— Ты не мог предотвратить этого, — твердо произнесла Дженна, остановившись перед письменным столом Хейвелока. — Тебе не разрешили появляться в государственном департаменте, и ты с этим согласился. Если «крот» тебя увидит, то либо тихо убьет тебя и останется на своем месте, либо испугается и рванет в Москву. Ты хочешь поймать его, а твое появление — лучший способ помешать этому.

— Может, я и не смог бы предотвратить, но смог бы сделать так, чтобы его смерть, да и жизнь оказались более осмысленными. Он хотел мне все рассказать, но я приказал ему молчать. Эмори сказал, что мой телефон так же стерилен, как и дом, но я не согласился.

— Нет, ты ответил не так. Ты сказал, что его телефон, его кабинет могут оказаться не стерильными. И это вполне логично, учитывая твой многолетний опыт. И я до сих пор уверен, что в госдепе сидит какой-нибудь «памятливый», который мог поставить «жучки» в его кабинете.

— Ты знаешь, что лет тридцать назад одному параноику по фамилии Маккарти тоже повсюду чудились вражеские агенты. Он чуть не разрушил страну и восстановил всех против всех при помощи страха и ненависти.

— Может, он тоже был из «памятливых». Кто мог сделать это лучше?

— Вполне вероятно. «Памятливый» является «абсолютным патриотом». Он от всех постоянно требует клятв верности, потому что сам не испытывает угрызений совести, когда ставит подпись под присягой.

— Так вот кого тебе следует искать, Михаил. Тотального патриота, человека с абсолютно незапятнанным прошлым. Он и окажется «кротом».

— Если бы мне удалось узнать, чего ждал Брэдфорд вчера утром, мы бы вышли на нужного человека. Эмори сказал, что будет знать точно ближе к полудню. Это означает, что он ждал доказательств того, что некто не был там, где он должен был бы быть. Охрана на входе говорит, что пакет поступил в 12:25. Никто не знал, что в нем находилось. И само собой разумеется, потом никакого пакета в кабинете Брэдфорда не оказалось.

— Что, разве на нем не было ни обратного адреса, ни названия компании?

— Если и были, то никто на это не обратил внимания. Пакет был доставлен с курьером.

— Надо проверить компании, которые занимаются доставкой. Наверняка кто-нибудь да запомнил цвет униформы. Это сузит сферу поиска.

— Это был не обычный курьер. Это была женщина в твидовом жакете с меховым воротничком, на вахте запомнили лишь то, что она выглядела слишком тонно для простого рассыльного.

— Тонно?

— Привлекательно, с правильной речью, очень четкая. Это и есть тонность.

— Чья-нибудь секретарша.

— Да. Но чья? К кому мог Брэдфорд обратиться за такого рода доказательствами?

— Каков был размер и внешний вид пакета?

— Вахтер, который принимал пакет, сказал, что это был большой плотный конверт, довольно толстый и с заметной выпуклостью внизу. Бумаги и что-то еще.

— Бумаги? — переспросила Дженна. — Может, газеты? Не мог ли он обратиться в редакцию газеты?

— Конечно, мог. Вырезки четырехмесячной давности, в которых описывается событие или события, произошедшие в то время. Но он мог также получить документы из ЦРУ (у него там были друзья), что-нибудь из твоего досье или из материалов по Коста-Брава... Нечто, ускользнувшее от нашего внимания. Не исключено, что он проверял больницы, лыжные курорты, маленькие городские общины, дела о разводах, произведенных in absentia[490], бронирование мест на курортах Карибского моря, подписи на счетах ресторанов, показания метрдотелей или пляжных смотрителей — для всех них хорошая память — источник заработка. Все возможно, потому что именно эти варианты упоминаются здесь. — Майкл указал на стопы документов, лежащих перед ним на столе. — Имеются десятки иных возможностей, до которых мы еще просто не додумались. — Хейвелок откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. — Объект наших поисков, Дженна, великолепен. Это человек-невидимка.

