Его официальное наименование было «Стерильный дом номер пять», но все его называли проще — Пятый стерильный. Дом расположился в десяти милях к югу от Александрии в сельской местности графства Фейрфакс. Вначале это было поместье, владелец которого разводил лошадей, затем его купила пожилая пара состоятельных пенсионеров, которые на самом деле являлись доверенными лицами правительства Соединенных Штатов. Это были весьма подходящие «владельцы», так как большую часть своей сознательной жизни они проработали в Министерстве иностранных дел. Им пришлось служить во многих посольствах, в разных должностях, однако на самом деле они были крупнейшими специалистами по дешифровке в разведывательной службе США. Разработанная для них легенда не отличалась замысловатостью: он представлялся банкиром, специалистом по инвестициям, прожившим в Европе несколько десятков лет. Это было вполне приемлемо для живущих в достаточном отдалении богатых соседей и объясняло появление лимузинов, частенько сворачивающих с сельской дороги на аллею, ведущую к дому. Хозяева, как правило, не общались со своими «гостями», если в этом не было необходимости, и проводили время в северном крыле дома, имеющем отдельный вход и все необходимые удобства.

Пятый стерильный тоже был своего рода перевалочной базой, но предназначался для людей, способных принести Соединенным Штатам гораздо больше пользы, чем беглецы, проходящие через Мейзон-Фоллз в Пенсильвании. В течение нескольких лет он повидал немало ценных перебежчиков. Именно здесь они проходили проверку и делились своей информацией. Ученые, дипломаты, шпионы, военные — все в свое время прошли через Пятый стерильный. Дом предназначался и для тех, кто, по мнению Вашингтона, мог помочь стране в периоды отдельных кризисов. Хейвелок и Дженна прибыли туда на неприметном правительственном автомобиле в двадцать минут пятого. Брэдфорд уже ждал их.

На взаимные обвинения времени ушло немного, в переборе прошлых ошибок не было никакого смысла. Брэдфорд переговорил с президентом и понял, что потребуются «еще два стула». В Пятом стерильном они расположились в кабинете «хозяина», небольшой комнате, обставленной в соответствии со вкусом сельского эсквайра. Софа, глубокие мягкие кресла, кожа, бронза, дорогое дерево — в полной гармонии одно с другим. По стенам были развешаны сувениры и фотографии, из которых нельзя было почерпнуть какой-либо информации. Рядом с софой на массивном деревянном столике разместился серебряный полное с батареей бутылок, стаканами различной формы и ведерком со льдом. Хейвелок приготовил себе и Дженне по коктейлю, Брэдфорд отказался.

— Что вы рассказали мисс Каррас? — поинтересовался заместитель государственного секретаря.

— Все, что узнал на острове Пул.

— Не знаю, что сказать... и что думать, — откликнулась Дженна. — Я просто поражена и шокирована всем этим.

— Верное замечание, — согласился Брэдфорд.

— Теперь же я хочу, — сказал Майкл, обходя с бокалами в руках вокруг софы и усаживаясь рядом с Дженной, — чтобы вы рассказали мне все, что вам известно, назвали имена всех связанных с делом — пусть даже совсем отдаленно. Рассказывайте с самого начала. Не важно сколько времени это займет, мы можем провести здесь хоть целую ночь. По ходу рассказа я стану задавать вопросы, делать заметки, а когда закончите, я передам вам список того, что мне будет необходимо.

Через четыре минуты Майкл задал свой первый вопрос:

— Маккензи? Из ЦРУ? Тайные операции. Один из лучших в Лэнгли.

— Мне сказали — самый лучший.

— Он, следовательно, организовал Коста-Брава?

— Да.

— Он был тем вторым свидетелем, который доставил для анализа окровавленную одежду?

— Я как раз собирался...

— Скажите, — прервал его Хейвелок. — Это он умер от инфаркта или от коронарной недостаточности — в Чесапикском заливе?

— Да, на своей яхте.

— Производилось ли расследование? Вскрытие?

— Формально нет, но ответ тем не менее будет «да».

— Как это понимать?

— Когда имеешь дело с таким человеком, как он, опасно способствовать возникновению слухов. Доктор охотно сотрудничал с нами, и его тщательно допросили. Это, кстати, весьма известный и всеми уважаемый медик. Он и наши люди изучили рентгеновские снимки. Нет сомнения в том, что произошло значительное кровоизлияние. — Брэдфорд понизил голос и продолжил: — У нас, как только мы узнали о его смерти, возникли неприятные мысли. Поэтому мы постарались ничего не упустить.

— Благодарю вас, — сказал Хейвелок, делая заметку в блокноте. — Продолжайте, пожалуйста.

Дженна поставила свой стакан на журнальный столик и спросила:

— Маккензи — тот самый человек, которого я видела вместе с вами в отеле в Барселоне?

— Да, это была его операция.

— Он был зол. У него были злые глаза, не озабоченные, а именно злые.

— Что же, у него такая недобрая работа.

— Он сломал двери моего номера, ворвался с револьвером в руке.

— Человек беспокоился, мы оба беспокоились. Если бы вы, мисс Каррас, спустились вниз или оставались в вашей комнате...

— Продолжайте, пожалуйста, — прервал его Майкл.

По мере дальнейшего рассказа Брэдфорда они по очереди задавали все новые и новые вопросы, уточняя детали. Уже через час Брэдфорд понял, что у Дженны Каррас острый ум, с которым надо считаться, и что она обладает громадным опытом. Дженне удавалось наводящими вопросами докопаться до многих не замеченных ранее нюансов.

