Что действительно не удалось, так это жеребьевка — кто первым выйдет наружу.

После семи часов, шести минут и несчетного числа секунд машина подарила им новую проблему, прекратив полет во Времени. Проблема возникла на основном тангенциальном поле, расположение которого Фаран пытался и не сумел объяснить Блэкмору; они находились в столь отдаленном времени, что не было возможности определить точную длину путешествия посредством тщательного изучения показаний приборов. Фаран говорил о четырехстах тысячах и полумиллионе лет, но потом признал, что скорее речь идет о семистах тысячах лет. Он настаивал на разумном пределе погрешности, но Блэкмор подумал, что немного проблематично верить в то, что разница между тремя или четырьмя сотнями тысячелетий может считаться критичной.

Он не видел смысла сейчас спорить об этом с Фараном; дело в том, что они столкнулись с проблемой, требовавшего более срочного решения.

За иллюминатором простиралось изобилие растительности, и не просто тропической. Судя по открывшемуся за окном виду, в растительной жизни было что-то чудовищное, что-то, казалось, выходившее за пределы границ, поставленных природой в размерах, окраске и структуре — и особенно в размерах — цветущих растений.

И кто-то должен был первым ступить в это неизвестное болото. Не так важно, кто будет вторым или третьим, так как именно первый, скорее всего, станет последним по части шансов на возвращение.

Тайсон сразу предложил тянуть жребий, но Блэкмор обнаружил, что настаивает — это не должны быть соломинки.

— Жребий полностью зависит от случая, — указал он, игнорируя скептический взгляд в глазах Тайсона. — И есть обстоятельства, которые определяют, каковы будут шансы. Или, если пожелаешь, как упадут кости. А еще… там растения. А я эколог. Это обстоятельство полностью соответствует несчастливой соломинке. Вот я ее и вытянул.

Это заявление горячо оспаривали и Фаран, и Тайсон. Но его логика была непреодолимой, и, в конце концов, он добился своего.

Несколько минут спустя Дэн стоял на вершине машины, на высшей ступеньке узкой металлической лестницы, которая спускалась на сорок футов к земле.

Блэкмор посмотрел вниз, прежде чем спускаться, и на мгновение у него возникли сомнения: когда он достигнет основания машины, удастся ли ему отыскать твердую землю, на которую можно встать.

Было ли это предположение диким? За несколько лет до первой высадки на Луну подобный страх сильно повлиял на разработчиков миссии «Аполлон». Появилась мысль, что лунная поверхность может оказаться хрупкой конструкцией, возможно, похожей на порошкообразную пемзу; если человек наступит на нее, то провалится сквозь эту тонкую кору, и рухнет, возможно, на несколько сотен футов, разбившись насмерть. Даже тот факт, что лунный модуль, несмотря на его огромный вес, приземлился, не провалившись вниз, не исключал такой возможности, так как широкое основание обеспечивало ровное распределение веса и позволяло шаттлу удержаться на тонкой внешней коре так же легко, как плоту на поверхность моря.

То, что увидел Блэкмор, когда посмотрел вниз, было совсем не похоже на пемзовую структуру, которую астронавты с «Аполло» не обнаружили, да и не ожидали обнаружить, после того, как лунные пробы отправились на Землю; земляне узнали, насколько твердой была лунная поверхность — по крайней мере, на большинстве участков.

То, что увидел Блэкмор, когда посмотрел вниз, было более озадачивающим и… да, пугающим. Он никогда не видел растительности столь обильной и разнообразной. Но, хотя она не напоминала минеральные составы, которых не выявили лунные пробы и человеческие эксперименты, она была, определенно, морской — даже не водной. Перед ними простиралось живое море растительности с огромными изгибами приливов и кружащимися в них поперечными нитями — синими, зелеными, алыми, фиолетовыми и черными.