— Тогда ищи кого-нибудь другого.

— Я это и делаю. Доктор из Мэриленда. Самый уважаемый врач графства Тэлбот.

— Михаил!

— Да?

— До этого... ты читал документы, связанные с твоим пребыванием в клинике. После Коста-Брава.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела, как ты время от времени закрывал глаза. Те страницы были для тебя нелегким чтением.

— Очень нелегким.

— Ты узнал что-нибудь новое?

— Нет. Ничего, кроме описания твоей казни и моей реакции на событие. Абсолютно ничего.

— А можно мне прочитать?

— Видит Бог, я искал причину отказать тебе. Но не нашел.

— Если ты не хочешь, то это вполне достаточная причина.

— Нет, это не годится. Ты была той, кого там убивали, и имеешь право знать. — Майкл выдвинул правый ящик стола и вытащил из него толстый конверт с черной полосой. Он протянул его Дженне. На мгновение их глаза встретились. — Мне здесь нечем гордиться, — произнес Хейвелок. — Мне предстоит носить это в себе до конца дней. Теперь я знаю, что это такое.

— Мы станем помогать друг другу... до самого конца наших дней. Ведь я тоже им поверила.

Дженна с конвертом в руках присела на диван и вынула первую папку с чувством прикосновения к чему-то страшному и в то же время священному. Откинувшись на спинку, она начала читать.

Хейвелок словно застыл, не в силах сосредоточиться на своем. Строчки лежащих перед ним документов плыли перед глазами. Пока Дженна читала, он вновь переживал ту страшную ночь. Кошмарные образы замелькали в сознании, причиняя почти физическую боль. Перед ней сейчас открывались тайники его сознания, обнаженные чувства и эмоции, вскрытые с помощью психотропных препаратов. Это было похоже на смерть, и теперь она переживала это так же, как он в свое время — ее гибель на берегу.

Те фразы-выкрики вновь встали в его памяти. Теперь и она слышала их — это можно было понять по тому, как она время от времени прикрывала глаза, судорожно вздыхала, как постепенно у нее начали дрожать руки. Дженна отложила последнюю папку. Он почувствовал на себе ее взгляд, но не смог ответить ей тем же. В ушах по-прежнему бился собственный крик — нестерпимый вопль о жестокой и непростительной ошибке. О предательстве.

«Уходи быстрее! Умри скорее! Исчезни из моей жизни! Ты никогда не принадлежала мне! Ты оказалась ложью, и я любил эту ложь, но ты никогда не была частью меня!.. Как ты могла оказаться тем, чем есть, и как могла быть той, которой казалась? Почему ты так с нами поступила? Со мной! Ты была все, что у меня оставалось, и вот теперь ты бросила меня в ад! Умри! Исчезни!.. Нет! Ради всего святого, позволь мне умереть вместе с тобой! Я хочу умереть... но я умру не из-за тебя! Я умру ради себя, для себя! Только не для тебя. Ты пришла ко мне, но пришла как шлюха, и я взял шлюху... и поверил шлюхе! Грязной подлой шлюхе!.. О Боже! Она ранена! Еще раз! Беги же к ней! Помоги ей!.. Ни за что! Все кончено! Все кончено и стало историей. Больше я не услышу лжи. Господи, она ползет, ползет по песку как подстреленное, истекающее кровью животное. Она еще жива. Беги! Помоги! Прекрати ее последние муки пулей. Ты обязан сделать это! Нет!.. Она умерла. Она больше не шевелится. Кровь... Кровь на руках... На голове. Она умерла, и часть меня умерла вместе с ней. Все кануло в прошлое, как и первые дни нашего знакомства... О Боже, они утаскивают ее. Утаскивают, словно убитое дикое животное. Кто это? Кто эти люди? Не видел ли я их фотографии... досье... Теперь все не имеет значения. Понимают ли они, что сотворили? И она поняла? Убийца, гадина, шлюха!.. Та, которую я когда-то любил. Теперь все ушло в историю. Убийца ушла... так же, как и любовь. Выжил всего лишь один глупец».