Брэдфорд дошел до той ночи, когда были убиты три стратега, а аноним, пользуясь секретным кодом «Двусмысленность», позвонил в Рим и объявил Хейвелока «не подлежащим исправлению». Заместитель госсекретаря тщательно обрисовал все подробности своего расследования персонала секции "Л" на пятом этаже здания госдепа. Ни один из сотрудников, он уверен, не мог воспользоваться этим кодом.

— Потому что все совещания и конференции были, как ты, говоришь, — взглянула Дженна на Майкла, — «Potvrdit»?

— Подтверждены, — согласился Хейвелок. — Внесены в официальные документы.

— Да, подтверждены формально. — Она повернулась к Брэдфорду. — И поэтому вы исключаете этих людей?

— Никто из них не покидал конференции или совещания на срок, достаточный для того, чтобы по защищенному каналу связаться с Римом.

— Простите меня, — вмешалась Дженна, — но вы не исключаете возможность того, что у этой «Двусмысленности» могли быть сообщники? Люди, которые солгали, чтобы прикрыть его?

— Я даже не хочу думать об этом, — произнес заместитель госсекретаря. — При всем разнообразии этих людей я убежден, что это невозможно в принципе. Почти всех я знаю лично, многих — не один десяток лет.

— Но тем не менее...

— "Памятливые", — бросил по-чешски Хейвелок.

— Почему бы и нет? Весьма возможно, — ответила на том же языке Дженна.

— О чем вы? — поинтересовался Брэдфорд.

— Мы ссорились, — сказала Дженна. — Прошу извинить. Я думала...

— Она думала, что здесь есть над чем подумать. А я ответил, что нечего зря ломать голову. Продолжайте, пожалуйста.

Дженна взглянула на Хейвелока и потянулась за стаканом. Заместитель госсекретаря говорил без малого четыре часа и половину этого времени он отвечал на вопросы, уточняя детали. Элегантный кабинет стал напоминать тихий, но полный напряжения зал суда. Брэдфорд выступал в качестве свидетеля со стороны обвиняемого, неохотно дающего показания двум беспощадным, въедливым обвинителям.

— Как вы решили поступить с делом Хандельмана?

— Убийство останется нераскрытым. Президент прочитал мне по телефону то, что вы написали. Это невероятно... я имею в виду Хандельмана. А вы не могли ошибиться?

— У него были револьвер и нож. Никакой ошибки.

— Беркуист говорил, что у вас, видимо, должен был быть чрезвычайный мотив для убийства.

— Как ни странно, но я вовсе не собирался его убивать. Я хотел, чтобы он жил в страхе до конца своих дней. Он сам напал на меня. Намерены ли вы открыть правду о нем?

— Президент считает — нет. Какой цели это может служить? Он говорит, что евреи и без того сильно страдали, пусть все останется как есть.

— Еще одна вынужденная ложь?

— Не вынужденная, а милосердная, как мне кажется.

— Когоутек? И его ферма в Мейзон-Фоллз?

— Он арестован.

— А какова судьба его клиентов?

— Каждый случай будет рассмотрен индивидуально и последует соответствующее решение — милосердие, конечно.

Хейвелок перелистал записную книжку со своими заметками, положил ее на журнальный столик и взял свой пустой стакан. Он взглянул на Дженну, та отрицательно покачала головой. Майкл поднялся, обошел софу и налил себе еще.

— Позвольте мне попытаться суммировать, — спокойно начал он. — «Двусмысленность» обретается где-то на пятом этаже госдепа. Он там находится, вероятно, уже много лет, передавая в Москву все, что попадает ему в руки. — Майкл замолчал и подошел к окну. Аккуратный пейзаж за окном был искусно подсвечен скрытыми лампами. — Мэттиас встречался с этим самым Парсифалем; они вместе создавали эти невероятные, а правильнее сказать, эти немыслимые договоры. — Он резко отвернулся от окна и взглянул в упор на Брэдфорда. — Как это могло случиться? Бог мой, где же были все вы? Вы встречались с ним ежедневно, разговаривали, видели его. Неужели вы не видели, что с ним происходит?

— Мы никогда не знали, какую роль он играет в данный момент, — сердито ответил Брэдфорд, выдерживая взгляд Хейвелока и устав, видимо, сдерживать себя. — Харизма имеет массу граней, она как бриллиант сверкает переливом цветов, если смотреть на нее под разными углами. Кто он: декан Мэттиас, восседающий в университетском судилище, или, может быть, доктор Мэттиас, вещающий с кафедры перед затаившими дыхание слушателями? А что, если он просто некий мистер Чипе с рюмкой хереса в руке, наслаждающийся музыкой Генделя в компании своих обожателей? Все это у него здорово получалось! Кроме того, существовал и бонвиван, душка Джорджтауна, Чеви Чейз Восточного побережья. Господи, какой подарок на приеме для хозяйки дома! И как замечательно ему все удавалось. Какой удивительный шарм! Какое остроумие! Лишь в силу своей личности этот крошечный человек источает невероятную мощь. Если бы он хотел, он бы мог получить любую женщину.

