Долина выглядела очень чистой, по-настоящему стерильной, как будто дождь и эрозия удалили все признаки красоты и оставили лишь примитивные очертания, которые и заполняли пространство от края до края.

Человеку, стоявшему на краю утеса и пристально глядевшему вниз, купола города в долине тоже казались чрезмерно резкими. На фоне неровной поверхности утеса они представлялись скопищем поганок — неподвижных, не отбрасывающих тени и окутанных призрачным светом.

Безмолвный наблюдатель застонал и смущенно обернулся. Это был крупный бородатый мужчина; на поясе у него висела черная как уголь шкура ягуара.

Что с ним случилось? Как он…

Он не мог даже объяснить, откуда взялся грубый каменный топор, который он сжимал в мозолистой правой руке. У него было ощущение, что топор мог понадобиться в любой момент, но где он раздобыл оружие и при каких обстоятельствах — мужчина не мог вспомнить.

Он точно помнил, как спорил с каким-то противником и как сила и достоинство помогли ему преодолеть противодействие. Все остальное было смутным, туманным, даже отчасти путающим. Он вспоминал спиралеобразный металлический объект, унылое, медленное пульсирование, вращение какого-то механизма…

Нет, это было куда сложнее. Он восстановил лишь малую часть масштабных и пугающих воспоминаний, который тлели где-то глубоко в сознании.

Тлели, но не давали света. В его мыслях царил хаос, все кружилось в водовороте, и он чувствовал пробуждение чего-то примитивного, как будто не имевшего ни малейшего права на существование.

Трудно было понять, почему он, человек двадцать девятого столетия, носил шкуру ягуара и сжимал в руке грубый каменный топор. Но куда сильнее его терзало убеждение: от него чего-то ждут, и для исполнения этой задачи понадобятся все его умения и отвага.

Он думал, что находился в одиночестве, но внезапно почувствовал почти неслышные движения за спиной; он ощутил, как чей-то взгляд коснулся его широкой спины.

Он развернулся с диким ревом, его пальцы сжали рукоять топора, глаза отыскали противника.

Бродяга был крупным дикарем, с бритой головой и обожженными ярким светом солнца плечами. Он также сжимал каменный топор, и во взгляде его горела безумная ярость.

Чувствуя, как мурашки побежали по затылку, человек двадцать девятого столетия медленно сделал шаг назад, поднял руку и швырнул топор прямо в череп врага.

С чудовищным воплем Бродяга прыгнул вбок, но топор, казалось, последовал за ним. С отвратительным хрустом он вонзился в череп огромного дикаря, и тот рухнул лицом вниз. Он недолго бился в конвульсиях, высунув язык; голова раскачивалась взад и вперед на длинной шее. Он почти развернулся и едва не встал на ноги. Дважды он собирался с силами, приоткрыв один глаз и закрыв другой, его живот свисал вниз как распухший мешок. Потом его конечности, казалось, согнулись под тяжестью тела, и сухой, резкий скрежет вырвался из горла.

Человек двадцать девятого столетия вздрогнул и застыл на миг, пристально и мрачно рассматривая блестящую кровавую ленту, которая протянулась от расколотого черепа Бродяги. Его и отталкивал, и притягивал ритуальный пучок волос на бритом черепе врага; его внимание привлекала странная тень, которую отбрасывал брошенный топор на серое лицо противника.

Внезапно скривившись, он наклонился и сделал то, что предписывал обычай.

Спускаясь в долину со скальпом врага, висевшим на поясе, человек двадцать девятого столетия думал, не сошел ли он с ума. В городе, к которому он направлялся, мужчины не снимали скальпы со своих врагов. Как пример, как предупреждение всем Бродягам — это нужно было сделать. Но в городе, к которому он направлялся, люди жили по законам цивилизованного мира, и эти законы, казалось, действовали на огромных расстояниях…

Скальп его врага и ржаво-красные пятна на грубом топоре символизировали что-то, за что ему следовало бороться в прохладном, пульсирующем, темно-синем мире, в котором люди жили в мире и согласии под пологом звезд.

