Такого утра Пятый стерильный еще не видел и, скорее всего, больше никогда не увидит. Это мрачное убежище попало в руки его энергичной и предприимчивой обитательницы. Несмотря на напряженное ожидание звонка Брэдфорда, Дженна уже в восемь тридцать распоряжалась на кухне, а «кулинар с пушкой» был низведен до уровня помощника. Все ингредиенты были тщательно отмерены и смешаны под его одобрительным взглядом. Кулинарные барьеры рухнули, и вооруженный повар заулыбался. Были выбраны нужные противни и включен внушительных размеров духовой шкаф. Откуда-то возникли еще два охранника. Нюх безошибочно привел их на кухню, как мух на сладкое.

— Зовите меня просто Дженной, — предложила она новым знакомцам. Хейвелок тем временем был сослан за угловой столик. В утешение ему оставалась газета.

Произошёл обмен именами, на лицах появились широкие улыбки, и вскоре возник общий разговор, прерываемый взрывами смеха. Пошли сравнения, чей родной город лучше. Основой для сравнения служили ассортимент и качество продукции пекарен. В кухне Пятого стерильного витал дух вольницы. Создавалось впечатление, что ранее никто не пытался нарушить давящую обстановку тайного убежища, внести туда луч света. Теперь здесь посветлело, и источником этого света стала Дженна. Сказать просто, что она понравилась этим мужчинам, специалистам в искусстве убивать, — значит не сказать ничего. Они по-настоящему веселились, а веселье было нормальным явлением для Пятого стерильного. Весь мир мог отправляться к дьяволу — Дженна Каррас пекла Kolace.

Однако без пяти десять, после того как значительное количество сладких булочек было поглощено в кухне и распространено по окружающей территории, вернулась серьезная атмосфера, обычно присущая стерильному дому. Заработали системы охраны; на мониторах наблюдения появился бронированный фургон госдепа, который свернул с шоссе на длинную подъездную аллею. Его уже ждали.

В десять тридцать Хейвелок и Дженна уединились в элегантном кабинете, чтобы приступить к изучению документов и фотографий, которые уже были предварительно рассортированы на шесть пакетов различной толщины. Четыре пакета лежали на письменном столе перед Майклом, два — на журнальном столике рядом с софой, на которой устроилась Дженна. Брэдфорд, как всегда, поработал тщательно. Единственным недостатком полученных бумаг было большое количество дубликатов.

Время уже близилось к полудню. Солнце вовсю сияло за окном; пуленепробиваемые стекла, преломляя его лучи, посылали на стены радужные блики. Тишину нарушал лишь шорох переворачиваемых страниц.

Они бегло читали все подряд, как обычно это делается при таком объеме разнородных документов, пытаясь уловить суть и не вникая в детали, чтобы получить общее представление. К подробному анализу деталей они вернутся позже. Сосредоточенное изучение документов не мешало им время от времени обмениваться репликами.

— Посол Эдисон Брукс и генерал Малколм Хэльярд, — произнес Майкл, просматривая список имен, которые могли быть так или иначе связаны с мозаикой Парсифаля. — Они — главная опора президента, если ему придется открыть правду о Мэттиасе.

— В каком смысле? — откликнулась Дженна.

— После Антона это самые уважаемые люди в стране. Беркуист не сможет обойтись без них.

— Тут есть твое имя, — через несколько минут подала реплику Дженна.

— Где?

— В одном из ежедневников Мэттиаса.

— Давно?

— Восемь... нет, девять месяцев тому назад. Ты был у него в гостях. Это произошло, мне кажется, когда тебя вызвали для беседы с представителями персональной комиссии Консопа. Мы с тобой тогда еще не были хорошо знакомы.

— Достаточно хорошо для того, чтобы я стремился вырваться обратно в Прагу как можно скорее. Эти беседы в Вашингтоне обычно пустая трата тучи времени.

— Но ты как-то говорил мне, что они полезны, потому что с людьми на оперативной работе часто происходят странные метаморфозы и их периодически следует проверять.

— Ко мне это не относится. И кроме того, я говорил не «часто», а «иногда». Иногда им удается выявить... «ходячий пистолет».

Дженна положила листок на колени.

— Михаил, а не могло это случиться именно тогда? Во время визита к Мэттиасу. Может, там ты и встретил Парсифаля?

— Девять месяцев тому назад Мэттиас был в полном порядке. В то время Парсифаль не существовал.

— Ты говорил, что Мэттиас устал — «ужасно устал», если воспроизвести слова точно, и очень беспокоился за него.

— Об общем здоровье, а не о состоянии рассудка. Он был в здравом уме.

— Но все же...

— Неужели ты полагаешь, что я не перебрал всю нашу последнюю встречу по минутам? — прервал ее Хейвелок. — Я приехал в Джорджтаун и оставался у него два дня и две ночи, пока шло собеседование. Мы дважды с ним ужинали, оба раза вдвоем. Я никого не видел.

— Не может быть, чтобы никто за это время не приходил к нему.

— Безусловно приходили; у него не было ни минуты покоя с утра до позднего вечера.

— Значит, ты их видел?

