу такое кому-нибудь, но я серьезно, Дру Лэтем. Бог знает почему, но ты как будто продолжение того молодого человека, за которого я много лет назад вышла замуж, только без уродливости, без ненависти. Можешь презирать меня за эти слова, милый, но я просто обязана это сказать.

— Разве я могу тебя презирать? — спокойно сказал Дру, обнимая ее. — Мы нужны друг другу по разным причинам, и нам еще долгие годы не нужно в них разбираться. — Он откинул ее голову и посмотрел в глаза. — Может, отложим до того, когда станем старенькими и будем дни напролет сидеть в качалках и смотреть на воду?

— Или на горы. Люблю горы.

— Это мы обсудим.

В дверь номера постучали.

— Черт, — сказал, отпуская ее, Дру. — Где список кодов по времени?

— Прикрепила к стене в прихожей. Увидишь. Ясно. Сколько сейчас?

— Где-то 7.30. Смена в восемь.

— Ктотам?

— Bonney rabbitte, — раздался за дверью голос мсье Фрака.

— Детский сад какой-то, — сказал Лэтем, открывая дверь.

— Пора, мсье.

— Да, знаю. Через пару минут, о'кей?

— Certainement, — сказал Фрак, а Дру закрыл дверь и повернулся к Карин.

— Ты уезжаешь, подруга.

— Что?

— Что слышала. Тебя переводят в посольство.

— Что?.. Почему?

—Ты сотрудница американского посольства, и решено, что твоя работа с секретной информацией — достаточное основание, чтоб тебе ничего не угрожало и тебя не подставили.

— О чем ты?

— Я должен действовать в одиночку, Карин.

— Не позволю! Я нужнатебе!

— Извини. Или ты сама пойдешь, или мсье Фрик и Фрак сделают тебе укол и унесут.

— Как ты можешь, Дру?

— Запросто. Ты мне нужна живая, чтоб мы могли сидеть в тех самых качалках в Колорадо и глядеть на горы. Пойдет?

— Мерзавец!

— Я и не говорил, что я само совершенство. Лишь для тебя такой.

* * *

Агенты Второго бюро проводили Карин вниз на лифте, уверив ее, что вещи возьмут из отеля и доставят в посольство в течение часа. Она нехотя смирилась с обстоятельствами; дверь лифта открылась, и они вышли в фойе. Тут же подошли еще двое людей из Второго бюро, четверо агентов кивнули друг другу, и мсье Фрик и Фрак быстро пошли обратно к лифту.

— Держитесь между нами, пожалуйста, мадам, — сказал коренастый бородатый мужчина, встав справа от Карин. — Машина сразу слева от входа, за освещенным навесом.

— Надеюсь, вы понимаете, я еду не по своей воле.

— Директор Моро не посвящает нас в каждое задание, мадам, — сказал гладко выбритый офицер Второго бюро. — Нам просто надо проследить, чтоб вы благополучно добрались отсюда до американского посольства.

— Я могла и такси взять.

— Лично я рад, — сказал, улыбаясь, бородатый агент, — что вам не разрешили, только без обид. Мы с женой должны были обедать у ее родителей. Представляете, четырнадцать лет прошло, у них трое внуков, а они все еще не уверены, подходящий ли я муж для их дочери?

— А что говорит их дочь?

— У нее скоро будет еще один ребенок, мадам.

— Думаю, этим все сказано, мсье. — Карин слегка улыбнулась. Они втроем подошли к стеклянным дверям. Оказавшись на тротуаре, быстро свернули влево подальше от двойного ряда лампочек под темно-красным навесом. В относительной темноте два агента Второго бюро провели Карин тридцать футов по улице сквозь толпы гуляющих на рю де-Лешель к бронированному автомобилю Второго бюро, стоявшему у знака «Стоянка запрещена». Бородач открыл ей дверцу, ближнюю к обочине, и, улыбаясь, показал рукой на сиденье.

В это мгновение раздался щелчок; левый висок агента разорвало, и оттуда, куда вошла пуля, хлынула кровь. В тот же миг второй сопровождавший с гортанным криком выгнулся назад, выпучив глаза и широко открыв рот, когда из его спины вырвали нож с длинным лезвием. Оба свалились на тротуар; де Фрис завизжала, но рот ее зажала сильная рука, ее грубо толкнули в автомобиль, за ней прыгнул нападавший и пихнул ее на заднее сиденье. Несколькими секундами позже открылась противоположная дверца, и в машину запрыгнул второй убийца, держа в правой руке окровавленный нож; стекавшая с него кровь была такого же темно-красного цвета, как навес в отеле.

— Los schnell! — крикнул он.

Машина рванула с места и мгновенно влилась в поток на улице. Убирая свою паучью лапу с лица Карин, первый убийца сказал:

— Крик не поможет. Только попробуйте — на щеках шрамы будут.

— Willkommen, Frau de Vries, — сказал человек за рулем, слегка повернув голову и отпихивая скрюченный труп водителя на соседнем сиденье. — Вы, похоже, решили присоединиться к мужу. Так оно и будет, если откажетесь с нами сотрудничать.

— Вы убили этих двух людей, — прошептала Карин, во рту пересохло, голос срывался.

— Мы — спасители новой Германии, — сказал водитель. — Делаем то, что нам надо.

— Как вы меня нашли?

— Очень просто. У вас есть враги там, где вы думаете, у вас друзья.

— Американцы?

— И они тоже. А еще англичане и французы.

— Что вы собираетесь со мной сделать?

— От вас зависит. Можете присоединиться к своему когда-то прославленному мужу Фредерику де Фрису или к нам. Мы знаем, что вы товар.

— Я просто хочу разыскать своего когда-то прославленного мужа, вы тоже это знаете.

— Вы несете чушь, фрау де Фрис. В машине воцарилось молчание.