Самой ужасной вещью была суета. Блэкмор обычно выше всего ценил сочувствие. И во взгляде его жены отразилось куда большее беспокойство, чем на лицах Гильды и Тайсона. Это волнение могло означать, что если он умрет, она тоже погибнет, по крайней мере, внутренне, и никогда в жизни не станет прежней. Это была та самая заботливость, которая возмущала Хелен, когда речь шла о ней самой. Но теперь он мог простить эту странную причуду ее характера.

Если бы не суета…

Они все теснились так близко к нему, что Фарану было трудно сделать надрезы, поэтому ему пришлось прерваться и жестами приказать им отодвинуться назад. Даже после этого он будто задыхался, хотя ни Гильда, ни его жена больше не стояли рядом с ним, и Тайсон находился, по крайней мере, на расстоянии трех футов от него.

Он лежал, растянувшись во весь рост на металлической койке, и Фаран сначала занялся его пяткой, решив, что первым делом необходимо вывести яд, еще оставшийся в ране, наружу, и как можно быстрее. Он сделал два крестообразных надреза и нагнулся, чтобы приложить губы к ране, когда Хелен отодвинула его и встала на колени перед койкой.

— Позволь мне сделать это, — сказала она.

Блэкмор посмотрел на Фарана, немного приподнялся, его рука легла на плечо жены, чтобы нежно оттолкнуть ее.

— Это… это опасно? — спросил он.

Фаран покачал головой, криво улыбнувшись.

— Если бы это был я — тебе пришлось бы позволить мне рискнуть, — сказал он. — Я удивлен, что эколог не знает, насколько невелик риск. Ты должен был видеть, как это делали.

— Один раз или два, — ответил Блэкмор. — Я знал, в некотором отношении, но… иногда просто не думаешь…

— Все хорошо, — сказал Фаран. — Естественно, ты беспокоишься о Хелен больше, чем кто-то другой. Но если бы ты считал, что это опасно, не думаю, что ты был бы счастлив, позволив мне убить себя.

— Боже, нет, — сказал Блэкмор.

— Тогда все забыто.

Он мягко коснулся плеча Хелен.

— Там может не быть яда, — сказал он, — Но мы этого не знаем, поэтому не можем рисковать. Наибольшая концентрация все еще на месте укуса. Прошло всего десять или двенадцать минут, поэтому не так много яда может… что ж, мы можем только ждать и наблюдать. Просто высасывай кровь ртом и сплевывай. Я скажу тебе, когда остановиться.

Когда Хелен закончила, она встала, сжала руку своего мужа и отступила, ее плечи чуть заметно тряслись.

Жгутом были обычная деревянная щепка и тканевая повязка, которые так сильно сдавили ногу Блэкмора, чтобы остановить ток крови, что он вздрогнул, когда Фаран прикоснулся к повязке. Несмотря на болезненные ощущения, его немного смешило то, что деревянная щепка — в форме колышка, с верхушкой в виде ящерицы — добыта из моря. Это был один из маленьких, гротескных деревянных фрагментов, которые подобрал Роджер вместе с несколькими редкими и изысканно прекрасными раковинами; такие иногда выбрасывает на пляжи вдали от тропиков и некоторые испытывают к подобным вещицам непреодолимый интерес.

— Самые ранние были сделаны из каучука, — сказал Фаран. — Эсмарх мог бы сработать лучше, в принципе, но обычные порванные простыни спасли очень много жизней. Вероятно, все дело вот в чем: когда люди идут, шатаясь, после змеиного укуса, сдернуть простынь с кровати — это первая вещь, которая приходит им на ум. Все, что остановит кровоток, прекрасно подойдет.

На мгновение он остановился, а затем спросил:

— Как теперь ты себя чувствуешь, мальчик? Только честно.

— Я не уверен, — ответил Блэкмор. — Все хорошо, я полагаю. Есть небольшое головокружение, но оно может быть вызвано перенапряжением. И волнением, — добавил он, слегка улыбнувшись.