— Боюсь, что нет. Ты просто не знаешь этого дома. Там целый лабиринт маленьких комнат! Гостиная — справа от прихожей, библиотека — слева. Через нее можно пройти в его кабинет. Мне кажется, Антону это нравилось. Таким образом он мог развести людей, которые, возможно, не хотели бы встречаться друг с другом. Посетители последовательно перемещались из одного помещения в другое. Он встречал их в гостиной, потом переводил в библиотеку и уж затем в sanctum-sanctorum[488], в свой кабинет.

— И тебя никогда не было в этих помещениях?

— В присутствии третьего лица — никогда. Если кто-то прерывал наш ужин, я оставался в столовой, расположенной в задней половине дома. Больше того, я никогда не пользовался парадным входом. Между нами существовала договоренность на этот счет.

— Да, помню. Ты не хотел, чтобы тебя видели вместе с ним.

— Я бы сформулировал это несколько иначе. Для меня была бы большая честь — я не шучу! — если бы нас увидели вместе. Но это было нерационально как для меня, так и для него.

— Но если не в те два дня, то когда? Когда ты мог видеть Парсифаля?

Майкл не скрывал своей растерянности.

— Мне следует шаг за шагом проследить чуть ли не полжизни. Что, кстати, прекрасно вписывается в общее безумие ситуации. В его воображении он видит меня сбежавшим с конференции. Конференцией Антон может называть что угодно — семинарские занятия, лекцию... Сколько их было? Полсотни? Сотня? Тысяча? Учеба в аспирантуре заняла немало времени. Как много я успел забыть? Что, где, когда, с какой целью? В каком моем прошлом обретается Парсифаль?

— Если он был в отдаленном прошлом, вряд ли бы ты представлял для него угрозу сейчас. — Дженна подалась вперед, охваченная новой мыслью. Ты сказал: «Парсифаль мог убить меня раз двадцать, но не сделал этого». Значит, Парсифаль не пытался тебя убить?

— Именно.

— Следовательно, он один из тех, кого ты знаешь давно.

— Не исключен и иной вариант. При убийстве всегда остается риск разоблачения. Не имеет значения, насколько ты осторожен, делаешь это сам или нанимаешь киллера — риск, пусть минимальный, но остается. Возможно, Парсифаль исключает для себя даже малейшую тень риска. Вполне вероятно, что он находится рядом со мной, а я не могу его выделить из общей толпы. Если бы я сумел вычислить, кто он, понять, как он выглядит, я знал бы, где его искать. В любом случае я думаю, что его сфера деятельности далека от нашей с тобой работы.

— "Крот" мог бы предоставить тебе и то, и другое — и имя, и внешность.

— Доброй вам охоты, господин заместитель госсекретаря! Черт побери, когда же он позвонит!.. Что ты еще там раскопала? — произнес он, возвращаясь к документам, посвященным врачу из Мэриленда.

— Я еще не досмотрела до конца дневника. Но в его поездках есть один, часто повторяющийся маршрут. Я не совсем понимаю, Михаил, почему так часто упоминается Шенандоа?

Майкл поднял глаза от бумаг. Вопрос Дженны породил в нем какое-то странное беспокойство, прозвучал выпадающей из аккорда нотой.

* * *

Эмори Брэдфорд из последних сил старался не закрыть глаза. Он не спал уже тридцать шесть часов, если не считать тех нескольких коротких моментов забытья, когда силы полностью оставляли его. Он обязан бодрствовать, время уже за полдень. Видеопленки новостей и фотографии с минуты на минуту должны прибыть из Нью-Йорка. После невнятных объяснений их согласилась предоставить одна из телевизи-оннь1х станций в качестве бартера за новый постоянный источник конфиденциальной информации в государственном департаменте. Заместитель госсекретаря уже заказал соответствующее оборудование, чтобы просмотреть пленки сразу по их получении. После этого он все будет знать точно.

Кто бы мог поверить?! Артур Пирс! Неужели все-таки он? Высокопоставленный представитель государственного департамента в американской миссии в ООН, первый помощник посла, карьерный дипломат, послужному списку которого можно только позавидовать! На всех характеристиках можно было прочитать одну и ту же резолюцию — «На повышение»! До появления в Вашингтоне он успел отличиться и на военном поприще. Если бы этот человек остался в армии, то уже далеко продвинулся бы по пути к посту председателя Объединенного комитета начальников штабов. Пирс появился в Юго-Восточной Азии в звании второго лейтенанта, закончив с отличием Мичиганский университет и получив прекрасную военную подготовку. Он прослужил подряд пять обязательных сроков, получил звание майора, награды за храбрость, поощрения за отличное командование и рекомендации продолжать военное образование на высшем уровне. И до Вьетнама его досье служило образцом пути юного американца из сельской местности: прислужник в церкви, бойскаут, главный оратор на выпускном балу в школе, стипендиат в колледже и университете, член самых привилегированных студенческих клубов... Как выразился генерал Хэльярд, Пирс мог быть просто символом Америки, как семья, флаг, Бог и яблочный пирог. Откуда у него связь с Москвой?

Но такая связь, видимо, существовала, если согласиться, что предположения Хейвелока о «дымовой завесе» имеют смысл. И особенно его последняя фраза: «Ищите исполнителя. Живого или мертвого». Но больше всего Брэдфорд прислушался к первоначальному совету: «Ищите человека, которого не было там, где, по общему мнению, он должен был находиться».