И вот перед нами тиран на службе, требовательный, мелочный, эгоистичный, завистливый... настолько заботящийся о своем образе, что готов ползать перед самой паршивой газетенкой... лишь бы увидеть кричащий заголовок. Нетерпимый к малейшей критике. Что он сделал в прошлом году, когда какой-то скромный сенатор высказал сомнение о его деятельности на конференции в Женеве? Он вылез на телевизионный экран и захлебывающимся голосом, чуть ли не в слезах заявил, что готов уйти из общественной жизни. Боже, какой же шум поднялся! Этот сенатор сегодня — изгой! — Брэдфорд встряхнул головой, явно смущенный своим эмоциональным порывом, и продолжил значительно спокойнее. — Ну и, наконец, существовал Энтони Мэттиас — самый выдающийся госсекретарь за всю историю Соединенных Штатов... Нет, мистер Хейвелок, мы смотрели на него, но его не видели. Мы не знали его, потому что он был так многолик.

— Вы придираетесь к обычному человеческому тщеславию, — возразил Майкл, возвращаясь на место. — Видите соломинку в чужом глазу. Да, он был многолик. Но таким он должен был быть. Проблема в том, что вы все ненавидели его.

— Вы ошибаетесь, — покачал головой Брэдфорд. — Людей, подобных Мэттиасу, нельзя ненавидеть. — Он посмотрел на Дженну. — Вы можете либо благоговеть перед ними, либо ужасаться, либо впадать в гипноз... но не ненавидеть.

— Вернемся к Парсифалю, — предложил Хейвелок, пересев на подлокотник кресла. — Откуда, вы полагаете, он взялся?

— Он возник ниоткуда и исчез в никуда.

— Второе я допускаю, однако первое вряд ли возможно. Откуда-то он все же пришел. Он встречался с Мэттиасом в течение нескольких недель, а может, и месяцев.

— Мы просматривали дневники госсекретаря много раз, так же как журналы встреч (в том числе и секретных), телефонных переговоров, прослеживали маршруты всех перемещений — куда он направлялся, с кем встречался, начиная от дипломатов и кончая швейцарами. Никакой системы. Абсолютно никакой.

— Мне нужны все эти сведения. Вы сможете их доставить?

— Они уже здесь.

— Есть ли данные о временном промежутке?

— Да. Спектрографический анализ шрифта на страницах договоров говорит об их недавнем происхождении. В пределах последних шести месяцев.

— Очень хорошо.

— Мы так и предполагали.

— Сделайте одно одолжение, — произнес Майкл, присаживаясь и протягивая руку к блокноту.

— Что именно?

— Не стройте предположений. — Хейвелок записал что-то и добавил: — Хотя я именно этим и собираюсь сейчас заняться. Парсифаль — русский. Скорее всего, он — неизвестный нам и неучтенный перебежчик.

— Мы так и... предположили. Это человек, великолепно осведомленный в потенциале стратегических вооружений Советского Союза.

— На основании чего вы так решили? — спросила Дженна.

— Договоры. Они содержат данные об ударных и оборонительных возможностях России, которые полностью соответствуют нашей информации, поступившей по самым надежным каналам от агентов, занимающих важные посты.

Майкл сделал еще одну пометку в блокноте.

— Для нас также важно то обстоятельство, что Парсифаль знал, где можно найти «Двусмысленность». Контакт был налажен, «крот» связался с Москвой и... мне представляют все улики против Дженны. Затем «Двусмысленность» отправляется на Коста-Брава и переписывает сценарий спектакля на пляже. — Майкл повернулся к заместителю госсекретаря и спросил: — С этого момента, вы полагаете, поезд и пошел по другим рельсам?

— Да. И я согласен с вами, что на побережье был не Парсифаль, а наш «крот» — «Двусмысленность». Я думаю, что затем он вернулся в Вашингтон и понял, что потерял Парсифаля. Его использовали и за ненадобностью выбросили. В этот момент «Двусмысленность» ударился в панику.

— Видимо, потому, что, добиваясь поддержки КГБ, он обещал взамен нечто совершенно экстраординарное? — спросил Хейвелок.

— Да. Но здесь возникает телеграмма Ростова, которая создает новые трудности. Он практически информирует нас о том, что если связь имеется, то она не только никем не санкционирована, но и не контролируется.

— Он прав. Я объяснял это Беркуисту. Все совпадает... с самого начала. Это ответ на наш разговор в Афинах. Ростов тогда упоминал об одном из ответвлений КГБ — стае волков, прямом наследнике мясников из ОГПУ.

— Военная контрразведка, — тихо сказала Дженна, — ВКР.

— Человек под псевдонимом «Двусмысленность» — не просто майор или полковник КГБ. Он член волчьей стаи и общается только с себе подобными. Эта — самая скверная новость, мистер Брэдфорд, которую вы сегодня услышали. По сравнению с фанатиками ВКР — КГБ со всей его паранойей просто респектабельная организация, мирно занимающаяся сбором информации.

— Человечество не допустит, чтобы фанатики добрались до атомной бомбы!

— Если Военная первой доберется до Парсифаля, человечество именно это и получит! — Майкл отпил из своего стакана. Его охватил страх, и глоток получился больше, чем он того хотел. — Итак, мы имеем тайного агента под кличкой «Двусмысленность», который сотрудничает со своим земляком, окрещенным нами Парсифалем. Парсифаль — партнер Мэттиаса в разработке безумных соглашений, способных взорвать земной шар. Мэттиас, по существу, в коллапсе и изолирован на острове Пул. Таким образом, Парсифаль действует в одиночку. Теперь действительно в одиночку, так как отстранился от «крота».

— Следовательно, вы согласны со мной, — сказал Брэдфорд. Хейвелок поднял на него глаза, оторвавшись от блокнота.