Черные завитки внушали ему наибольшую тревогу. Нет, лучше назвать это острой озабоченностью на грани тревоги. Но в данных обстоятельствах озабоченность — уже довольно плохо. На морском плоту такой легкой конструкции едва ли сможет устоять человек — если подтвердятся его опасения.

Что если поверхность, кажущаяся почти нерушимой, была лишь обманом и ловушкой? Конечно, не делом рук человека. Природа могла создать ловушки и западни такие же опасные и обманчивые. Между гигантскими цветами различных оттенков — некоторые из них были такими яркими, что он не мог смотреть на них, не прикрывая глаз — и качающимися пальмовыми листьями пяти или шести футов в ширину, находились те самые темные области.

Они напоминали пленку на непрозрачной ткани, которая меняла цвет, когда на нее смотришь, становясь светло-голубой, а затем снова черной как смоль. Может, это не просто непрозрачность, а пустота? Не отсутствие ли вещества иногда создавало точно такие же иллюзии?

Что если первый шаг, который он сделает между цветками и качающимися пальмовыми листьями, станет последним? Что если он упадет сквозь цветочную сеть на землю, на клубок корней далеко внизу, и мгновенно умрет от последствий падения?

Внезапно Блэкмор обнаружил, что думает об окружающем мире по-другому. Не как о море растительности, а просто как о вершине тропического леса с утесом, возвышающимся справа, там, где машина появилась из другого моря — обширного океана Времени. Она повисла на краю пропасти, и как только он спустится и сделает несколько шагов вперед, — опрокинется за край, упадет на землю и сразу же умрет.

Но то, что машина появилась точно в этой точке, в таком необычном и сомнительном положении, было бы слишком большим совпадением с точки зрения здравого рассудка; через несколько секунд он отказался воспринимать такое совпадение серьезно, и это помогло ему осознать: первая возможность максимально далека от истины.

Когда устройство для путешествий останавливается после долгого пути (неважно, во Времени или в Пространстве), для пассажира, выходящего наружу, столкновение с немедленной опасностью более чем вероятно, так как на Земле опасные ловушки были широко распространены.

Решив, что закон средних величин на его стороне, Блэкмор спустился вниз, не позволяя себе снова задумываться о том, что может случиться, если он слишком сильно положится на закон, который небезосновательно ставили под сомнение многие серьезные люди.

В тот миг, когда он достиг основания машины и сделал два осторожных шага вперед, все его страхи вернулись. И на сей раз его охватила не острая озабоченность, просто напомнившая о себе, а подавляющая тревога.

Он начал вязнуть. Его ноги тонули в чем-то сыром, и гигантский цветок закрылся над ним со свистящим звуком, почти задушив его; лепестки хлестали человека по лицу и мешали удерживать равновесие.

Блэкмор опускался все ниже, вскинув обе руки в тщетной попытке сохранить вертикальное положение. Он почти упал вперед, растянувшись в неуклюжей позе; так бы и случилось, если бы растительность не так туго обвивалась вокруг него, утягивая Дэна назад, и если бы его ноги не погрузились в какую-то густую массу от щиколоток до коленей.

Ужасная мысль, что он мог вступить в зыбучие пески, внезапно заставила его осознанно попытаться сделать то, что он делал случайно: броситься вперед и во весь рост растянуться на земле, чтобы равномернее распределить свой вес. Но это становилось все сложнее сделать, так как влажность уже затянула, словно осьминог, его колени; в тот момент, когда Блэкмор пытался наклониться вперед и распластаться на земле, обратная тяга растительности усиливалась вдвое, заставляя его оставаться неподвижным в вертикальном положении, словно труп, который тянул в морские глубины быстрый водоворот.

Затем, очень резко (на мгновение это показалось полным растворением смертельной опасности в ночном кошмаре, разрушенном пробуждением) исчезла необходимость бороться. Влажность под его ногами сменилась плотной материей, и он перестал тонуть.

Земля под влажной поверхностью была такой твердой, что он смог встать на ней, не шатаясь, и вытащить сначала правую ногу, а затем левую из песка или грязи или чего-то еще, в чем нуждались гигантские растения, достигшие расцвета, какого нельзя было достичь в более близкую эпоху — даже в тропических лесах Амазонки.