Раньше он довольно поверхностно — слишком поверхностно, ибо считал это не имеющим отношения к делу — просмотрел документацию, связанную с деятельностью миссии Соединенных Штатов в Совете Безопасности в дни событий на Коста-Брава. Среди документов были и конфиденциальные протоколы совещания делегации перед заседанием Совета Безопасности, кратко суммированные дипломатом по фамилии Карпентер. Его начальник Пирс, второе лицо вслед за послом, упоминался в записке довольно часто. Его предложения были глубоки, тонки — в полном соответствии с обликом их автора. При первом чтении Брэдфорд не обратил внимания на небольшую пометку в скобках, сделанную на протоколе совещания в четверг: (Пред. / Ф.К.).

За этой пометкой следовали существенные и развернутые рекомендации Пирса, адресованные послу. Брэдфорд первоначально не стал читать их, зная, насколько витиеват дипломатический язык, но семь часов тому назад он снова вернулся к документу. «Пред. / Ф.К.» означало: «ПРЕДСТАВЛЕНО ФРАНКЛИНОМ КАРПЕНТЕРОМ».

Иными словами, текст записан не со слов лично первого помощника посла Артура Пирса, а в изложении его подчиненного, Франклина Карпентера. Из этого следовал единственный вывод — Пирс отсутствовал. Не был там, где должен был быть.

Брэдфорд принялся за скрупулезное изучение документов. На четверг он обнаружил еще две пометочки «Ф. К.» в скобках, и на пятницу — еще три. Пятница. Теперь он увидел то, что не заметил ранее, и вернулся к началу недели. Это был конец года, операция на Коста-Брава проводилась в ночь на четвертое января. Воскресенье. Уик-энд.

В среду Совет Безопасности не заседал, потому что большая часть делегаций, сохранивших между собой подобие дружеских отношений, устраивали новогодние приемы. В четверг, в первый день Нового года, Совет как бы решил продемонстрировать миру, что недаром ест свой хлеб, и заседание провел. То же и в пятницу. В субботу и воскресенье заседаний не было.

Следовательно, если Артур Пирс был не там, где ему положено было быть, и оставил инструкции подчиненному передать предложения, он вполне мог улететь из страны во вторник вечером и провести в районе Коста-Брава пять дней. Если, конечно... если... если... Одним словом — сплошная «Двусмысленность».

В этот момент он и позвонил Хейвелоку, который подсказал следующий шаг. Надо искать исполнителя.

Несмотря на столь ранний час, Брэдфорд позвонил дежурному телефонисту и распорядился срочно разыскать некоего Франклина Карпентера. Через восемь минут дежурный сообщил, что Франклин Карпентер оставил службу в государственном департаменте чуть более трех месяцев тому назад. По номеру телефона, указанному в его личном деле, никто не отвечал. Брэдфорд дал ему имя еще одного человека, который был упомянут в списке американской делегации на том совещании в четверг. Это был дипломат невысокого ранга, и он, вне всякого сомнения, должен был находиться в Нью-Йорке.

Телефонист позвонил в пять пятнадцать утра и сообщил, что атташе на линии.

— Говорит заместитель государственного секретаря Брэдфорд... Первой реакцией полусонного атташе было изумление, смешанное с изрядной долей страха. Брэдфорду пришлось потратить несколько минут, чтобы привести в чувство своего собеседника и вернуть его к событиям более чем четырехмесячной давности.

— Вы теперь припоминаете?

— Более или менее, как мне кажется.

— Не произошло ли к концу недели нечто, показавшееся вам необычным?

— Ничего не приходит на ум, сэр.

— В эти дни, а если точнее, в четверг и пятницу, в заседаниях принимали участие господин посол, представитель госдепа Артур Пирс, вы и человек по фамилии Карпентер, правильно?

— Я бы поменял местами двух последних. Я самая низкая фигура на тотемном столбе.

— Все четверо присутствовали на совещаниях оба дня?

— Ну... наверное... Прошло четыре месяца, каждый день не упомнишь. Список участников вам все скажет.

— Четверг был последним днем года. Может быть, это вам что-то подскажет?

В трубке воцарилось долгое молчание. Когда человек на другом конце линии заговорил, Брэдфорд прикрыл глаза.

— Да, — произнес атташе. — Теперь я точно вспомнил. Меня, возможно, записали как присутствующего, но меня там не было. Начальству приспичило, простите, сэр.

— Ничего, я понимаю. Что же сделал заместитель госсекретаря Пирс?

— Он срочно направил меня в Вашингтон подготовить аналитическую записку по Среднему Востоку. Я потратил на это почти весь уик-энд, а он, к вашему сведению, не использовал справку. До сего дня даже не поинтересовался о ней.

— И последний вопрос, — сдерживая волнение, негромко произнес Брэдфорд. — Что означает ситуация, при которой предложения члена делегации передаются послу не лично, а через вторые руки?

— Это совсем просто. Дипломаты старших рангов всегда стараются учесть возможные инициативы оппонентов и заранее в письменном виде готовят контрпредложения. Если они по какой-либо причине отсутствуют в зале заседаний в тот момент, когда подобные инициативы выдвигаются, соответствующие тексты всегда у посла под рукой.

А это не опасно? Разве не может кто-нибудь посторонний написать нечто от имени официального лица и подложить послу?