Ему следовало бороться — как ни смешно это звучит — за идею.

— Я пойду один. Я пойду, и я вернусь. Вы увидите.

Он имел право приказывать. Он мог принимать решения и воплощать их в жизнь. Было в нем что-то успокоительное и основательное, он не терпел никаких возражений и отметал все протесты взмахом руки.

Он имел право настаивать на своем. Он носил серые знаки отличия Монитора, и могущественный интеллект давал ему право властвовать. В прохладном, пульсирующем, темно-синем мире были другие правители, но они пожимали плечами и отворачивались. Пожимали…

Нет, нет, они не отворачивались. Он был совершенно уверен, что нет. Символически, возможно — но не в физическом смысле. Любопытство возобладало. Они смотрели на него, пока…

Он подошел уже совсем близко к городу… На лице мужчины отразилось жалкое замешательство. Что ж, он… он пойдет прямо к Вилли. Вилли был не просто обычным роботом. Вилли был почти человеком, и он привык ждать возле Зала Мониторов, пока его создатель обсуждал вопросы, выходившие за пределы понимания робота. Вошел посыльный и объяснил, что Вилли всем мешает в коридоре.

— Малыш ждет снаружи. Монитор 236. Что мне сказать ему?

Он пойдет прямо к Вилли. Вилли был не просто обычным роботом. Вилли мог дуться и устраивать сцены, но даже дикие лошади не могли оттащить Вилли от его создателя.

Монитор 236 едва не заплакал от облегчения, когда его ноги коснулись гудящего мото-тротуара и он увидел, что стремительно мчится вперед к центральным воротам Вэлли-Сити. Он уже подъехал совсем близко к воротам, и его мысли путались, а глаза словно застилал туман.

Вэлли-Сити выглядел как-то не совсем правильно — теперь, когда человек оказался так близко. Город утратил резкость, и его бледные купола, пульсирующие призрачным сиянием, казалось, обретали красоту, поднимаясь к утесу наверху. Но энергетические опоры, стоявшие у восточных ворот, казались шире и выше, чем прежде; тут и там появились другие новые, необычные объекты.

Он внезапно задумался о том, почему оказался в одиночестве на мото-тротуаре. Обычно к центральным воротам непрерывно тянулся поток людей. В горле у него застыл ком, когда он увидел горы красного песка на белой транспортной металлической ленте ведущего наружу мото-тротуара. Там не оказалось пассажиров. Ни один человек не покидал город, и он — он один входил внутрь!

Он немного ускорил шаг, двигаясь теперь почти с такой же скоростью, как блестящая лента металлопласта, которая несла его к центральным воротам. Быстро ходить по мото-тротуарам считалось непристойным. Стоять совершенно неподвижно и беседовать с ближайшим соседом — это было практически неизбежно, если человек следил за сохранением своей энергии и не мог сесть на стратолайнер.

Но… он был Монитором. Он мог бежать, если пожелает. Он мог бежать, бежать. И вдобавок впереди не было ни единого пассажира, который мог бы ему помешать. Ужасное болезненное ощущение возникло у него где-то в районе живота — и он отбросил в сторону правила и порядок.

Он бежал по движущемуся тротуару, и в теле высокого, царственного Монитора прятался дикий зверь. Он бежал все быстрее, каменный топор, украшенный блестками запекшейся кровью, покачивался в его руке.

Он был бы очень рад, если б в тот момент на мото-тротуаре появился какой-нибудь пассажир, он с облегчением услышал бы слова: «Добрый вечер, Монитор 236. Не желаете ли побеседовать с Обычным человеком?» Это помогло бы ему восстановить уверенность в себе. Но не было никого. Никого.