— Если бы вы ошибались, то мы уже знали бы об этом. А может, и нет, став кучкой пепла... Мог быть и не столь мелодраматичный, но не менее трагичный, с моей точки зрения, исход. Советский Союз с одобрения остального мира начинает управлять этой страной. «Гигант свихнулся. Ради всего святого, накиньте на него смирительную рубашку». Не исключаю, что Москва может получить вотум доверия и от наших граждан. Боюсь, что никто не захочет испытать на своей шкуре эвфемизм «Лучше быть мертвым, чем красным». Когда дело доходит до крайности, люди предпочитают выбирать жизнь.

— Но нам с тобой хорошо известно, что это за жизнь, Михаил! — вмешалась Дженна. — Неужели ты бы избрал ее?

— Конечно, — к удивлению их обоих, ответил заместитель госсекретаря. — Своей смертью, так же как и самоустранением, вы ничего не докажете и не измените. Разве что приобретете статус мученика. Это особенно хорошо должно быть известно тем, кому довелось пережить худшие времена.

Хейвелок изучающе посмотрел на Брэдфорда.

— Полагаю, что присяжные только что высказались в вашу пользу, господин заместитель госсекретаря. Именно поэтому вы остались в Вашингтоне, не так ли? Вам пришлось пережить самое худшее.

— Присяжные рассматривали не мое дело.

— Мы в какой-то степени считали его и вашим. Нам очень приятно почувствовать твердую опору. Называйте меня Хейвелок или Майкл, но бросьте, пожалуйста, «господин».

— Благодарю. Я — Эмори, или как вам угодно.

— Я — Дженна, и я умираю от голода.

— Здесь имеется полностью оборудованная и полная припасов кухня. К вашим услугам повар — он же один из охранников. Когда мы закончим, я вас познакомлю.

— Еще несколько минут, — сказал Хейвелок, вырывая страницу из блокнота. — Вы сказали, что проверяете местонахождение каждого работника с пятого этажа в период событий на Коста-Брава?

— Перепроверяем, — уточнил Брэдфорд. — Первая проверка дала полностью отрицательный результат: все оказались на месте. Местонахождение каждого подтвердилось.

— Но мы знаем, что это не так, — сказал Майкл. — Кто-то из них был на Коста-Брава. Один из них поставил дымовую завесу и под ее прикрытием успел побывать там и вернуться. По общему же мнению, он никуда не исчезал.

Брэдфорд хмыкнул и в свою очередь нацарапал что-то на обороте одного из многочисленных листов.

— Я не смотрел под таким углом зрения. Я искал отсутствие, которое не получало объяснения. Вы же говорите совсем о другом.

— Интересующий нас человек будет даже еще лучше. В его случае вообще не окажется никаких объяснений. Ищите не того, кто отсутствовал, а того, который отсутствовал в том месте, где он, по общему мнению, находился.

— Например, тех, кто был в командировке.

— С них следует начать, — согласился Хейвелок, отрывая следующую страницу. — Приступайте к делу с самых высоких постов. Чем выше, тем лучше. Помните, мы ищем человека, обладающего максимальным допуском к секретной информации. Чем выше пост, тем плотнее дымовая завеса, и тем лучше она работает. Помните о визите Киссинджера в Токио? Все полагали, что госсекретарь страдает от расстройства желудка, а он тем временем находился в Пекине.

— Теперь я начинаю понимать, почему так много говорят о ваших успехах.

— Если учесть все мои ошибки, — ответил Майкл, делая запись на вырванной из блокнота странице, — то я не способен толком разобрать выходные данные на коробке с корнфлексом. — Он поднялся, подошел к Брэдфорду и протянул ему две странички.

— Это список, о котором я говорил. Может, вы его просмотрите сразу, чтобы потом не возникало проблем?

— Естественно. — Брэдфорд с листочками опять уселся в кресло. — Кстати, теперь я бы не отказался выпить. Если не трудно — бурбон со льдом, пожалуйста.

— Я было решил, что вы так и не попросите. — Хейвелок вопросительно посмотрел на Дженну. Та кивнула. Он взял ее стакан и направился к столику с напитками.

— Для меня здесь есть пара сюрпризов, — произнес помрачневший Брэдфорд, поднимая глаза от списка. — С материалами Мэттиаса — встречами, отчетами, маршрутами — проблем нет. Но зачем вам эти данные о враче из Мэриленда? Прошлое, финансовое положение, список сотрудников, характеристика лабораторий. Мы тщательно проработали все это, поверьте.

— Охотно верю. Сказывается привычка моей прежней деятельности. Я просто вспомнил об одном моем знакомом с юга Франции — классном хирурге, который буквально теряет голову при одном виде игорного стола. Пару раз доктор проигрывался в пух и прах, и его приходилось выручать.

— Параллель здесь вряд ли уместна. Рандолф мог не работать с того самого момента, когда мама бросила на него первый взгляд в родильном доме. Его семейству принадлежит половина Восточного побережья, причем богатая половина.

— Но не люди, работающие на него, — заметил Майкл, наполняя стаканы. — У них даже захудалой лодчонки может не быть.

— Понимаю, — протянул Брэдфорд и снова опустил взгляд на список. В его голосе, правда, было больше удивления, нежели убежденности. — Но не уверен, что понимаю следующее. Вы хотите знать имена лиц в Пентагоне, входящих в Комитет ядерного планирования.

— Я читал где-то, что комитет делится на три группы, которые ведут между собой игры, меняясь сторонами, чтобы проверить целесообразность своей стратегии. — Он передал Брэдфорду бурбон и сел рядом с Дженной. Она взяла свой стакан, не спуская глаз с Майкла.