— Нам можно больше ни о чем не волноваться, — сказал Фаран. — Эта змея могла быть так же безвредна, как… подвязочная змея или черный полоз. Понимаешь… я где-то читал, что есть два вида безвредных змей, которые выглядят в точности как гадюки. Защитная мимикрия. «Не наступай на меня, потому что ты знаешь, что гадюка может с тобой сделать. Тебе придется мне поверить. Посмотри на мою плоскую голову».

— Я думал об этом, — сказал Блэкмор. — Полагаю, нет того, о чем бы я не думал.

— Такая защитная мимикрия могла бы спасти жизни множества людей, которых я встречала, папа, — заметила Гильда.

— Не думаю, что выставлять напоказ зловещие цвета — это хорошая идея, — ответил Фаран. — В конце концов, твою голову расплющат еще сильнее.

— Чертовски не повезло, что у нас нет сыворотки против змеиных укусов, — сказал Тайсон. — Но так как вы не можете с уверенностью опознать змею, это все равно могла быть не та вакцина.

— Вполне возможно, — согласился Фаран. — Но так как она не причинила бы вреда, я бы все равно ее впрыснул. Скажем так, было бы неплохо, если бы я носил с собой маленькую медицинскую клинику, которую можно надуть как игрушечный воздушный шар в случае крайней необходимости.

Он сжал плечо Блэкмора, как будто эти слова прозвучали не настолько убедительно, насколько следовало, а потом задумчиво продолжил:

— Я не сильно беспокоюсь. Мы поступим следующим образом. Если эта змея не кобра, быстро принятые экстренные меры чрезвычайно эффективны. Но могут возникнуть и трудности — ты можешь заболеть, как будто при среднем приступе гриппа. Это может продлиться несколько дней. Точно я не знаю. Но то, что ты все еще чувствуешь себя хорошо — можешь забыть о головокружении — чрезвычайно обнадеживает.

— Если бы меня укусил королевский аспид, я был бы уже мертв, ты это имеешь в виду?

Фаран покачал головой.

— Нет, вопреки популярному мнению, после укуса королевского аспида процент выздоровлений может быть высок, несмотря на тот факт, что он почти так же ядовит, как и королевская кобра. Но королевский аспид не кусал тебя…

Он вздохнул.

— Я забыл, что ты знаешь о змеях намного больше, чем я. Но это хорошо, в некотором смысле — это означает, что ты знаешь: все, что я сказал тебе — это правда. Ты либо вообще не заболеешь, потому что змея была безвредной, или…

Хелен Блэкмор резко оборвала его, ее голос немного усилился.

— Я ждала, что вы оба кое-что скажете. Что нет ни малейшего шанса, что вы оба ошибаетесь. Что все не будет очень плохо.

Она закрыла лицо руками, и Блэкмор поверил, что она не хотела говорить этого, что она скорее откусила бы себе язык.

— Всегда есть такая возможность, дорогая, — сказал Блэкмор. — Филипп знает это — и ты тоже. Но кое о чем ты забываешь. Нить может оборваться в любое время, для кого угодно, молодого или старого, и это случается так часто, что мы просто не видим, как близко к краю пропасти мы стоим на протяжении всей жизни. Скажем так, я просто подошел на несколько шагов ближе в этот день. Но все постоянно такое делают, даже не подозревая об этом.

Фаран не стал возражать Блэкмору. Он резко повернулся и сказал Гильде и Тайсону.

— Теперь Дэну нужно отдохнуть — столько, сколько он сможет отдохнуть между сегодняшним днем и завтрашним. Поэтому, пожалуйста, исчезните, вы оба. Хелен останется с ним столько, сколько захочет, но, надеюсь, она не захочет. Иногда мужчине лучше побыть в полном одиночестве.

— Я не уверена в этом, — сказала Хелен Блэкмор. — Но, думаю, я знаю, что ты имеешь в виду. Я тоже уйду. Как и ты, я полагаю.

Фаран кивнул.

— Конечно.

Он посмотрел на Блэкмора.