Мото-тротуар уже нес его прямо через центральные ворота в город. Он мог видеть бледные купола, пульсирующие слабым светом, и невыразительный цилиндр центральной электростанции, возносящийся в невообразимую высь — словно гигантский палец, постоянно указывающий в восточную часть долины.

Он видел и переплетающиеся, искрящиеся нити мото-тротуаров, соединяющих купола, силовые шахты и жилые дома в единую систему, пребывающую в непрерывном движении.

Он видел роботов. Больших, неподвижных, безвольных роботов, которые вовсе не напоминали людей, но были просто металлическими кубами с движущимися конечностями и телео-электронными мозгами, чувствительными к импульсам человеческого мозга.

Они стояли неподвижно, на некотором расстоянии друг от друга, готовые передвинуть, соединить, обрезать, распутать, исправить, проверить и сотней эффективных способов решить проблемы, которые постоянно возникали в обширной, сложной жизни города.

Когда роботы перемещались, они напоминали кружащиеся диски с быстро движущимися пальцами; физическим изменениям они не были подвержены. Роботы оставались бесчувственными, сигналы поступали к ним по лучу коммуникатора. В течение сотен лет они механически передвигались по городу.

Они были фактически неразрушимыми, чувствительными, механическими рабами, и Монитор 236 видел, что некоторые из них отодвигались куда-то глубоко в окружающую синеву, когда он, переводя дыхание, сошел с мото-тротуара.

Кто-то бежал к нему, размахивая белыми руками. Неизвестный мчался к нему в этой синеве — казалось, что странник вернулся из долгого путешествия только ради встречи с этим человеком.

Вновь прибывшая не была красива. Сначала ему бросились в глаза вздернутый нос и веснушчатое лицо; а потом он присмотрелся повнимательнее — и заметил все детали.

И все-таки это была не иллюзия. Нельзя почувствовать запах иллюзии, и нельзя охватить ее руками после того, как охватишь ее взглядом. Ее волосы пахли тлеющими угольями, и было что-то совершенно дикое и собственническое в том, как она цеплялась за него и целовала. От этих поцелуев Монитор побледнел.

Удивительно, но он испытал восторг, чистую радость. Казалось, все напряжение исчезло, растворилось, так что он больше не чувствовал страха и неуверенности.

И все же она была некрасива. Женщина-варвар, одетая в дрянные остатки шкуры пантеры — в клочья и лохмотья, которые едва прикрывали ее наготу. Дикая женщина, в глазах которой сиял свет джунглей, а на неровных зубах остались пятна от ягодного сока.

— Мы думали, ты никогда не придешь, — шептала она. — Ты был прав, а мы были… глупы! Бродяги собираются напасть.

Он уставился на нее, плотно сжав челюсти. На мгновение он как будто оказался сразу в двух смутно вспоминающихся мирах, которые соприкасались, пересекались и все же были отделены друг от друга широкой бездной времени.

Напряжение снова вернулось. Замешательство появилось в его глазах, и оно передалось девушке.

— Что не так, Агар? — хрипло прошептала она. — Почему ты так смотришь на меня?

— Агар? Да, я — Агар, — ответил он, как будто чувствуя потребность громко повторить свое имя.

Девушка казалась напуганной. Она отчаянно вцепилась в его запястье.

— Агар, что такое? Скажи мне, Агар!

Ее длинные, острые ногти врезались в его плоть, и когда он посмотрел вниз, то заметил небольшие темно-красные пятна на мото-тротуаре, который двигался рядом, на уровне его колен.

Его кровь, кровь Монитора, пролила эта обезумевшая дикая женщина в городе двадцать девятого столетия. Городе пылающих куполов у подножия вечных скал, городе, который, казалось, простирался в бескрайнюю синеву…

Необъяснимое побуждение заставило его внезапно запрыгнуть обратно на мото-тротуар.

— Наши люди готовы, Агар, — воскликнула девушка, взбираясь следом. Она не прыгала на тротуар, как он, но скорее заползала, как будто опасаясь, что движущаяся дорожка полна магической энергии, которая требует очень осторожного отношения.