— Вы полагаете, что Мэттиас мог их использовать? — спросил заместитель госсекретаря.

— Не знаю. Должен же он кого-то использовать.

— Но с какой целью? В наших арсеналах нет ничего, о чем бы он не знал или не имел в своих досье. У него должна была быть такая информация, ведь ему приходилось вести переговоры.

— Мне хотелось бы ничего не упустить. Брэдфорд кивнул и со смущенной улыбкой сказал:

— Я, кажется, это уже слышал раньше. Хорошо. — Он вернулся к списку и прочитал вслух: — «Перечень нереализованных объектов за последние десять лет. Подробности о каждом. Источники: Управление консульских операций, ЦРУ, Армейская разведка»... Я не понимаю, что это означает.

— Они там знают. В перечне их будет много.

— Кого их?

— Имен людей, которых склоняли к переходу на нашу сторону и переход которых не состоялся.

— Да, но если они не пришли к нам...

— Москва не объявляет имен тех, кто убежал... Мы тоже не всегда делаем это. Одним словом, компьютерный список покажет текущее положение по каждому человеку.

Брэдфорд кивнул и молча продолжил чтение.

Дженна тихо дотронулась до руки Майкла и негромко произнесла по-чешски:

— Почему ты не скажешь о «памятливых»?

— Не время, — последовал ответ.

— Простите, вы о чем? — Заместитель госсекретаря поднял голову, поменяв местами листки с требованиями Хейвелока.

— Ничего особенного, — ответил Майкл, — она проголодалась.

— Я сейчас кончу, отправлюсь в Вашингтон и оставлю вас вдвоем. Остальное в списке не вызывает вопросов. Получение врачебных бюллетеней о состоянии Мэттиаса потребует санкции президента и серьезных дополнительных мер по обеспечению безопасности, но все это решаемо. Я сегодня вечером увижусь с Беркуистом.

— Но почему бы просто не доставить меня в Военно-морской госпиталь в Бетесде?

— Истории болезни там нет. Все документы, включая все допросы, произведенные под действием психотропных препаратов, хранятся в стальной комнате-сейфе на острове Пул. Их запрещено касаться и тем более вывозить без президентской санкции. Мне надо эти санкции получить. Я слетаю на остров завтра. — Брэдфорд прекратил чтение и в изумлении посмотрел на Хейвелока.

— Последний пункт. Вам действительно это надо? Что это вам даст? К нашему делу они не имеют никакого отношения.

— Рассматривайте это как реализацию моих личных прав, прав, вытекающих из Закона о свободе информации.

— Это может оказаться для вас крайне болезненно.

— О чем идет речь? — поинтересовалась Дженна.

— Он желает просмотреть материалы, полученные в результате тех двенадцати дней, которые сам провел в клинике, — пояснил Брэдфорд.

* * *

Они ужинали при свете свечей в элегантной столовой загородного дома. Столь резкий переход от смертельно опасной жизни к чрезмерному комфорту выглядел как-то нелепо. Контраст перехода подчеркивался присутствием крупного сдержанного мужчины, который оказался на удивление хорошим поваром, хотя выпуклость под полой его белой куртки, свидетельствующая о наличии пистолета, вряд ли что-то добавляла к его кулинарному искусству. Он был военным и стрелял так же хорошо, как готовил бифштекс «Веллингтон». В те моменты, когда повар покидал комнату, подав очередное блюдо или убрав со стола, Дженна и Майкл переглядывались, стараясь, впрочем, вполне безуспешно, удержаться от смеха. Но веселье длилось недолго; они были не в состоянии отключиться от обстоятельств.

— Ты доверяешь Брэдфорду, — сказала Дженна, когда они перешли к кофе. — Знаю, что доверяешь. Я всегда могу сказать, когда ты уверен в человеке.

— Ты права — доверяю. У него есть совесть, и за это ему пришлось дорого заплатить. Таким людям можно доверять.

— Почему же ты в таком случае остановил меня, когда я хотела сказать о «памятливых путешественниках»?

— Потому что он не смог бы заняться этим вопросом и лишнее знание ничем бы не помогло ему. Ты же слышала его; он человек очень методичный, привыкший делать все последовательно и при этом тщательно анализировать каждый шаг. В этом его ценность. С появлением проблемы «памятливых» ему пришлось бы действовать нелинейно.

— Нелинейно? Я не понимаю.

— Одновременно в дюжине направлений. Начав подозревать всех, он не станет искать единственно нужного человека, а примется изучать группы. Я хочу, чтобы он сосредоточился на идее «дымовой завесы», изучил все командировки обитателей кабинетов пятого этажа. При этом совершенно не важно, были ли это путешествия за пять кварталов или за восемьсот миль от госдепа. И пусть Брэдфорд работает, пока не наткнется на человека, который был не там, где он, по общему мнению, якобы находился.

— Ты, как всегда, все очень четко объяснил.

— Спасибо.

— Почему ты ничего не сказал о том, что он может действовать через подставных лиц-марионеток? Забыл?

Хейвелок посмотрел на нее сквозь колеблющиеся огоньки свечей, и его губы тронуло подобие улыбки. Она встретилась с ним глазами и тоже улыбнулась.

— Да, похоже на то, — произнес он усмехаясь. — Ты абсолютно права. Я как-то не подумал.

— Простительно. Ты составлял свой список и не мог всего охватить.