— Коммуникатор здесь — у твоего локтя. Полагаю, это для твоего же блага. Ты должен избегать малейшего напряжения или эмоционального возбуждения какое-то время. Ложись и закрывай глаза. Постарайся поспать. Мы хотим, чтобы твой кровоток был стабилен, насколько это возможно.

— Хорошо, я попытаюсь, — сказал Блэкмор.

Он проснулся полтора часа спустя. Сначала желудочные спазмы, а потом резкие боли в руках и ногах. Он дотянулся до коммуникатора, но почти мгновенно передумал, отдернув руку назад.

Лучше подождать и посмотреть, насколько плохо все будет. Все еще было не очень плохо; возможно, если он подождет, боли прекратятся. Он не должен тревожить Хелен, пока это не станет абсолютно необходимо.

Кроме того, что в этом случае может сделать Фаран? Не было лекарства, которое могло изменить ход болезни от укуса змеи после принятых срочных мер. Никакого лекарства, кроме сыворотки — а она находилась на расстоянии многих лет.

Виски? Это было совсем не лекарство, но смертельно опасный способ убедиться, что шансы укушенного человека на спасение уменьшатся вдвое. Из-за него отравленная кровь начнет курсировать по всем артериям и венам, и вред, который может нанести спиртное, известен уже почти век. Это было так же плохо, если не хуже, чем широко распространенное некогда медицинское безумие — сажать человека с циррозом печени на голодную диету.

Ему просто придется терпеть как можно дольше, а после этого, если боль не утихнет, смириться с фактом, что укус гадюки может убить, как это часто случалось.

Укус любой ядовитой змеи может убить, и при отсутствии экстренных мер, это было более вероятно, чем противоположный исход, несмотря на то, в чем Фаран пытался его уверить. И даже с экстренными мерами — погибших были легионы.

Действительно, иногда такие укусы могли быть почти такими же несущественными, как укусы пчел. Но даже укусы пчел могли убить. Это зависело от человека, от особенностей строения его тела, аномалий, которые любое отравляющее вещество, вводимое в тело, может вызвать в жизненно важных органах жертвы до того, как выйти из организма.

Боли в конечностях Блэкмора становились сильнее, а мысли мрачнее.

Если все средства Фарана не помогут ему — значит, пользоваться коммуникатором бесполезно. Одно лишь то, что жена окажется рядом… Но это было бы эгоистичное решение, и оно бы не принесло ей ничего, кроме боли. Следить за его страданиями и беспомощно осознавать, что нельзя облегчить его мучения… Имел ли он право подвергать ее такому испытанию?

Он умрет? Если да, то, конечно, он захочет, чтобы она была с ним, когда придет конец. Но пока этот момент не настал, он хотел оградить ее от помешательства, сдержав свои желания… Определенно, лучше сражаться в одиночку.

Это будет не просто, но Блэкмор чувствовал, что сможет сделать это, если повернется лицом к стене, подтянет колени повыше и заставит себя не думать о том, какой сильной стала боль и что, вероятнее всего, боль, которая началась в руке или ноге, не ограничится одной конечностью. Она почти наверняка распространится на грудь, смешается с дыханием, и вскоре он почувствует спазмы в районе сердца.

Тем не менее, казалось, этого не происходит. Были только острые боли, но он все еще мог глубоко вдыхать и задерживать дыхание, и в его самочувствии наметилось даже некоторое улучшение, так как желудочные колики исчезли.

Он даже не рассматривал возможность, что самое страшное случилось и токсины с кровью проникли в клетки мозга. У него не было предчувствия, касательно этого всего, никакого предостережения, и когда это случилось, он не знал, что это произошло, потому что он так быстро перешел от осознания его непосредственного окружения в серый мир широких, неподвижных теней, что ему казалось абсолютно естественным стоять посреди возвышающихся серых монолитов, покрытых неразборчивыми надписями, высеченными на камне.

Возможно, было бы не вполне правильно утверждать, что он не осознавал факта, что все вокруг подверглось изменениям. Просто все казалось ему таким естественным, что ему было трудно подумать о происходящем как об изменении.