— Наши люди ждут в тени Полу-Тела, Агар!

Полу-Тело! Да, теперь он вспомнил. Он оставил своих людей под большой, металлической Половиной Тела, их волосатые, грубые лица были освещены языками костра, который он разжег для их защиты.

Бродяги боялись огня, и — Бродяги боялись его людей. Но Бродяги завидовали его людям — безопасности города и волшебной энергии Полу-Тела.

Полу-Телу поклонялись с незапамятных времен. Оно было холодным, синим и неподвижным — колоссальных размеров конструкция, которая возвышалась точно посреди Сентрэл-Сквер и служила защитой его людям. Символично, что это была не совсем половина тела — скорее Лицо, которое размышляло о городе и никогда не погружалось в сон — большое, металлическое лицо, в глазах которого сосредоточилась неизмеримая мудрость.

— Мы должны бороться из всех сил, — прошептала девушка, стоявшая рядом. — Бродяг нужно уничтожить.

И снова возникло это чувство — два смутно припоминаемых, взаимосвязанных мира, к которым прикованы его мысли, которые рождают неисчислимые парадоксы… Его разум был как будто парализован.

Бродяги? Кто такие Бродяги? Мото-тротуар стремительно нес его в самое сердце города, прямо к Залу Мониторов и большой Сентрэл-Сквер.

— Я — Монитор, — произнес он, очнувшись. — А чем занимаешься ты, девочка? И почему ты так на меня смотришь? Говори, я даю тебе разрешение.

— Ты мне даешь разрешение, Агар? Твое раз…

— Что ж, я Монитор, и…

На лице девушки отразился крайний испуг.

— Агар, Агар, что с тобой стряслось? — она едва не зарыдала. — Ты принесешь огонь от неба. Имя, которое ты только что произнес. О, я не осмеливаюсь повторить это! Огонь поглотит меня.

Он сердито нахмурился и шевельнул рукой, как будто собирался схватить девушку за плечи и встряхнуть, чтобы привести в чувство.

Когда девочка неизвестного происхождения перешла границу… Она, очевидно, притворялась дикаркой на улицах. Такое иногда происходило: психологические дефекты после долгих исследований антропологии, фольклора, нравов и диких ритуалов далеких и примитивных рас и культовых практик недостойных цивилизации азиатских островитян и австралийских аборигенов.

Но почему безвольные роботы не окружили ее в ответ на импульсы из Центра Государственной безопасности? Трагическое и жалкое происшествие, но не подлежащее юрисдикции Монитора. Не то чтобы он не мог вмешаться, но психически нестабильные люди были так раздражительны… Держать сумасшедших Простых людей подальше от улиц — вполне обычное дело для роботов, с которыми сотрудничает Государственная безопасность. Теперь, очевидно, сотрудничество прекратилось.

Он внезапно увидел их, всех его людей, собравшихся у огня посреди Сентрэл-Сквер, под огромной, мерцающей Половиной Тела. Мото-тротуар так стремительно нес его к людям, что путешественнику едва хватило времени, чтобы рассмотреть мужчин и женщин, сидевших широким полукругом — и вот он уже оказался посреди толпы, привлекая всеобщее внимание.

Женщины племени собирались вокруг него с криками облегчения и радости, касаясь его ног, его груди, его бицепсов, как будто там хранилось некое могучее и чистое волшебство, способное защитить их от буйной жестокости Бродяг. Мужчины стояли прямо и неподвижно, пристально разглядывая его. Он знал, что они считали его величайшим из воинов.

Он знал, что они были готовы умереть за него, и он внезапно почувствовал прилив гордости — он снова стоял вместе со своими людьми у Полу-Тела. Его глаза увлажнились, но взгляд стал жестче, когда воин увидел раны на телах своих соплеменников.