— Нет, так не делается. Нельзя просто положить бумаги и исчезнуть. Автор должен находиться в пределах досягаемости. Это правило. Допустим, послу понравилось предложение, он выступил, но получил возражения, против которых у него нет достаточных аргументов. В этом случае вызывается автор записки, чтобы избежать оплошностей.

— Заместитель госсекретаря Пирс сделал несколько таких письменных предложений в четверг и пятницу.

— Для него это вполне естественно. Он половину времени проводит вне зала заседаний. Я бы сказал, он пашет как дьявол в кулуарах, нажимая на все известные ему кнопки, и очень успешно. Это впечатляет. Даже Советы симпатизируют Пирсу.

Еще бы, мистер атташе, не симпатизировать, если они могут парировать все наши контрпредложения, зная их заранее, подумал Брэдфорд.

Вслух же он произнес:

— Я сказал, что это был мой последний вопрос, но не могу ли задать еще один?

— Не смею спорить с вами, сэр.

— Что случилось с Карпентером?

— Хотел бы я знать. Мне ничего о нем неизвестно. Думаю, он просто сломался.

— Что вы имеете в виду?

— Да, вы не знаете. Его жена и дети погибли в автокатастрофе за пару дней до Рождества. Как вам понравится видеть три гроба под рождественской елкой с нетронутыми подарками?

— Весьма сожалею.

— Он проявил настоящее мужество, появившись так скоро на службе. Конечно, мы все считали, что для него лучше находиться среди друзей и знакомых, чем переживать все это в одиночестве.

— Полагаю, мистер Пирс придерживался того же мнения?

— Да, сэр. Как раз он и сумел убедить Карпентера вернуться на работу.

— Понятно.

— Но однажды утром он просто не появился на службе. На следующий день пришла телеграмма с просьбой о немедленной отставке.

— Это выглядит довольно странно, не так ли? Я бы даже сказал — неприлично.

— После того, что ему пришлось пережить, никто не хотел, настаивать на формальностях.

— Заместитель госсекретаря тоже так считал?

— Да, сэр. Собственно, мистер Пирс и высказал идею о том, что Карпентер решил просто исчезнуть. Надеюсь, с ним все в порядке.

«Он мертв, мистер атташе. Исполнитель мертв».

Восход солнца застал Брэдфорда по-прежнему за работой, от которой уже ломило глаза. Он изучал листки регистрации прихода и ухода на работу за тот день, когда кто-то воспользовался кодом «Двусмысленность» и направил в Рим команду «не подлежит исправлению». И он нашел то, что ожидал: Артур Пирс в этот день находился не в Нью-Йорке, а в Вашингтоне, в своем кабинете на пятом этаже. В шестом часу вечера он, естественно, отметил свой уход, одновременно, судя по записям, с несколькими другими сотрудниками. Не составляло никакого труда выйти с группой, зарегистрировать свой уход и тут же вернуться к себе. Он мог провести там всю ночь, утром отметиться в книге прихода, и никто бы ничего не заметил. Он сам сегодня поступит точно так же.

Теперь он вернулся к пентагоновским документам, набранным мельчайшей нонпарелью, повествующим о необычных достижениях юного героя на военном поприще. Где же, черт побери, таится зацепка, которая даст выход на его связи с Москвой?

К восьми часам утра Брэдфорд полностью утратил способность соображать, откинулся на спинку кресла и заснул. В восемь тридцать пять его разбудил шум за дверью кабинета. В государственном департаменте начинался новый день. Заработали кофеварки, секретарши перелистывали блокноты с расписанием деловых встреч, ожидая появления отутюженного и накрахмаленного начальства. Неписаный закон госдепа соблюдался неукоснительно: пышные кудри, неухоженные бороды и кричащие галстуки исключались напрочь. Брэдфорд встал и вышел в приемную, чтобы поздороваться со своей секретаршей, женщиной средних лет. Только увидев нескрываемое изумление на ее лице, Брэдфорд сообразил, что в мятой рубашке без галстука, со щетиной на лице и воспаленными от бессонной ночи глазами он производит весьма странное впечатление.

Попросив кофе, он направился в туалет, чтобы хоть как-то привести себя в порядок.

В десять утра, памятуя о предупреждении Хейвелока, он вышел на улицу, чтобы из автомата договориться о присылке пленок и фотографий из Нью-Йорка. У него возникло искушение позвонить президенту. Подумав, он решил не делать этого и пока ничего никому не говорить.

Брэдфорд взглянул на часы и обнаружил, что прошло всего три минуты с того момента, когда он это делал последний раз. Было двадцать две минуты первого. «Челнок» между Нью-Йорком и Вашингтоном летает с интервалом в пятнадцать минут. С каким же рейсом прибудет бесценный груз?

Негромкий стук в дверь прервал его размышления; сердце учащенно забилось.

— Войдите!

Но это оказалась секретарша. К утреннему удивлению на ее лице добавилась озабоченность.

— Если вы не возражаете, я пойду перекусить.

— Конечно, Лиз.

— Может, вам принести что-нибудь?

— Ничего не надо. Спасибо.

Женщина помялась в дверях, и, помедлив, спросила:

— Как вы себя чувствуете, мистер Брэдфорд? С вами все в порядке?

— Да. Все прекрасно.

— Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

— Перестать обо мне беспокоиться и пойти поесть, — попытался улыбнуться Брэдфорд. Но улыбка не получилась.