Там была еще и гора — высокая, куполообразная гора с чем-то темным, рассекающим ее от подножия до вершины. Но он не мог разглядеть, что это было.

Казалось, голос шептал ему, что лучше не знать; это был секрет, такой же древний, как само Время.

Казалось, пронеслись долгие годы, пока он стоял, глядя вверх на величественные монолиты и на близкую гору. Нигде не было признаков человеческой жизни, ни одного движения, которое могло бы свидетельствовать о присутствии какого-то огромного зверя, таившегося в тени, способного рвать и раздирать плоть.

Все же — это беспокоило его, но не пугало, как следовало бы — у него возникло чувство, что за ним наблюдают невидимые глаза, которые могли принадлежать какому-то огромному, затаившемуся зверю.

Почему его страх не усилился? Неужели из-за того, что все вокруг казалось ему недостаточно реальным? Неужели он думал, что не сможет потрогать это руками, если протянет пальцы и попытается выяснить, спит ли он или бодрствует? Неужели не сможет осмыслить эти впечатления, если сосредоточится и обнаружит, как тени превращаются во что-то иное?

Почему-то он был неспособен сделать это, проверить реальность всего увиденного таким способом.

Затем, почти внезапно, все тени начали сгущаться, и завеса черноты опустились на монолиты. Как будто он смотрел пьесу на освещенной сцене, и подошел к концу последний акт. Но это была не совсем правда, потому что за завесой не было яркого света, который отбрасывали огни рампы, даже если сама сцена погружалась во тьму.

Это были не лишь сумерки, которые казались тающими даже тогда, когда он напрягал зрение и мог разглядеть контуры куполообразной горы и темную черту, разделяющую гору пополам от подножия до основания.

И все же — это был парадокс, который близок к безумию — он действительно мог различить надписи, высеченные на монолитах, так отчетливо, что детали всех символов проступали с поражающей ясностью. Он мог определить, что расшифровка окажется просто невозможной. Хотя символы отдаленно напоминали египетские иероглифы, но, в лучшем случае, совпадение было незначительным, или, возможно, его совсем не существовало. Расшифровка египетских иероглифов, в любом случае, была выше его сил; кроме того, он помнил богов со звериными головами и стилизованные изображения человеческих фигур; подобные детали, по-видимому, отсутствовали в надписях на монолитах.

Нет, подождите — в большинстве надписей была одна повторяющаяся тема. Небольшая тоненькая фигурка, несущая то, что напоминало снопы пшеницы. По крайней мере, это встречалось у египтян. Но подобные символы обнаруживались в ассирийской, вавилонской и троянской культурах. Фактически не было такой древней цивилизации, в которой эта тема не повторялась бы на стенах гробниц или храмовых гравюрах. Но, вспоминая обо всех своих визитах в музеи, он не мог вспомнить, чтобы видел такие частые повторения одной темы среди небольшого числа подписей, содержавших огромное множество других сочетаний, очень далеких от этого образа.

Маленькая фигурка как будто стала навязчивой идеей и превратилось в изобразительный символ, который один заслуживал подробной записи. Словно резные изображения на драгоценных камнях были простыми украшениями, предназначенными для того, чтобы выразить благодарность, или, возможно, просто чтобы указать на сильнейший трепет, который внушала фигура, и почтение, которое ей оказывали.

Теперь монолиты и куполообразную гору поглощала чернота, становившаяся все гуще и гуще. Внезапно исчез последний проблеск света, и тьма стала чернильно-черной и непроницаемой.

Он совсем ничего не видел, и у него возникло ощущение, что земля, на которой он стоял, растворялась у него под ногами, и он тонул в непостижимой пучине пустоты. Сначала погружаясь, а затем падая, его тело становилось все тяжелее, набирая скорость, так как оно мчалось вниз, двигаясь все быстрее, словно камень, который скинули в пропасть с вершины горы. После этого… казалось, не осталось ничего, что можно чувствовать или помнить.