В тени сидел старый Бабу; при свете костра его изможденное лицо напоминало череп, а его глаза фанатично блестели. Старый Бабу, во взгляде которого читалось «Смерть Бродягам!», и Тигур, бочкообразный, сутулый, но борец до кончиков ногтей; он позабыл обо всех своих любовных увлечениях, когда начал готовиться к предстоящей битве. Тут были Капа, Турнун, Грун и молодой Укар, юный годами, но могучий и настолько отважный, что, казалось, он сражался всегда.

«Смерть Бродягам!» Эти слова песней врывались в сознание Агара, когда он занимал свое положение у Полу-Тела, рядом с девушкой. Она прижалась к своему спутнику как будто инстинктивно — словно ей по праву принадлежало это место, и она займет его и тогда, когда придет время сражаться.

— Они напали однажды, но мы прогнали их, — услышал он чей-то рык; подняв голову, он увидел, как сурово блестят глаза старого честного Бабу.

— Я видел их, — воин словно издалека услышал свой ответ. — Они собираются в нашей части долины с рассвета.

Нижняя часть лица старого Бабу, казалось, напряглась — словно внезапно подействовала некая таинственная алхимическая реакция, превратившая мышцы его челюстей из каменных в железные.

— Мальчик мог бы проследить за ними, — проворчал он. — Почему ты покинул нас?

— Чтобы увидеть все своими глазами и принести доказательство, — ответил воин. Тут он поднял залитый кровью скальп убитого Бродяги и сунул его под нос старому Бабу.

— Нам не нужны никакие доказательства, — усмехнулся старый Бабу.

— Вы несерьезно отнеслись к опасности. Вы сказали, что Бродяги никогда не нападут бы. Вы сказали, что их слишком мало, а нас слишком много.

— Я это сказал? — проворчал Бабу, проводя пальцем по мертвенно-бледному шраму, рассекавшему его правую щеку.

— Бабу, если ты отказываешься от своих слов, ты бесстыдный лжец.

Губы старого воина скривились в усмешке. Он медленно прикрыл правый глаз, а потом снова посмотрел на собеседника.

— Ну-ну, — проворчал он. — Хотя мы вроде бы и посмеивались, мы не сомневались в твоей мудрости. Просто… ну, просто мы любим тебя, Агар. Без твоей помощи мы не смогли бы бороться, мы ослабели бы…

— Вы сражались бы достаточно хорошо, — услышал свой ответ Монитор 236. — Вы… Вы сейчас находитесь только на пороге стадии воина-короля-священника. Вы думаете, что я наделен волшебной силой. Вы еще не бросили мне вызов, но когда я умру, вы поставите меня на такой высокий пьедестал, что я не смогу спуститься вниз и помочь вам. Вы выберете кого-то, кто будет молиться о вас — хитрого старого знахаря, который потянет вас все глубже и глубже в болото.

Бабу поджал губы и отвел взгляд.

— Иногда слова уносят тебя от нас на крыльях темноты, — сказал он.

Замешательство отразилось на лице Агара.

— Что… что я только говорил, Бабу?

— Не заставляй меня повторять это, — ответил Бабу.

— Он и со мной говорил очень странно, Бабу, — вмешалась девушка, стоявшая рядом с Агаром. — Иногда лучше дивиться, чем знать, почему великий воин так говорит. Вы должны доверять ему, как доверяю я, Бабу.

— Я не утратил доверия к нему, — проворчал Бабу. — Но…

Глаза старого воина внезапно увлажнились, и его рука двинулась к топору, висевшему у пояса.

— Вот оно, — пробормотал он.

Агар почувствовал, что он готов к борьбе — мышцы спины инстинктивно сжались. Он увидел, как прыгнул Бабу, готовый присоединиться к воинам, и почувствовал, как девушка выскользнула из его объятий. На его груди остался почти незаметный след — там, где она прикоснулась к коже холодными губами, как будто стараясь укрепить его силы перед боем. След на его груди, ощущение готовности к борьбе… а потом он прыгнул вперед, взмахнув топором.