— Хорошо, я скоро вернусь.

Если бы она только знала, подумал заместитель госсекретаря. Зазвонил телефон. Охранник из вестибюля сообщил, что на его имя из Нью-Йорка поступило немаркированное отправление.

— Распишитесь за него и отправьте, пожалуйста, наверх в сопровождении охраны.

Через семь минут пленка была помещена в видеомагнитофон, и на экране возникло изображение зала Совета Безопасности ООН. В нижнем углу картинки светилась дата: «Вт., Дек., 30.14:56». Выступал посол Саудовской Аравии. Через несколько минут последовала горячая реакция других делегаций. Вначале израильской, потом египетской и затем американской. Брэдфорд нажал кнопку паузы и изучил картинку. Все четверо были на месте: в первом ряду посол и его первый помощник Артур Пирс, за ними — еще двое. Он нажал кнопку ускоренной перемотки; подробности выступления саудовского посла его не интересовали. Через некоторое время он вернул нормальный просмотр, увидел тот же сюжет и собрался было прокрутить пленку дальше, но в этот момент камера показала американскую делегацию. Пирса на месте не было.

Брэдфорд отмотал пленку назад и наконец нашел то, что хотел. Представитель дружественной страны не может просто так выйти из зала во время выступления союзника. Все верно. Вот Пирс взглянул на часы, он склонился к уху посла и прошептал что-то, затем повернулся к сидящему за ним атташе. Тот кивнул. Пирс двинулся к выходу. В динамике зазвучал женский голос:

— Как стало известно, представителя делегации США пригласили к телефону. Не исключено, что звонит государственный секретарь, у которого имеются комментарии к яркому выступлению господина Ибн-Кашани.

Брэдфорд, время от времени притормаживая, погнал пленку вперед. Выступление завершилось, несколько делегаций аплодировали стоя. Артур Пирс не вернулся на свое место.

«Чтв., Янв. 1.10:43». — Поздравительная речь Председателя Совета Безопасности по случаю Нового года. Пирса нет на местах американской делегации. На его месте другой человек, по-видимому, Франклин Карпентер. Раньше он сидел за послом, сейчас же сидит рядом, с пачкой документов в руках.

«Птн., Янв. 2.16:10». — Провокационное выступление представителя китайской делегации. Все пользуются наушниками, чтобы слушать в переводе. Пирса на месте нет.

«Пн., Янв. 5.11:43». — Пирса нет.

«Пн., Янв. 5.14:16». — Пирса нет.

«Пн., Янв. 5.16:45». — Артур Пирс на своем месте, одобрительно кивает головой, слушая выступление посла Йемена.

Брэдфорд выключил видеомагнитофон и посмотрел на пакет, в котором находились фотографии, сделанные в Нью-Йорке во время новогодних приемов. В сущности, они ему уже были не нужны. Он и так знал, что второе лицо американской делегации — заместитель госсекретаря не появлялся ни на одном из них.

Он был в это время на Коста-Брава.

Осталось провести еще одну проверку. С помощью компьютера на нее потребуется не более минуты. Брэдфорд поднял телефонную трубку, вызвал транспортную справочную службу, сделал запрос и стал ждать, потирая покрасневшие глаза и регулируя дыхание. Ответ поступил через сорок семь секунд.

— Во вторник 30 декабря из Нью-Йорка в Мадрид было пять рейсов. В десять утра, в двенадцать, в час пятнадцать, в два тридцать и в пять десять... В понедельник 4 января из Барселоны через Мадрид — четыре рейса. Первый — вылет в семь тридцать утра по местному времени, прибытие в аэропорт Кеннеди в двенадцать двадцать одну по восточному стандартному времени; второй — вылет в девять пятнадцать по местному, прибытие — в пятнадцать ровно...

— Благодарю вас, — сказал Брэдфорд. — Достаточно. Этого действительно было вполне достаточно. Пирс улетел в Мадрид во вторник в семнадцать десять и вернулся в понедельник рейсом из Барселоны в девять пятнадцать утра, что позволило ему оказаться в здании ООН без четверти пять по восточно-европейскому стандартному времени. Где-то в списке пассажиров можно найти имя, которое не имело никакого отношения к имени члена делегации США в Организации Объединенных Наций.

Брэдфорд глубоко вздохнул и повернулся на своем вращающемся кресле к окну. Там, внизу, разбегались в разные стороны улицы города, окаймленные рядами деревьев. Настало время выйти на одну из этих улиц и найти подходящую телефонную будку. Хейвелок должен все узнать.

Брэдфорд поднялся и, обходя письменный стол, направился к стулу у стены, на спинку которого были наброшены его пиджак и пальто.

Дверь открылась без стука. Заместитель госсекретаря замер. В дверях, прислонившись к косяку, стоял другой заместитель госсекретаря. Его темную шевелюру ото лба к затылку пересекала полоса седых волос. Это был Пирс.

Он выпрямился и, твердо глядя в глаза Брэдфорду, произнес ровным, подчеркнуто скучным тоном:

— Вы отвратительно выглядите, Эмори. Вы очень устали. Кроме того, вам не хватает опыта. Недостаток опыта в сочетании с усталостью дает весьма неприятный эффект и приводит к ошибкам. Когда беседуешь с подчиненными, не следует забывать предупреждать их о конфиденциальности разговора. Тот молодой человек, что занял место Карпентера, был страшно возбужден сегодня утром.