Дженна собрала бумаги, сложила их на журнальный столик и повернулась к нему. В глазах у нее были слезы.

— Столько любви и одновременно столько ненависти. Ненависть ко мне и к себе. Мне не пришлось пережить то, что пережил ты. Сначала у меня было только удивление; жертвой, наверное, быть легче. Но потом удивление прошло, я всерьез разозлилась и тогда почувствовала примерно то же, что и ты. Я так тебя ненавидела и в то же время презирала себя за эту ненависть. Я не могла забыть твоей любви, потому что чувствовала ее искренность. Она не могла быть фальшивой, во всяком случае, не в такой степени, не целиком. Но на границе и потом на аэродроме Коль-де-Мулине, когда я решила, что ты явился, чтобы наконец расправиться со мной, я уже была в ярости. Я видела твою жестокость по отношению к той женщине на причале в Чивитавеккия. Я смотрела на тебя в иллюминатор самолета — если есть Бог, то пусть он простит меня — как на врага. Мой любимый стал моим врагом.

— Я помню, — откликнулся Майкл. — Я видел твои глаза, в них была одна холодная ненависть. Я пытался докричаться до тебя, надеялся объяснить, но ты не могла услышать меня. Я сам себя не слышал в этом реве моторов. Но твои глаза в ту ночь показались мне страшнее любого оружия. Еще раз такого мне не выдержать, хотя мне кажется, что этот взгляд будет преследовать меня всегда.

— Только в воспоминаниях, Михаил.

Зазвонил телефон. Они молча смотрели друг на друга. Наконец Майкл сделал усилие над собой и снял трубку.

— Да?

— Хейвелок?

— Да, господин президент.

— К вам поступила информация об Эмори? — менее энергично, чем всегда, устало и чуть печально спросил Беркуист.

— Совсем не в той степени, которая мне необходима.

— Вам нужен связник. Я подберу кого-нибудь здесь в Белом доме. Это будет человек, облеченный достаточной властью и которому я могу доверять. Придется принять его в нашу компанию, но здесь ничего не попишешь. Брэдфорда нет, а вам потребуется канал связи.

— Пока не надо, сэр. И во всяком случае, пусть это будет человек не из Белого дома.

После паузы Беркуист поинтересовался:

— Из-за того, что вам сказал в Афинах Ростов?

— Не исключено. Шансов на это немного, но я предпочел бы не рисковать. Во всяком случае — не сейчас.

— Вы ему верите?

— При всем уважении к вам, господин президент. Ростов — единственный человек, который говорил мне правду. С самого начала.

— Но с какой это стати он вдруг так разоткровенничался?

— Этого я не знаю. С другой стороны, почему он направил ту шифровку в Консоп? В обоих случаях информация была настолько нетривиальна, что неизбежно привлекла наше внимание. А это самое главное, когда вы желаете послать кому-то сигнал.

— Эдисон Брукс сказал почти то же самое.

— Он говорил как дипломат и был прав. Военная контрразведка не представляет интересы Москвы.

— Понимаю. Брэдфорд... — Президент сделал паузу, как бы неожиданно вспомнив, что говорит о покойнике. — Брэдфорд объяснил мне это вчера. Значит, вы действительно уверены в том, что в Белом доме действует советский агент?

— Я уже сказал, что полной уверенности у меня нет. Но он может или, более вероятно, мог действовать там. Не думаю, что Ростов сказал бы об этом, не имея никаких доказательств. Он искал дополнительные подтверждения. Правда в нашем деле нередко оказывается полезной; он убедился в этом, когда речь зашла о событиях на Коста-Брава. Поймите меня, мы не имеем права рисковать.