— Кстати, почему ты сама этого не предложила? Ты вовсе не казалась мне застенчивой.

— Одно дело — спрашивать, и совсем другое — давать указания или рекомендации. Я бы не хотела этого делать по отношению к Брэдфорду, прежде чем он станет воспринимать меня всерьез. Даже если мне придется так поступать, то лучше это делать в форме наводящих вопросов.

— Странно слышать. Он тебя принял; Беркуист все ему сказал. Нет авторитета выше.

— Я имела в виду совсем иное — внутреннее, психологическое восприятие, его характер. Он чувствует себя с женщинами неуверенно, что проявляется в нетерпении. Я не завидую его жене или возлюбленным, он заряжен внутренним беспокойством.

— Ему и вправду есть о чем беспокоиться.

— Все началось гораздо раньше, Михаил. Он представляется мне блестящим, талантливым человеком, в котором блеск и талант не слишком хорошо уживаются один с другим. Ему кажется, что он импотент, и это отражается на его женщинах... на всех женщинах.

— Я опять в обществе Зигмунда?

— Лимбургский сыр[487]! — рассмеялась Дженна. — Ты же знаешь, как я люблю изучать людей. Помнишь того лысого ювелира из Триеста, лавчонка которого служила почтовым ящиком для МИ-6? Ты сказал еще что-то похоже на «рогатик»?

— Рогатик. У него как будто рог единорога торчал под брюками, когда он прохаживался около тебя в лавке.

— А я тебе сказала, что он гей.

— И оказалась права, потому что сукин сын вовсе не обратил внимания, когда ты расстегнула блузку. Оказалось, что он крутился вокруг меня.

Они рассмеялись, и смех отразился эхом от обтянутых бархатом стен. Дженна потянулась через стол и коснулась его руки.

— Как хорошо, Михаил, что мы опять можем смеяться.

— Хорошо. Но я не знаю, как часто мы сможем делать это.

— Нам обязательно надо выкраивать время для смеха. Я думаю, что это страшно важно.

— Я люблю тебя, Дженна.

— В таком случае почему бы тебе не поинтересоваться у нашего кулинара с пушкой, где мы спим. Я не хочу казаться нескромной, дорогой, но мне не нравится, что между нами стол. Я тебя тоже люблю и мне хочется, чтобы ты был рядом.

— Значит, ты сообразила, что я не гей.

— Если только скрытый? Но я согласна и на самый минимум.

— Ты прямой человек. Я всегда утверждал это. Появился кулинар с пушкой.

— Еще кофе?

— Нет, спасибо, — ответил Хейвелок.

— Бренди?

— Спасибо, не надо.

— Телевизор?

— Как насчет телевизора в спальне?

— Прием картинки там отвратительный.

— Ничего, мы перебьемся, — ответил Майкл.

* * *

Хейвелок сидел в спальне на старинной скамье перед догорающим камином. Он вращал головой и разминал уставшие плечи. Ему было приказано сидеть под страхом лишиться милостей Дженны на семь лет, если он откажется повиноваться. Она спустилась вниз за бинтами, антисептиком и за всем остальным, что могло бы споспешествовать ее настоятельным медицинским устремлениям.

Десять минут назад они, держась за руки и негромко смеясь, вошли в комнату. Но когда она прильнула к нему, Майкл скривился от внезапно вспыхнувшей боли в плече. Дженна посмотрела ему в глаза, расстегнула рубашку и в свете настольной лампы внимательно изучила состояние повязки.

Внимательный охранник развел огонь в камине примерно час назад. Сейчас пламя гасло, но угли все еще сияли, каменная кладка дышала теплом.

— Садись и грейся, — приказала Дженна, подводя его к скамье. — Мы так и не удосужились купить аптечку первой помощи. Но у них внизу наверняка имеется все, что нужно.

— Скажи им, что это для оказания первой помощи, а не каких-то иных целей.

— Сиди спокойно, милый. Плечо выглядит неважно.

— Я о нем совсем не думал, просто ничего не чувствовал, — сказал Хейвелок ей вслед.

Это было сущей правдой. Начиная с Коль-де-Мулине, он совсем не думал о ране, и, если не считать отдельных приступов, не испытывал никакой боли. На это просто не оставалось времени. Это было настолько не важно, что не заслужило внимания. Слишком много навалилось на него — неожиданно и практически одновременно. Майкл обернулся и посмотрел на большое окно спальни, с таким же толстым зеркальным стеклом, как и внизу в кабинете. Он наблюдал, как играют на стекле отблески огня в камине, и думал о том, сколько же людей там, на улице, охраняют покой Пятого стерильного. Затем взгляд вернулся к красному зеву камина. Так много... так неожиданно... и все сразу... нужна ясная голова, чтобы быть в состоянии переработать и осмыслить тот поток информации, тех невероятных, немыслимых фактов, что хлынут вскоре, как из прорвавшейся плотины. Если он хочет сохранить способность соображать, он должен найти время для размышлений.

"— Как хорошо, Михаил, что мы опять можем смеяться.

— Хорошо. Но я не знаю, как часто мы сможем делать это.

— Нам обязательно надо выкраивать время для смеха. Я думаю, что это страшно важно".

Дженна права. Смех играет в жизни важнейшую роль. Особенно ее смех. Ему вдруг нестерпимо захотелось услышать его тотчас, немедленно. Ну, где же она? Сколько времени необходимо для того, чтобы найти пару пластырей и бинт? В любом из таких стерильных домов этого добра должно быть навалом. Так где же она?