Блэкмор был почти уверен в этом. В давние времена такая растительность могла посрамить никчемные попытки человека обогатить почву, которая еще не пострадала от разграбления — или после того, как она была разграблена и покинута до отчаянных, нелепых или неловких попыток экологов помешать преступному уничтожению природной среды.

Почти целую минуту Блэкмор оставался неподвижен, недоверчиво озираясь по сторонам. На некоторых цветах были затейливые прожилки, другие были чудесно полупрозрачны. Один цветок напоминал тонкий как папиросная бумага круг ткани, которая была легче воздуха — ткани, безусловно, легкой, как пушок чертополоха — словно бы полученной из среза гигантского апельсина. Цветок мягко покачивался на ветру, на стебле, который светился как аметист, и был такого же чистого пурпурно-фиолетового оттенка. Другое растение казалось трехступенчатым, на каждом уровне виднелась выступающая терраса, украшенная яркими цветами; если бы рой пчел опустился на цветок, они, подумалось Блэкмору, были бы похожи на крошечных танцоров, которые кружились под звуки венецианского вальса.

Там был цветок в форме сердца, словно вырезанного из груди гиганта и подвешенного высоко в воздухе на стебле таком тонком, что, соцветие, казалось, покачивалось из стороны в сторону без всякой видимой поддержи. Там обнаружилось еще два цветка в форме сердца, не бесцветные, как действительно огромный цветок, уникальный в своем роде, но как будто вытащенные из колоды карт, используемой тем же гигантом. Самый маленький выглядел так, как будто происходил от самой Королевы Сердец, так как он был окружен тремя золотыми коронами и тем, что могло сойти за диадему, инкрустированную жемчугом.

Пальмы — многие, казалось, тоже парили в вышине — были такими же огромными, как и цветы; две достигали в диаметре, по крайней мере, тридцати футов. Некоторые из них были такими же грозными, как колючие кактусы, пережившие заболевания растений в неорошаемых пустынных областях в годы детства Блэкмора, и оставшиеся после всего этого более-менее здоровыми. Другие пальмы были гладкими, как стекло.

Медленно и аккуратно, пока тянулась вторая минута, Блэкмор убирал ветви с листьями, обвившиеся вокруг его талии и все еще мешавшие ему сохранять равновесие при порывах ветра. Ветер чаще всего был не слишком силен. Но он задувал довольно резко, и вся растительность начинала раскачиваться — порой казалось, что это настоящий ураган.

Неожиданно Блэкмор обнаружил, что нога, которую он вытянул из трясины, уже в ней не тонет. Он осознал, что сделал несколько шагов вперед, уже не прилагая дополнительных усилий. Теперь он стоял на земле, которая все еще казалась немного сырой, но он мог по ней двигаться, не боясь завязнуть в трясине.

Как только Блэкмор освободился, он осторожно сделал еще несколько шагов. Земля была довольно твердой, и могла выдержать его, и, хотя у него возникало чувство, что ноги с чавканием погружаются в грязь или какую-то цепкую мокрую глину, он не испытывал трудностей, поднимая ноги и ставя их на землю одну за другой.

Очевидно, сделав первый шаг, Дэн попал в необычное сырое пространство, возможно, в один из тех черных завитков, которые он заметил до того, как начал спускаться, и которых следовало избегать, держа в уме их точное расположение.

Он почти сразу отверг мысль, что следует вернуться обратно по своим следам и, встав у основания машины, прокричать остальным, что они могут спускаться совершенно безопасно. Следовало все выяснить абсолютно точно и не допустить ошибок, даже если бы Фаран и Тайсон начали спускаться в тот самый момент, когда увидели, что он все еще остается на ногах и без проблем продолжает идти.