— Хорошо. Но как вы в таком случае намерены действовать? Вы же не можете расхаживать кругом и допрашивать людей.

— Нет. Но я могу расспрашивать их, оставаясь невидимым. Если дело хорошо организовать, я смогу воспользоваться телефоном. Я знаю, что спрашивать и на что обращать внимание в ответах. Из этих предварительных разговоров я узнаю, с кем необходимо встретиться и установить контакты... У меня есть опыт такого рода, господин президент.

— Последнее вы могли бы и не говорить. Что значит... хорошо организовать?

— Снабдите меня новым именем, званием советника — помощника президента или чем-нибудь в этом роде. Ведь Овальный кабинет иногда тайно проводит собственные расследования по определенным делам, не так ли?

— Очень часто. Для этой цели я располагаю специальным штатом сотрудников, а расследования не обязательно проводятся в тайне. Каждую неделю в Белый дом поступают сотни записок и докладов. Их следует оценить, опросить экспертов, уточнить цифры. Без этих процедур невозможно принять ответственное решение. В распоряжении Линкольна было всего двое молодых людей, которые заботились обо всем, включая подготовку проектов писем. Теперь же у вас десятки советников, и помощников советников, и секретарей помощников советников... при всем этом они едва справляются с половиной необходимого объема работы. Я согласен.

— Что происходит, если у кого-то возникают сомнения, когда ему звонит советник или помощник советника? Я имею в виду сомнения в полномочиях звонящего.

— Такое происходит часто, особенно в работе с Пентагоном. Это решается просто. Сомневающегося просят позвонить на коммутатор Белого дома и попросить соединить его с помощником или его секретариатом. Это всех устраивает.

— Меня тоже, — согласился Майкл. — Нельзя ли подсоединить здешний телефон к линии в Белом доме, внести меня в список и дать мне соответствующий добавочный номер?

— Хейвелок, одна из самых экзотических привилегий, которые имеет президент и его приближенные — собственная линия связи, нашпигованная электронными штучками. Эта линия — в моем полном распоряжении. В течение часа ваше имя будет внесено в список, а телефон подключен к коммутатору. Какое имя вы хотели бы использовать?

— Выбор за вами, сэр. Я ненароком могу продублировать имя уже существующего человека.

— Я вам перезвоню.

— Господин президент, еще один вопрос.

— Да?

— Мне нужна еще одна вещь, которая, боюсь, отсутствует в вашем лексиконе. Смысловое прикрытие.

— Вы угадали. Что это значит?

— На тот случай, если кто-то позвонит в Белый дом и пожелает уточнить, чем я занимаюсь, там должен быть человек, который мог бы сообщить нужные сведения.

В Вашингтоне вновь возникла пауза. Помолчав, Беркуист задумчиво произнес:

— Вы были правы там, на острове Пул. Из слов можно понять лишь то, что они означают, не так ли? Итак, вам нужен человек, который мог бы объяснить смысл вашей деятельности в той должности, которую вы якобы занимаете.

— Абсолютно точно, сэр.

— Я перезвоню.

— Могу ли я внести предложение? — поспешно произнес Майкл.

— Какое?

— В течение последующих нескольких дней (если у нас есть эти дни) некто обратится к кому-то в Белом доме и спросит, где расположен мой кабинет. Кто бы это ни был, он или она, задержите этого человека. Это на шаг приблизит нас к решению задачи.

— Если такое случится, — в сердцах заявил Беркуист, — то сельский парень из Миннесоты придушит его собственными руками раньше, чем вам удастся с ним поговорить. Кем бы он ни был.

— Надеюсь, вы не сделаете этого, господин президент.

— Так же как и не собираюсь наносить превентивный ядерный удар по Ленинграду. Перезвоню.

Хейвелок положил трубку и оглянулся на Дженну.

— Пора сокращать наш список имен. Звонить начинаем через час.