С неожиданно вспыхнувшей тревогой он поднялся со старинной скамьи. Может, совсем другие люди — не из охраны Пятого стерильного — уже прокрались к дому? У него был определенный опыт в делах такого рода. Под прикрытием леса легче подобраться к охраняемому объекту... А Пятый стерильный стоит в окружении деревьев и густого кустарника — замечательное прикрытие для далеко не замечательных типов, планирующих похищение или убийство. Он сам умел незаметно проскользнуть, проникнуть, устранить врага, не потревожив тишины. А если он мог проделать это, то почему не могли и другие? Так где же она?!

Хейвелок быстро пошел к окну, но уже на полпути сообразил, что за пуленепробиваемым толстенным стеклом он не увидит, что происходит снаружи. Он оказался прав. Кинувшись к двери, он осознал еще одну неприятную вещь — он безоружен!

Он не успел взяться за ручку двери, как та открылась сама. На пороге стояла Дженна, держа в одной руке небольшой пластмассовый поднос с бинтами, ножницами, пластырем и антисептиком. Он облегченно вздохнул.

— Что случилось, Михаил? В чем дело?

— Ничего. Мне... просто захотелось размяться.

— Милый, да ты вспотел, — воскликнула Дженна, закрыв дверь, подойдя к нему и коснувшись его лба. — Что с тобой?

— Прости, мое воображение слегка разгулялось. Я... мне показалось, что ты отсутствовала дольше, чем... я ожидал. Прости.

— Точно, я отсутствовала дольше, чем ожидала. — Дженна взяла его за руку и подвела к скамье. — Снимай рубашку. — Поставив поднос, она помогла ему справиться с этим непростым делом.

— Вот как? — заинтересовался Майкл, высвобождаясь из рукавов. — Дольше, чем ожидала? Что же тебя задержало?

— Ну, если не считать маленького дельца под лестницей, — легкий флирт с поваром. Ты удовлетворен?.. Теперь не вертись, пока я не сниму это.

Дженна осторожно, со знанием дела подрезала края повязки на его плече и осторожно сняла ее.

— Вообще-то рана заживает неплохо, учитывая твое к ней отношение, — проговорила она, отлепив полоску хирургического пластыря. — В основном раздражение. Морская вода, вероятно, не допустила инфекции... Постой... сейчас будет немного больно.

— Еще как, — кривясь, откликнулся Майкл, когда Дженна начала протирать спиртом кожу вокруг раны и счищать остатки пластыря. — Кстати, помимо дела под лестницей, чем ты там занималась внизу? — повторил он вопрос. Дженна в этот момент накладывала на рану повязку.

— Немножко пококетничала. — Дженна наложила марлевый тампон, закрепила хирургическим пластырем и забинтовала. — Все. Сразу, может, и не полегчает, но выглядит гораздо лучше.

— Ты уходишь от ответа.

— А ты разве не любишь сюрпризов?

— Ненавижу.

— Kolace, — рассмеялась она и вылила спирт из пузырька на его обнаженное тело. — На завтрак у нас будут Kolace, — повторила Дженна и принялась массировать ему спину.

— Сладкие булочки?.. Ты сошла с ума. Нет, ты точно свихнулась! Мы провели двадцать четыре часа в аду, а ты толкуешь о горячих плюшках!

— Надо жить, Михаил. — Она вдруг заговорила тихо, и руки ее замерли. — Я поговорила с нашим вооруженным до зубов поваром и, кажется, имела успех. Одним словом, он сделает так, что к утру у нас будут абрикосы, сухие дрожжи... так... мускатный орех у него есть... земляной орех — тоже. Все необходимое он сегодня закажет. А утром — Kolace.

— Ушам своим не верю.

— Вот увидишь! — Она вновь рассмеялась, обхватив ладонями его лицо. — В Праге ты нашел пекарню, в которой выпекали Kolace. Тебе они страшно понравились, и ты попросил меня приготовить их как-нибудь.

— В Праге у нас были другие проблемы, не то что сейчас.

— Но мы-то те же, Михаил! Мы снова вместе, и грех не использовать такой счастливый момент! Однажды я тебя уже теряла. Теперь ты снова со мной. Пусть у меня, у нас будут счастливые моменты... Несмотря ни на что.

Он обнял ее.

— У тебя, у нас будет много таких моментов.

— Спасибо, дорогой.

— Люблю твой смех. Я тебе говорил об этом?

— Много раз. Ты говорил, что я смеюсь как маленький ребенок в кукольном театре. Помнишь?

— Да. И это правда. — Майкл чуть отстранился и взглянул ей в глаза. — Все именно так. Ребенок и неожиданный смех... иногда, правда, нервный ребенок. Бруссак это тоже заметила. Она рассказала, как ты в Милане раздела того несчастного ублюдка, измазав помадой и забрав одежду.

— Главное — кучу денег! — со смехом добавила Дженна. — Ты не представляешь, до чего же он был мерзок.

— Режин сказала, что ты смеялась как маленькая шалунья.

— Наверное, — задумчиво откликнулась Дженна, глядя на мерцающие угли в комнате. — Ведь она была моей единственной надежной, и я боялась, вдруг она откажется мне помочь. Понимаешь, наверное, только такие смешные воспоминания и помогли мне выдержать все это. Не знаю, но раньше это помогало.

— О чем ты?

Лицо ее было совсем рядом, но глаза... Глаза смотрели сквозь него.