Для них риск не был бы слишком велик, и он не смог бы удержать их от спуска — разве что закричал бы, что ему угрожает смертельная опасность и он тотчас же возвращается назад. Так как это не было правдой, он не видел смысла обманывать своих спутников. Для них вполне достаточно предупреждения сохранять осторожность и заранее обдумывать каждый шаг.

Но он не хотел, чтобы на землю спускалась его жена — по крайней мере до тех пор, пока он не пройдет значительное расстояние между цветами в оба конца. Дело не только в том, что она более импульсивна, чем подавляющее большинство женщин, но еще у нее сложилось нелепое представление, что он чрезмерно заботится о ее безопасности и проявляет чрезмерную осторожность, удерживая ее без всякой необходимости.

Конечно, его заботливость была совершенно очевидной. Но почему, спрашивал он себя, возможно, в тысячный раз со времени их свадьбы, женщине нужно быть такой? Что дурного в мужской заботе? Почему Хелен действительно возмущал факт, что мужчина, за которого она вышла замуж, так ее любил, что днями и ночами мучился мыслью, что она может сделать нечто опасное и безрассудное?

Однажды, в обычном разговоре с тремя или четырьмя женатыми друзьями, он выяснил, что есть женщины, которые ценят заботливость больше, нежели все прочие мужские свойства. Почему Хелен не могла быть такой?

Разве не предполагается, что женщина хочет, чтобы ее так любили? Как часто такое случается? Не сами ли женщины всегда жалуются, как редко подобное происходит? «Для женщины любовь — это вся жизнь, для мужчины — лишь мелочь». Но когда такая женщина, как Хелен, получает то, о чем мечтают все остальные женщины — она просто отвергает это.

Однажды, говорил Блэкмор сам себе — если он доживет до ста шести лет — он, может быть, поймет женщин. Но он серьезно в этом сомневался.

Он продвинулся еще примерно на тридцать шагов и захотел повернуться и посмотреть, спускаются ли Фаран с Тайсоном — и тут почувствовал резкий, мучительно болезненный укол в правую пятку. Боль прекратилась так быстро, что на мгновение он подумал, что наступил на крапиву, или его ужалил шершень; как будто раскаленный добела провод пронзил его ногу и мгновенно исчез.

Ремешки его сандалий крест-накрест перекрывали пятку, где только четверть дюйма кожи были открыты и уязвимы; вдобавок грязь или глина, влажность которой он все еще ощущал, делала этот участок еще менее уязвимым. И все же, как ни удивительно, но что-то быстро проткнуло его плоть в одной точке, и теперь Дэн снова шагнул вперед, неспособный осознать случившееся.

Затем, внезапно, ему пришлось принять это: что-то холодное и быстрое проскользнуло по его щиколоткам с тихим шипением.

Такой же невероятной, как и укол в его пятку, показалась мысль, проскочившая у него в голове, когда он опустил взгляд; это была попытка разумно оценить вероятность, от которой похолодело сердце; до этого он никогда не думал, что сможет принять рациональное решение так быстро.

Но он додумал мысль до конца; чтобы посмотреть вниз, потребовалось совсем не много времени. Существовали шершни, которые строили гнезда из грязи; если пяткой он наступил на вход в такое гнездо… что ж.

Это было совершенно бесполезное умозаключение; ему следовало догадаться обо всем в тот миг, когда послышалось шипение. Его укусила змея, и она все еще была на виду, когда взгляд его остановился на сплетении надземных корней, каждый из которых был в два раза толще изумрудно-зеленого ствола и между которыми ползла шипящая тварь.

Он быстро нагнулся, схватил змею за хвост и потащил вперед. Через секунду он топал по голове змеи, тяжело дыша, колотя по змее укушенной пяткой, пока отвратительная тварь не издохла.

Безусловно, судя по голове змеи, она чем-то напоминала ужа. Зеленая мамба? Нет — мамбы принадлежат к семейству кобр. Определенно, она была такой же зеленой, но точно не мамбой. Немного менее смертоносной, возможно, но многие, если не все, змеи с треугольными сплюснутыми головами были ядовитыми.