* * *

— Ваша фамилия — Кросс. Роберт Кросс. Ваша должность — специальный помощник президента. Все запросы о вашем статусе и функциях будут адресоваться миссис Хауэлл, советнику по кадрам Белого дома. Ей скажут, как поступать.

— Как насчет кабинета?

— Есть и кабинет.

— Где?

— У вас имеется не только кабинет, но и персональный помощник. Помещение расположено в особо охраняемом восточном крыле. Чтобы попасть туда, необходимо иметь ключ от главного коридора. Ваш помощник получил четкое указание задерживать каждого, кто проявит интерес к мистеру Кроссу. Он — сотрудник Секретной службы. Он немедленно поставит вас в известность, а если кто-то появится и спросит о вас, то любопытствующего доставит под охраной в Фейрфакс. Как я понял, вы хотели именно этого.

— Да. А как насчет остальных сотрудников в восточном крыле? Не слишком ли они любопытны?

— Вряд ли. В основном там все работают на временной основе, каждый тихо трудится по своей проблеме. Кроме того, любопытство не поощряется. Но если оно вдруг проявится, ваш помощник окажется на месте.

— Все выглядит замечательно.

— Надеюсь. С чего вы намерены начать?.. Эмори показал мне составленный вами список и заверил, что сегодня утром вы все получите. Вы получили?

— Да, все. В первую очередь — секретарша Брэдфорда, потом — врач из Мэриленда. Смерть Маккензи.

— Но с ним разобрались всесторонне, — сказал Беркуист. — Обстоятельства позволили нам привлечь к расследованию Центральное разведывательное управление. Люди оттуда были очень напористы. Что вы рассчитываете найти?

— Пока не знаю, не уверен. Наверное, того, кого сейчас уже там нет. Исполнителя.

— Я даже не пытаюсь понять, что вы хотите этим сказать.

— Не исключено, что в одном вопросе мне понадобится ваше прямое вмешательство. Вы ранее заметили, что Пентагон частенько артачится, когда у сотрудников Белого дома возникают к нему вопросы.

— Это случается с людьми в мундирах. Увы, в Белом доме их не носят. Полагаю, вы намекаете на Комитет ядерного планирования. Я видел их в вашем перечне.

— Да.

— Они весьма щепетильны. Правда, надо признать — не без оснований.

— Я должен побеседовать с каждым членом всех трех групп. Это пятнадцать офицеров высокого ранга. Не могли бы вы переговорить с председателем и сказать, что вы надеетесь на сотрудничество с их стороны. Не в области, связанной с абсолютными секретами, а, скажем, в сфере оценок динамики развития.

— Опять непонятная мне фраза.

— Здесь все сказано, господин президент. Такая постановка вопроса позволит нам привлечь к работе имя Мэттиаса.

— Хорошо, — медленно процедил Беркуист. — Я возложу ответственность за просьбу на великого человека. Хотя это вовсе не в его характере, но на сей раз он вряд ли будет способен опровергнуть меня. Я попрошу моего советника по военным вопросам передать, что государственный секретарь желает, чтобы Комитет представил в Овальный кабинет детальный доклад о состоянии дел и о ходе развития обстановки. Простая служебная записка с распоряжением о сотрудничестве, но одновременно с сохранением чрезвычайной секретности... Они заявят, что здесь имеется противоречие, они не могут выполнить первое, не нарушив второго.

— Скажите им, пусть ошибутся в сторону нарушения секретности. Доклад так или иначе предназначается только для ваших глаз.

— Что еще?

— История болезни Мэттиаса. У психиатров. Брэдфорд обещал доставить ее мне.

— Завтра я направляюсь в Кэмп-Дэвид. Я заверну по дороге на Пул и привезу то, что вам надо.

— И последнее. Миссис Хауэлл должна сообщить в Службу безопасности, если кто-либо обратится к ней по поводу Моей персоны... что ей еще известно о деле?