Бродяги неслись на его людей со всех сторон. С чудовищными криками они мчались по мото-тротуарам, их бритые головы мерцали в синеве, а рты беззвучно открывались.

В их атаке не было ни плана, ни порядка, а воины Агара тоже не подчинялись никаким приказам. Они сразу сошлись в рукопашной, сцепились друг с другом — топоры поднимались и опускались, пока Сентрал-Сквер не стала красной от крови.

Сражение продолжалось, враги то наступали, то отступали, и варвары бились с Бродягами у основания огромного, Полу-Тела, потом под длинной серой линией силовых каналов на противоположной стороне площади, а затем в центре открытой площадки. Резня казалась поистине омерзительной.

Бродяги сражались, не давая и не прося пощады. Они как будто намеревались уничтожить как можно больше людей Агара.

Это было ужасно, и ничего поделать было нельзя. Агар неожиданно обнаружил, что вырывает из волосатой руки топор и рубит им противника по носу, превращая лицо в кровавое месиво. С двумя топорами он обрушился на вопящего дикаря, но их вырвал у него семифутовый гигант с волосатыми плечами.

Избежав удара, который едва не убил его, Агар опустился на одно колено и ударил врага головой. Поперхнувшись, великан отшатнулся назад; сзади на его череп опустился чей-то топор.

Старый Бабу явился как раз вовремя. Бабу отшвырнул топор, но другой Бродяга захотел добраться до него. Пока Бабу вырывал оружие из расколотого черепа огромного Бродяги, ему пришлось убить еще одного — быстро, жестоко и безжалостно.

Теперь у Бабу было два топора, и он передал один Агару. Откуда-то донесся страшный, удивительный крик. Что-то проскользнуло по тротуару между расставленными ногами Агара; потом эта вещь остановилась у ног Бабу.

У этой вещи были волосы и глаза, но Бабу оттолкнул ее. В следующее мгновение соратники разделились, на Бабу набросились дикари, которые заставили его отступить, хотя он корчил угрожающие гримасы; Агару пришлось расколоть несколько черепов, чтобы отбить врагов, налетевших с другой стороны.

Казалось, битве не было конца. Агар не мог даже сказать, проигрывали его люди или одерживали верх. Он только знал, что вокруг царил оглушительный шум сражения, и он, казалось, вел своих людей к победе посреди безумного хаоса боя.

Победа казалась невероятной, хотя чуть раньше он обнаружил причину дикого ликования, которое засияло в глазах его соплеменников, которые окружили вождя. Он стоял теперь среди своих людей, и им больше не приходилось сражаться за свои жизни.

Сражались, казалось, только Бродяги, ибо с одной стороны площади, из скопища варваров, доносились дикие крики.

Было немного странно, что ему не позволили получить четкое представление о том, что происходит. Но он понимал причину. Это было старое табу «главный человек — неприкосновенен»; люди окружали его со всех сторон и мешали понять, что творилось за пределами узкого круга бойцов, готовых защищать его от всех опасностей теперь, когда ему больше не требовалось рисковать жизнью в сражении.

Все почти закончилось, когда его воины отступили, предоставив ему возможность осмотреть площадь.

Это было немного неприятно, и он почти пожалел о случившемся; он взмахнул топором, настаивая на своем праве увидеть то, от чего его хотели уберечь — и он увидел, как последние Бродяги тщетно сопротивлялись огромным роботам.

Бродяги попытались сбежать с площади единственной дорогой, все еще открытой для них — по мерцающему мото-тротуару, проходившему слева от Полу-Тела и уводящему вверх к Залу Мониторов. Похоже, они не увидели роботов, спускавшихся к ним, двигавшихся по тротуару в противоположном направлении; они вопреки всему нагоняли отступающих.

Все роботы, за исключением шести, уже спустились к основанию спирали, и было очевидно, что они контролируют ситуацию.