— Вы убили Карпентера, — прошептал Брэдфорд внезапно севшим голосом. — Он не уходил в отставку, вы его убили.

— Карпентер испытал тяжелое моральное потрясение.

— Боже мой... его жена и дети! Это тоже дело ваших рук!

— Всегда следует планировать свои действия, выстраивать обстоятельства, направлять поступки... Вы сами это прекрасно знаете, не так ли? Господи, да в прошлом вы бы и глазом не моргнули из-за этой истории. Скольких убили вы? До вашего славного обращения в другую веру, хочу я спросить. Я был там, Эмори, и видел, что вы натворили.

— Но вы же добровольно пошли туда...

— И ненавидел каждую секунду своего пребывания там. Меня тошнило от бессмысленных утрат, от количества трупов и лжи. Бесконечной лжи — как из Сайгона, так и из Вашингтона. Вы устроили бойню для мальчишек — с той и с другой стороны.

— Но почему вы? Это же не поддается никакой логике! Почему именно вы?

— Просто потому, что таково мое изначальное предназначение. Мы — по разные стороны баррикад, Эмори, и я верю в правоту своего дела гораздо больше, чем вы — в правоту своего. Это понятно; вы видите, что здесь происходит и ничего не можете изменить. А я не только могу, но и обязательно сделаю это. У человечества есть иной, более привлекательный, чем ваш, путь. И мы выведем на этот путь весь мир.

— Каким образом? Взорвав его? Втянув нас всех в ядерную войну, которой не должно было произойти?

Пирс молча сверлил глазами Брэдфорда.

— Значит, это правда, — ровным голосом произнес он. — Им все-таки удалось...

— Вы не знали... Боже мой!

— Не казнитесь, Эмори, мы были близки к решению. Нам сообщили — мне сообщили — о том, что он сошел с ума и разрабатывает какой-то жуткий план, от которого содрогнется весь мир, а Соединенные Штаты навсегда утратят доверие человечества. Когда все закончится и документы окажутся в наших руках, мы будем способны либо диктовать свои условия, либо повести дело на уничтожение — выбор остается за нами. Однако при любом повороте событий с вашей системой будет покончено. Она будет стерта с лица земли, над которой вы так измывались.

— Вы абсолютно не правы... Это трагическое заблуждение! — У Брэдфорда перехватило горло; он мог говорить только шепотом. — Огромные ошибки — да! Серьезнейшие просчеты в оценках — да!.. Но мы способны взглянуть своим ошибкам и просчетам в лицо. В конечном итоге мы всегда пытаемся их исправить!

— Только тогда, когда вас схватят за руку. Потому что вы боитесь проигрывать, а без этого вам не выиграть никогда!

— Вы думаете, что ответ — в подавлении свободы? Вы полагаете, что, если заткнуть людям рот — их не услышат?

— Там, где не надо, не услышат. Вот вам практический ответ. Вы, впрочем, нас никогда не понимали. Вы читали наши книги, но не улавливали их смысла, вы даже предпочли не обращать внимания на некоторые специфические моменты. Маркс говорил, Ленин подтверждал, но вы не желали слушать. Наша система пребывает в постоянном изменении. Прежде чем изменения прекратятся, будет пройдено несколько фаз. В один прекрасный день мы достигнем полной свободы, не такой, как ваша. Не ложной.

— Вас выкормили с ложечки! Никаких дальнейших изменений? Да люди просто обязаны меняться. Каждый день! В соответствии с погодой... потребностями... новыми рождениями... смертями. Вы не сможете превратить их в автоматы, они не выдержат! Вот что вы не можете понять. Именно вы страшитесь проиграть и не позволяете никому спорить с вами.

— Поговорите с теми, кто вкусил плоды нашего шестидесятилетнего прогресса. С большими учеными, медиками, инженерами... подавляющее большинство их родителей не умели читать.

— Вы выучили детей, но отняли книги.

— Я полагал, что вы умнее. — Пирс отошел на несколько шагов от двери и приблизился к Брэдфорду. — Итак, вы не можете найти его, не так ли? Он произвел на свет свои ядерные проекты и нырнул в подполье. Вам неизвестно, кому он показал результаты своих трудов или даже продал их. Вы в панике.

— Вы тоже не можете его найти. Вы его потеряли.

— Но нам известно, кто он. Мы изучили его привычки, его потребности, его способности. Подобно всем выдающимся умам, он человек сложный, но предсказуемый. Мы его обязательно отыщем. По крайней мере, нам, в отличие от вас, известно, где искать.

— Но он в свое время сбежал от вас, не так ли?

— Под влиянием минуты. Он был не согласен с бюрократами, лишенным воображения начальством, а вовсе не с общими целями государства. Когда он впервые пришел ко мне, я легко мог захватить его, но предпочел этого не делать. Он запросил слишком высокую цену. Понимаете, он верит нам, а не вам, это совершенно ясно, и никогда вам не поверит. Его отец был крепостным крестьянином князя Ворошина. Этот аристократ повесил его только за то, что тот зимой убил кабана, чтобы накормить погибающее от голода семейство. Этот человек ни в коем случае не выступит против нас.