— Мне пришлось бежать из Остравы, когда братьев убили, а я сама попала на крючок противникам Дубчека. Я поняла, что дома мне не жить. Я приехала в Прагу — и оказалась в другом мире, в мире насилия и ненависти. Иногда мне казалось, что я просто этого не вынесу... Но я твердо знала, что обязана вынести, вытерпеть, потому что прежнюю жизнь не вернуть. Поэтому я научилась жить воспоминаниями. Они помогали мне отключиться от Праги, от этого мира, наполненного страхом. Я вспоминала Остраву, братиков, которые катали меня на машине и забавляли разными смешными историями.

В минуты воспоминаний я ощущала себя свободной, я переставала бояться. — Она наконец взглянула на него. — Это, конечно, совсем не Милан... Но я все равно смеялась... Ну, хватит. Все это не имеет смысла.

— Еще как имеет! — возразил Майкл, снова прижимая ее к себе и глядя в глаза. — Спасибо тебе. Особенно по сравнению с последними днями. Во всех смыслах.

— Ты устал, милый. Я бы даже сказала — измучен. Вставай. Пора в постель.

— Я всегда слушаюсь своих докторов.

— Тебе надо отдохнуть, Михаил.

— Я всегда слушаюсь своих докторов, но только до определенного предела.

— Злодей, — тихонько рассмеялась Дженна ему в ухо. Длинные пряди светлых волос закрывали его лицо; рука Дженны покоилась на его груди. Но они не спали. Любовь, теплая и нежная не одарила их сном. Оба, казалось, не могли отвлечься от дневных мыслей.

Из приоткрытой двери ванной пробивалась слабая полоска света.

— Ты не дорассказал мне о том, что произошло на острове, — ясным голосом произнесла Дженна, не отрывая головы от подушки. — Брэдфорду ты сказал, что я все знаю, но это не так.

— Почти все, — откликнулся Хейвелок, глядя в потолок. — А кое-что я сам пока не могу уразуметь.

— Может, я смогу помочь? — Дженна сняла руку с его груди и приподнялась на локте.

— Боюсь, что никто не сможет. У меня в голове — бомба.

— Что это за бомба, дорогой?

— Я знаю Парсифаля.

— Ты что?!

— Так сказал Мэттиас. Он сказал, что я видел его среди тех, кто приходил к нему. Они приходят и уходят, — сказал он. — Эти, ведущие переговоры... Я должен его знать.

— И поэтому он так поступил с тобой, с нами? Почему он хотел вывести тебя из игры?

— Мэттиас сказал, что я никогда не смогу понять... самые страшные договоры имеют окончательные решения.

— И я была принесена в жертву?

— Да. Что я могу сказать? Он сошел с ума, был безумен, когда приказал начать дело против тебя. Ты должна была умереть. Я же оставался жить, но жить под наблюдением. — Майкл в горьком недоумении покачал головой. — Вот этого я и не могу понять.

— То, что я должна была умереть?

— Нет, что меня оставили в живых.

— Даже в безумии он продолжал любить тебя.

— Не он. Парсифаль. Если я представлял собой угрозу, то почему Парсифаль не убил меня? Почему этот приказ пришлось отдавать «кроту» три месяца спустя?

— Но Брэдфорд же объяснил, — заметила Дженна. — Ты увидел меня, вернулся к анализу событий на Коста-Брава, и это могло вывести тебя на «крота».

— Это все равно не объясняет поведения Парсифаля. Он мог расправиться со мной двадцать раз. Он не сделал этого. Почему? Здесь — сплошной туман. С кем мы имеем дело?

— Думаю, с человеком, который мыслит иррационально. В этом-то и весь ужас.

— Интересно...

* * *

Резкий, неприятный и громкий звонок вырвал Майкла из глубокого сна. Рука непроизвольно потянулась за несуществующим пистолетом. Майкл не сразу сообразил, что звонит телефон. Снимая трубку, он бросил взгляд на часы. Было четыре сорок пять утра.

— Слушаю!

— Хейвелок, это Брэдфорд.

— Что случилось? Где вы?

— В своем кабинете. Я здесь с одиннадцати вечера. Пришлось заставить людей поработать ночью. Все, что вам надо, будет доставлено в Пятый стерильный к восьми утра. Все, кроме материалов с острова Пул. На них потребуется еще несколько часов.

— И вы звоните в такой час, чтобы сообщить мне это?

— Конечно нет. — Было слышно, как Брэдфорд глубоко вздохнул. — Я, кажется, нашел его, — выпалил он быстро. — Действовал по вашему предложению. Начал искать того, кто мог быть не там, где должен был находиться. Наверняка я узнаю все позже утром; надо дождаться бумаг с острова. Если это окажется правдой, то это просто невероятно. Его прошлое, оценки успехов, военная служба...

— Больше ни слова! — приказал Майкл.

— Ваш телефон так же стерилен, как и дом.

— Мой — допускаю. А ваш, возможно, и нет. А может, и кабинет. Слушайте меня.

— Да.

— Ищите исполнителя. Живого или мертвого.

— Кого?..

— Того, кто сделал запись. Необходимо установить обратную связь. Вы меня понимаете?

— Думаю, да. Я уже работаю в этом направлении. Кое-что мне уже удалось обнаружить.

— Позвоните мне, как только все прояснится. С улицы, из телефона-автомата. Но ничего не предпринимайте. Не трогайте его. — Хейвелок положил трубку и посмотрел на Дженну. — Брэдфорд, по-видимому, нашел «Двусмысленность». Если это так, то ты права.

— Памятливый?

— Да. Путешественник.