Роботы шевелились и проворно орудовали выдвижными конечностями. Они исправляли недостатки в запутанной, сложной жизни города. Они разрывали, стирали, разбивали все уцелевшие аномалии.

Большая часть «аномалий» теперь превратилась в бесформенные кучи, лежавшие у основания Полу-Тела, мото-тротуар возле статуи стал мокрым и скользким. Движущаяся дорожка медленно унесла прочь все остатки вражеской армии, и внезапно вниз посыпались безжизненные тела Бродяг, а роботы перестали шуметь.

Углубления и отверстия появились в их мерцающих телах, и механические руки втянулись обратно внутрь. Колеса, напоминавшие пилы, исчезали медленнее; казалось, они скользили прочь, оставляя позади темно-красные пятна.

Грубая кожа Агара побелела — он был поражен случившимся.

Роботы не попытались напасть на его людей; внезапно он знал, что один из них покачнулся и направился к нему через всю площадь. Робот подходил все ближе и ближе, пошатываясь, как пьяный, подчиняясь неким непонятным телео-электронным импульсам.

Робот остановился прямо перед ним, замер и посмотрел на человека огромным, мерцающим глазом, появившимся посреди пустого туловища. Медленно, как будто повинуясь притяжению магнита, Агар подобрался поближе к этому большому немигающему шару. Он не знал, почему его сердце так сильно забилось. Он достаточно часто смотрел в глаза роботов. Он был готов увидеть одного из людей Государственной безопасности, образ которого отражался в глубинах глаза — увидеть человека, направляющего действия робота из Палаты Общественной безопасности.

Когда-то он слышал ужасную историю — Монитор посмотрит в глаз робота и увидит там нечто совершенно неожиданное. Политический сатирик, самозваный автор страшных рассказов, сочинил эту историю. Она получила распространение в кино и на сцене и вызвала негативные последствия, доведя многих до истерики. Монитор увидит вместо Директора Государственной безопасности что-то усохшее, огромное, отвратительное — пугающую шипящую тварь, которая сидит в Палате Государственной безопасности и управляет роботами, наносящими удары направо и налево.

Взгляд Агара был чист, почти стерилен, как будто с его лица исчезло всякое выражение. Медленно, стараясь унять дрожь и чувствуя, как по спине бегут мурашки — он наклонился и посмотрел в огромный глаз робота.

С его губ сорвался крик удивления.

Это было безумно, невероятно — это было совершенно непредставимо! Вилли осмелился…

Теперь он заглянул в этот глаз и смог увидеть — Вилли! Маленький робот сидел в Палате Государственной безопасности; его металлические пальцы сжимали телео-электронный импульсный генератор. Провода, шедшие от электронного мозга Вилли к аппарату и тянувшиеся позади, чуть заметно светились и позволяли разглядеть невыразительные серые стены. Казалось, Монитор 236 мог протянуть руку и прикоснуться к Вилли.

— Вилли!

— Хозяин!

Было совершенно очевидно, что выражал взгляд Вилли. Он приветствовал своего хозяина, вернувшегося домой. Теперь он почти бежал к своему господину по Сен трэл-Сквер.

— Вилли!

— Хозяин!

— Вилли!

— Хозяин!

Внезапно огромный безвольный робот моргнул, покачнулся на тяжелых ногах-опорах и зашагал по Сентрэл-Сквер туда, где в синеве замерло в бесконечных размышлениях неподвижное Полу-Тело; устремленные ввысь глаза, казалось, отдавали приказы далеким куполам города и вечным утесам.

Монитор 236 инстинктивно осознал, что робот указывает на надпись у основания статуи. Но он не мог отчетливо рассмотреть надпись с того места, где сейчас стоял.

В висках у него стучало, и ему пришлось подойти поближе к пьедесталу, и даже тогда ему пришлось разглядывать надпись с немалым напряжением. На мгновение он как будто застыл, глядя на металлические буквы сквозь мерцающую завесу, позади которой возвышались большие опоры — его взгляд как будто не мог сфокусироваться, и каждое усилие отдавалось резкой болью в затылке. Потом, внезапно, мерцание исчезло, и завеса упала.