— Кто эти «вы»? В результате событий на Коста-Брава мы поняли, что Москва отрекается от вас. КГБ не имел никакого отношения к убийству на пляже и никогда не санкционировал его.

— Не санкционировано теми, с кем вам приходится иметь дело. Это усталое старичье, приспособленцы. Они утратили перспективу, не видят нашего будущего, нашего высокого предназначения, если угодно. Мы же устремлены вперед. — Пирс окинул взглядом телевизор с видеомагнитофоном и стопку кассет. — Откуда это? Из фильмотек телекомпаний или из архивов? Запечатленные образы, с помощью которых можно установить правду и расследовать преступление. Хорошо придумано, Эмори. — Пирс поднял глаза на Брэдфорда. — А может, Эмори, сюда стоит добавить еще одно "п" — присутствие? Пленки вам скажут все, в отличие от хилых объяснений дипломата, лишь по недоразумению величаемого послом. Он сверится со своими записями и заявит, что в те дни я дал ему превосходные рекомендации, и поклянется, что я присутствовал на заседаниях, Может, вас позабавит, если я скажу, что в кулуарах я частенько беседовал со своими истинными коллегами и советовал обращаться с ним полегче, давать возможность иногда и побеждать. Нет, Эмори, посол был ниспослан мне небесами.

— Нет, меня это совершенно не забавляет. Пирс подошел вплотную к Брэдфорду. Теперь они стояли лицом к лицу.

— Гавличек вернулся, не так ли?

— Кто?

— Мы предпочитаем его настоящее имя. Михаил Гавличек, сын Вацлава, враг народа, названный в честь деда, уроженца Ровно, города по ту сторону Карпат. Вам ведь известно, что Михаил — русское, а вовсе не чешское имя? Впрочем, вы можете и не знать этого, вы слишком мало значения придаете прошлому. При ином повороте событий он сейчас мог находиться на моем месте. Михаил по-настоящему талантливый человек, и очень жаль, что он так жестоко ошибся. Итак, он здесь?

— Я не знаю, о ком вы говорите.

— Бросьте, Эмори. Эта бездарная статья в газете об убийстве в Морнингсайд-Хайтс, неуклюжая попытка госдепа выгородить своего человека. Тот старый еврей кое-что скрывал, не так ли, Эмори? И патологический убийца Гавличек прострелил ему башку в попытке это выяснить. Вы прикрыли его, потому что он узнал о вашей роли и наверняка получил информацию о девушке. Теперь он вам нужен, потому что владеет взрывоопасной для вас информацией. Вы с ним договорились. Вам пришлось рассказать всю правду — иного пути у вас не было. Все это связано с Коста-Брава, не так ли?

— Это вы связаны с Коста-Брава!

— Естественно. Нам нужно было скомпрометировать одного из самых влиятельных людей западного мира. И я хотел убедиться, что все выполнено должным образом. Мы довели дело до конца, у вас же кишка оказалась тонка.

— Но вы же не знали, почему мы начали операцию. Да и сейчас не знаете.

— Неужели, Эмори, вы не видите, что ваши мотивы не имеют для нас никакого значения? Он сходил с ума. Вы своими невероятными претензиями сами подталкивали его к этому. Он был талантливейший человек, который мог работать за десятерых. Я бы назвал это грузинским синдромом, Эмори. Сталин, когда его убивали, уже был бессвязно бормочущим идиотом. От нас требовалось всего-навсего подливать масла в бушующее пламя фантазий Мэттиаса, удовлетворять все его прихоти, поддерживать жалобы и раздувать подозрения... и тем самым поощрять безумие. Потому что это безумие — лучшее свидетельство безумия этой страны.

— Теперь никаких свидетельств не останется. Аннигиляция и полное уничтожение всего живого.

Пирс медленно кивнул головой в знак согласия.

— Да, такой риск есть, но не следует бояться проигрыша.

— Не он, а вы сошли с ума!

— Отнюдь. В этой гибели, в этой катастрофе будете виноваты вы, и только вы. Мнение мирового сообщества, к которому вы так часто взывали, позаботится об этом. Сейчас важно только одно: необходимо найти человека, который в одиночку провел Мэттиаса по пути к безумию, и получить у него документы. Не беспокойтесь о Гавличеке. Ведь, в конце концов, вы, а не мы пожелали объявить его «не подлежащим исправлению».

— Но вы, вы сделали это!

— В тот момент это было необходимо. Сейчас надобность отпала. Теперь он нам поможет. Я не шутил. Он один из самых талантливых оперативников, которые когда-либо работали на вас. У него великолепное чутье. С его опытом и нашими знаниями мы отыщем человека, который поставил на колени ваше правительство.

— Я уже сообщил, что вы из себя представляете, — прошептал Брэдфорд.

— В таком случае за мной бы уже следили от самого аэропорта. А слежки не было. Следовательно, вы никому ничего не успели сказать, потому что сами узнали обо мне всего несколько минут назад. Я занимаю слишком заметный пост, чтобы быть обвиненным без убедительных доказательств человеком вроде вас. Вы совершили в жизни слишком много ошибок и не можете себе позволить еще одну. Этот город не любит вас, мистер заместитель государственного секретаря.

— Хейвелок убьет вас, как только увидит.