Он неплохо знал змей — какой эколог их не знал? — но он не был уверен, что может отличить некоторых ранних, из Старого Мира, опираясь на один лишь образец, так как цвета подвидов варьировались.

Возможно, Фаран или Тайсон узнают. О, Господи, неужели он начал сходить с ума? Если он не знал — как можно надеяться, что они узнают? Но все равно, змея еще могла быть полезной. Есть змеи, которые имитируют окраску ужей. И он мог определить, сколько в ней было яда. Если до него она укусила какое-нибудь мелкое животное, мешочки с ядом могли почти опустеть. Зря он размозжил ей голову. Это усложнит опознание.

Ему следовало схватить змею за заднюю сторону головы, чуть ниже рта, как делал герпетолог с гадюкой, и невредимой отнести ее, несмотря на сопротивление, обратно к машине.

Тем не менее, он ее поднял и перебросил через руку, все еще трепыхающуюся; голова змеи была разбита так сильно, что утратила треугольную форму.

Он почти преодолел обратный путь — увы, пройденный участок оказался опасным, как он и предполагал с самого начала — и увидел, что Фаран машет рукой и смотрит на него сверху вниз, почти с самого верха машины. Ученый только что начал спускаться, и у него было озадаченный, немного мрачный вид; это удалось разглядеть даже с расстояния сорока футов.

— Почему ты так долго? — закричал он. — Мы не видели тебя несколько минут. Неподходящее время для экологических исследований.

— Меня укусила змея, — закричал Блэкмор в ответ. — Ядовитая, я думаю. Я несу ее. Ты не заметил?

— Да, теперь вижу. Ради всего святого, парень, поднимайся сюда как можно скорее. Нам надо сделать несколько быстрых надрезов.

Блэкмору понадобилась почти минута, чтобы подняться к тому месту, где стоял Фаран. Ему пришлось переложить змею с правой руки на левую и задержаться, чтобы поймать выскользнувшее из рук тело змеи на одной из ступенек.

У Дэна немного сбилось дыхание, когда он дошел до Фарана; старик тоже тяжело дышал, но не от напряжения, и в его лице не было ни кровинки.

— Забирайся внутрь, — подгонял он. — Поторопись. Нам надо сделать несколько глубоких надрезов и наложить жгут. Ядовитые змеи встречаются намного реже, чем безвредные. Почему ты думаешь, что эта ядовитая?

Это была правда, конечно — дикая, фантастичная. Они встречались намного реже: значит, тот, кто верил в закон средних чисел, поставил не на ту лошадь. Столкнуться с ядовитой змеей после того, как несколькими минутами ранее появился во времени, настолько удаленном от родного — это было так же маловероятно, как появление машины на грани пропасти. Из двух возможностей эта, скорее всего, представлялась наименее вероятной. Но все теории совсем ничего не значили — ведь что случилось, то случилось.

— У нее плоская, треугольная голова, как у гадюки из Старого Мира, — услышал Блэкмор свои слова. — Теперь голова разбита, поэтому ты и не видишь.

— Хорошо, не разговаривай. Просто полезай внутрь. Чем быстрее мы наложим жгут, тем лучше.

Это был хороший совет, но Блэкмор не мог не добавить:

— Мои шансы, возможно, невысоки. Яд может оказаться смертельным, как у кобры.

— У гадюки — нет. Как и у медянки, так и у гремучей змеи. Даже у кобры… Послушай, парень. Ты должен знать это. Все эти истории преувеличены — включая рассказы про паука «черная вдова». Например, укус сороконожки намного опаснее, чем жало пчелы. Ты до сих пор чувствуешь себя хорошо?

Блэкмор смог кивнуть.

— Хорошо. Яд кобры парализует, и быстро. Перестань бояться и заходи внутрь.

Блэкмор кивнул и поднялся по семи оставшимся ступенькам лестницы, Фаран держал его за руку, на которой висела змея.