— Только то, что вы работаете по специальному заданию президента.

— Не могли бы мы внести здесь кое-какие изменения?

— Какие именно?

— Пусть это будет не специальное задание, а самая рутинная работа. Исследование старых протоколов совещаний, заседаний Белого дома...

— Мы постоянно этим занимаемся. В основном это политический анализ. Какие аргументы приводились в защиту той или иной позиции или почему некий сенатор облаял нас и что следует предпринять, чтобы в будущем он так не поступал.

— Поместите меня в эту группу.

— Вы — в ней. Желаю удачи... правда, вам потребуется больше, чем удача. Миру нужна не просто удача. Временами мне кажется, что только чудо позволит прожить нам еще неделю... Держите меня в курсе дела. Я дал распоряжение соединять меня с мистером Кроссом в любое время.

* * *

Секретарь Брэдфорда, некая Элизабет Эндрюс сидела дома. Сенсационная гибель ее босса вызвала у нее сильнейший эмоциональный шок. Огромное число представителей прессы одолели ее телефонными звонками. Она пересказывала утренние события спокойно и печально до тех пор, пока не позвонила одна специалистка по сплетням. Отметив серию неудачных браков Брэдфорда, она намеком поинтересовалась возможными сексуальными затруднениями погибшего.

— Извращенная сука! — только и смогла вымолвить Элизабет, в сердцах швырнув трубку.

Хейвелок позвонил двадцать минут спустя, и Элизабет Эндрюс была не расположена пересказывать всю историю в очередной раз. Он предложил ей позвонить ему в Белый дом, как только она почувствует себя несколько лучше. Идея сработала превосходно. Телефон в Фейрфаксе зазвонил ровно через шесть минут после того, как Хейвелок повесил трубку.

— Простите меня, мистер Кросс. Но это были трудные часы, а некоторые репортеры ужасно назойливы.

— Я буду по возможности краток.

Она описала все утро, начиная с неожиданного появления Брэдфорда из своего кабинета вскоре после ее прихода на службу.

— Он выглядел просто ужасно. Совершенно очевидно, что он всю ночь не сомкнул глаз и был измотан. Но не только это. Там было что-то еще. Он был заряжен какой-то маниакальной энергией, казался страшно возбужденным. Мне не раз доводилось видеть его в таком состоянии, но вчера все было по-иному. Он даже говорил громче, чем обычно.

— Это могло быть следствием усталости, — предположил Хейвелок. — Она частенько проявляется таким образом. Человек старается компенсировать свою слабость.

— Возможно. Но я так не думаю. Я понимаю, это звучит ужасно, но было похоже... что он решился... Конечно, ужасно так думать, но это, увы, — правда. Казалось, что он даже веселится в ожидании момента, когда все должно произойти. Это страшно, но незадолго до десяти он вышел из здания, сказав, что всего на несколько минут. До сих пор в моих глазах стоит картина: он с тротуара смотрит вверх на свое окно... думая, думая про себя. Да, это так и было.

— Не допускаете ли вы иной трактовки? Может, он вышел, чтобы встретиться с кем-то?

— Нет, не думаю. Я спросила, где мне найти его в случае срочного звонка, и мистер Брэдфорд ответил, что он отправляется подышать свежим воздухом.

— Он не говорил, с какой целью провел на работе всю ночь?

— Сказал, что он работает по проблеме, сроки решения которой давно истекли. Недавно ему пришлось немало поездить...

— Организацией его поездок занимались вы? — прервал ее Хейвелок.

— Нет. Обычно он все делал самостоятельно. Как вы, наверное, знаете, он часто... брал с собой кого-нибудь. Он был в разводе, и не первый раз. Он был очень замкнутым человеком. И таким несчастным.

— Почему вы так считаете?