Надпись гласила:

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ПОБЕДИЛ ВРЕМЯ

МОНИТОР 236

РОДИЛСЯ 2857 ИСЧЕЗ ВО ВРЕМЕНИ 2887

Вилли, разумный робот, сидел в Палате Государственной безопасности, болтая металлическими ногами, и глядя в белое лицо хозяина через оптическое устройство безвольного робота. Он посмотрел на огромную Сентрэл-Сквер и вздохнул от облегчения.

Ему нужно было многое объяснить, но теперь все в порядке.

Память вернулась к хозяину. Он узнал бюст, который возвели в его честь на Сентрэл-Сквер. И тут с человеком произошла разительная перемена.

Лицо хозяина явно изменилось. Это больше не было лицо варвара — это было лицо Монитора. Исчезли тугая складка возле губ и дикая ярость во взгляде.

Он, Вилли, не знал, что путешествие во времени деформирует разум его создателя. Амнезия… с хозяином случилось именно это. Вилли действительно знал об амнезии, у него был почти миллион лет, чтобы изучить микрофильмы по психиатрии в Палате Государственной безопасности.

Он не знал, что у хозяина после возвращения будет амнезия.

Он просто знал, что хозяин вернется, и что он, Вилли, должен остаться преданным хранителем пламени. Нет предела терпению робота.

И когда цилиндр времени появился снова, и дикие потомки племени хозяина приняли путешественника как своего — он, Вилли, запустил мото-тротуары, включил огромных, безвольных роботов, которые исполняли порученные им задачи.

Холодный мысленный взор робота устремился сквозь бескрайние бездны лет. Вилли снова увидел своего хозяина, поднимающегося в цилиндр времени, отвергая все возражения. Он видел, как Мониторы 235 и 237 закрывали крышку цилиндра над спокойным, решительным хозяином, видел, как они обменивались скептическими взглядами, которые было так легко истолковать:

«Путешествие во времени вызывает слишком много непредвиденных последствий. Возражения против него — миллион к одному».

Итак, хозяин изобрел разумного робота, так почему бы ему не изобрести цилиндр, который мог отправиться далеко в будущее? Мониторы 235 и 237 насмехались над Вилли. Но он, Вилли, прожил миллионы лет, пережил всех Мониторов и всех спокойных, цивилизованных людей.

Он выжил и сохранил свои воспоминания. Время не могло уничтожить их, и теперь, своим холодным мысленным взором, он мог увидеть, как вращается цилиндр. Быстрее и быстрее, сверкая и тускнея, пока не показалось, что он вот-вот разорвется от горя.

Он видел все очень ясно, как будто это случилось вчера. Время не могло уничтожить воспоминания робота, но время повлияло на цилиндр. Он стало бледным, переливчатым коконом, слабо мерцавшим на фоне мягкой, пульсирующей черноты.

Потом, совершенно неожиданно, цилиндр исчез.

Переливающиеся глаза Вилли потускнели, и его зазубренная металлическая челюсть опустилась.

Посреди большой Сентрэл-Сквер хозяин повернулся и снова обнял ту девчонку — девчонку, которая была немногим лучше Бродяг. Пожирая ее взглядом, как будто он был все еще варваром, а она была для него единственной женщиной в мире.

Вилли смотрел, и его челюсть опускалась все ниже и ниже. Потом он одним движением отключил передающий импульсы аппарат.

Любовь. Любовь была болезнью, чем-то вроде болезни, но хозяин всегда от нее страдал. Она хуже, чем амнезия, потому что от нее никогда не было лекарства.

И все же… он, Вилли, не сожалел о том, что остался верным хранителем пламени. Хозяин будет править снова, мягко, но решительно направляя своих диких потомков обратно на путь цивилизации.

Хозяин будет править снова.