— Не сомневаюсь, что он так сделает, если только увидит. Но это, согласитесь, уже его проблема. Мы знаем Гавличека, он же нас — нет; и обо мне он не знает. Это ставит его в весьма невыгодное положение. Мы будем просто следить за ним, не более того.

— Вам ни за что не отыскать его! — Брэдфорд двинулся налево, но Пирс преградил ему путь и прижал к стене.

— Не стоит, Эмори. Вы устали и очень слабы; вы умрете раньше, чем успеете закричать. А что касается поисков Гавличека... Сколько всего у нас стерильных? С первого по семнадцатый? Кто же посмеет не сообщить мне, человеку, способствовавшему стольким перебежчикам, какие из этих убежищ свободны, чтобы я смог поместить туда новый «улов», или, лучше сказать, предстоящий возможный «улов»? Подождите умирать, Эмори. Лучше скажите мне, где этот катастрофический документ. Я полагаю, что в ваших руках только копия. Оригинал висит над вашей головой на очень тонкой нити подобно ядерному дамоклову мечу.

— Документ там, куда вам никогда не добраться.

— Охотно верю, — согласился Пирс. — Но вы-то можете сделать это.

— Ничего не выйдет... можем мы или нет...

— К сожалению, и этому я охотно верю.

Пирс неожиданно вытянул правую руку и обхватил обнаженное предплечье Брэдфорда. Одновременно левой рукой он зажал рот хозяину кабинета и развернул боком к себе. Через несколько мгновений зрачки Брэдфорда расширились, затем его глаза закрылись и из горла раздался приглушенный хрип. Заместитель госсекретаря рухнул на пол, и Пирс отвел руку с зажатой между пальцев иглой. «Крот» подбежал к письменному столу, сдвинул в сторону кассеты и прочитал лежавшее под ними письмо, напечатанное на официальном бланке. Он поднял телефонную трубку, нажал кнопку внешней связи и набрал нужный номер.

— Федеральное бюро расследований, нью-йоркское отделение, — раздался ответ.

— Отделение внутренней безопасности, пожалуйста! Агента Абрамса.

— Абраме слушает, — послышался через несколько секунд мужской голос.

— Надеюсь, ваше путешествие было благополучным?

— Полет прошел гладко, — последовал ответ. — Продолжайте.

— Существует некий Р.Б. Деннинг, исполнительный директор отдела новостей «Всеамериканской телевизионной сети». Он передал пленки из своей фильмотеки в государственный департамент, но совсем не тому человеку. Это психически неуравновешенный тип по имени Брэдфорд, чьи намерения враждебны интересам правительства Соединенных Штатов. В припадке ярости пленки были Брэдфордом уничтожены. Для блага компании в целом Деннингу следует хранить молчание. Государственный департамент весьма сожалеет... приносит свои... et cetera et cetera[489]. Все это весьма срочно.

— Я позвоню ему немедленно и все сообщу, даже если он приканчивает свое второе мартини.

— Можете добавить, что госдеп может решить сократить в будущем свое сотрудничество со «Всеамериканской», так как они направляют свои материалы без должной проверки по существующим официальным каналам. Однако если все станут сотрудничать во благо страны...

— То все будет в порядке, — закончил «памятливый путешественник» из Нью-Йорка. — Я все понял.

Пирс положил трубку, подошел к телевизору и аккуратно откатил его к стене. Надо распорядиться, чтобы видеомагнитофон унесли в какой-нибудь другой кабинет. От пленок не останется и следа; ничего нельзя будет доказать.

* * *

Не было ни вопля ужаса, ни крика протеста, ни проклятья богам; был всего лишь звон разбившегося стекла в огромном окне седьмого этажа и стремительное падение тела.

Те, кто видел Брэдфорда утром, сказали, что он был вне себя и, видимо, поступил так, как и должен был поступить — в последнем приступе отчаяния решив разом покончить со всем, что его мучило. Он больше не имел сил бороться с собой. Все знали, что он так и не смог до конца избавиться от душевных терзаний конца шестидесятых годов. Он принадлежал к тому поколению, чье время ушло. И он так и не смог осмыслить той роли, которую сам сыграл для ускорения этого ухода. Существо дела ускользало от него и, в конце концов, он остался лишь шепотом в тени, шепотом, беспокоившим некоторых, но оставляющим равнодушными большинство. Это большинство видело его бессилие изменить что-то.

Такие мысли появились в некоторых вечерних изданиях. Тон некрологов колебался от теплого до ледяного в зависимости от того, под какими знаменами выступали редакции газет. Обращал на себя внимание тот факт, что все публикации отличались краткостью; по-настоящему его смерть никого не взволновала. Непоследовательность не шла ни в какое сравнение с наиболее обожаемым прессой грехом — твердолобостью. Кто меняет позиции — тот слабак. Нам нужен либо Иисус, либо ковбой с квадратной челюстью. Скажите, кто способен вместить в себе обоих?

Заместитель государственного секретаря Эмори Брэдфорд, убежденный ястреб, превратившийся в страстного голубя, умер. Умер. Разумеется, покончив с собой.

В его кабинете каким-то образом оказался видеомагнитофон — совершенно неуместный для серьезного политика. Оказалось, что его доставили не туда. Сотрудники из Г-12 на третьем этаже подтвердили свой запрос на видео. Телевизор так и остался стоять у стены. По всей видимости, им никогда не пользовались.