Элизабет Эндрюс помолчала немного и произнесла решительно:

— Эмори Брэдфорд был блестящей личностью, но они на него не обращали внимания. Он в свое время пользовался в этом городе огромным влиянием. Это продолжалось до тех пор, пока он не сказал правду так, как он ее видел. Как только смолкли овации, все тут же отвернулись от него.

— Вы, очевидно, с ним давно работаете?

— Очень давно. Все это происходило на моих глазах.

— Не могли бы вы привести пример того, как от него отвернулись?

— Пожалуйста. Начать с того, что его фактически отстранили от всех дел, хотя его опыт и знания могли бы принести большую пользу. Он постоянно писал пояснительные записки, в которых пытался помочь влиятельным людям — сенаторам, конгрессменам, министрам и так далее увидеть их глупые ошибки, сделанные во время интервью или на пресс-конференциях. Ни один из них не ответил ему, не поблагодарил за советы. Во всяком случае, я не знаю о таком, хотя мне положено знать. Он всегда просматривал утренние телевизионные программы, в которых случаются самые крупные ляпы (этим он, кстати, занимался и вчера) и диктовал мне записки. Он называл их «пояснения». Все эти записки были по тону мягкими, даже добрыми, в них никогда не содержалось ничего обидного. Ими наверняка пользовались, но никогда — ни слова благодарности.

— Вчера утром он смотрел телевизор?

— Недолго... до того как это случилось. По крайней мере, телевизор был придвинут к его столу. Он отодвинул его к стене... перед тем, как это произошло. До самого конца он не смог избавиться от этой привычки. Он хотел, чтобы люди были лучше, чем они есть, он желал, чтобы наше правительство работало лучше.

— Не осталось ли на столе заметок, которые могли бы сказать, что именно он смотрел?

— Нет, ничего. Это был как бы его последний жест. Он оставил этот мир в большем порядке, чем нашел его. Мне ни разу не доводилось видеть его письменный стол таким чистым.

— Еще бы.

— Простите, я не поняла?

— Ничего. Я только выразил свое согласие с вами... Мне известно, что вы ушли на ленч, но не было ли поблизости от его дверей других людей, которые могли бы увидеть кого-либо входящим в его кабинет или выходящим из него?

— Полиция уже выясняла это, мистер Кросс. Там всегда крутится множество людей; мы ходим на ленч в разное время, в зависимости от обстоятельств, но никто не заметил ничего необычного. Правда, в нашей секции в это время было довольно пусто. В час тридцать происходило собрание секретарей, и большинство из нас...

— Кто созывал собрание, мисс Эндрюс?

— Председатель нашей организации. Они у нас меняются ежемесячно. Правда, ничего не было, а когда его спросили, он сказал, что произошло какое-то недоразумение. Но мы посидели некоторое время, попили кофе...

— Вы получили письменное извещение о собрании?

— Нет, об этом с утра просто начали говорить. Так бывает достаточно часто, самое обычное дело.

— Огромное спасибо, вы нам очень помогли.

— Какая потеря, мистер Кросс. Какая ужасная потеря.

— Да, я понимаю. Прощайте. — Хейвелок положил трубку и произнес, глядя на телефон: — Наш соперник великолепен. Опять краска, превращающая его в невидимку.

Она не смогла тебе ничего сказать?

— Наоборот. Брэдфорд прислушался к моему совету. Он выходил на улицу, чтобы позвонить туда, куда ему надо было. Номер, который он набрал, никто никогда не узнает.

— И больше ничего?

— Может, и еще кое-что, — помрачнев, задумчиво произнес Майкл. — Посмотри, нельзя ли найти здесь вчерашнюю газету. Мне надо знать имена всех ответственных сотрудников госдепа, которые давали интервью утренним телевизионным программам. Последнее, что делал Брэдфорд — смотрел телевизор. Здесь какая-то аномалия.

Дженна нашла газету. Ни один из сотрудников государственного департамента не появлялся тем утром на телевизионных экранах.