Я вышел из каюты за полночь. Верхняя прогулочная палуба была совершенно пустынна, и тонкие нити тумана качались над шезлонгами и обвивались вокруг блестящих поручней. Воздух был неподвижен. Корабль медленно двигался по тихому, окутанному туманом морю.

Но мне туман не мешал. Я прислонился к поручню и жадно втянул влажный, густой воздух. Почти невыносимая тошнота отступила, неизбывные физические и духовные страдания позабылись, и я стал спокойным и безмятежным. Я снова мог испытывать чувственное восхищение; я не променял бы аромат морской воды на жемчуга и рубины. Я немало заплатил за то, чем собирался наслаждаться — за пять коротких дней свободы и приключений в очаровательной, роскошной, прибрежной Гаване, которую мне расхвалил предприимчивый и, как я надеялся, достаточно честный менеджер из туристического агентства. Меня никак нельзя назвать богатым человеком, и я сильно порастратил свои банковские накопления, стремясь удовлетворить непомерные требования «Loriland Tours, Inc.»; в итоге мне пришлось отказаться от таких по-настоящему необходимых удобств, как послеобеденные сигары и не облагаемые налогами шерри и шартрез.

Но я был чрезвычайно доволен. Я шагал по палубе и вдыхал сырой, пряный воздух. В течение тридцати часов я был прикован к своей каюте морской болезнью, более изнурительной, чем бубонная чума или злокачественный сепсис; но сумев наконец выбраться из-под железной пяты, я теперь мог наслаждаться открывающимися перспективами. Они были завидными и великолепными. Пять дней на Кубе, с возможностью кататься вверх и вниз по залитому солнцем Малекону в ярком лимузине и любоваться розовыми стенами Кабаны, Собора Колумбуса и Да Фуэрцы, величайшей сокровищницы Ост-Индии. А еще я мог посетить залитые солнцем patios, прогуляться по обитым железом rejas, и потягивать refrescos при лунном свете в открытых кафе, и набираться, пользуясь случаем, испанского презрения к Большому бизнесу и Активной Жизни.

А потом на Гаити, во тьму волшебства, на Виргинские острова, в странную, невероятную старосветскую гавань Шарлотты-Амалии, где дома с красными крышами и без дымоходов стоят рядами, возносясь прямо к звездам; потом на дикие Саргассы, к неизбежной последней остановке, где плавают радужные рыбы, ныряют в воду мальчишки, стоят старые корабли с побеленными солнцем трубами и бродят вечно пьяные шкиперы. Луч опалового света, словно окруженный малахитовой оправой, пробился сквозь серый туман и рассеял мою северную раздражительность. Я прислонился к поручню и погрузился в мечты о Мартинике, которую я увижу через несколько дней. А затем, внезапно, я ощутил приступ головокружения. Древняя ужасная болезнь вернулась, чтобы окончательно извести меня.

Морская болезнь, в отличие от всех других главных несчастий — болезнь индивидуальная. Не бывает двоих людей, у которых она проявлялась бы одинаково. Симптомы колеблются от незначительного недомогания до разрушительного упадка всех способностей. Мои страдания были просто невообразимыми. Задыхаясь и теряя сознания, я отошел от поручней и беспомощно опустился в один из трех оставшихся шезлонгов.

Почему стюард разрешил оставить эти стулья на палубе — для меня представлялось неразрешимой загадкой. Он, очевидно, позабыл о своих обязанностях, поскольку пассажиры обычно не посещали прогулочную палубу в первые часы после полуночи, а туман и влажность наносили непоправимый ущерб плетеным шезлонгам. Но я был слишком благодарен за те удобства, которые мне обеспечила предполагаемая небрежность — и не придавал беспорядку особого значения. Я лежал, вытянувшись в полный рост, морщась, переводя дух и пытаясь убедить себя, что я болен не так сильно, как кажется. А затем, внезапно, я почувствовал замешательство.

От сидения исходил неприятный запах. Это не вызывало сомнений. Когда я повернулся, моя щека прикоснулась к влажному дереву, а в мои ноздри проник резкий, незнакомый запах — густой и приторный. Он одновременно возбуждал и отталкивал. В какой-то мере он уменьшал мою физическую неловкость, но он также вызывал у меня непреодолимое отвращение, внезапное, истеричное и почти безумное.

Я попытался подняться со стула, но силы оставили меня. Какое-то непостижимое влияние, казалось, не давало мне встать. А затем все как будто провалилось в бездну. Я не шучу. Нечто подобное и впрямь произошло. Основание нормального, знакомого мира исчезло, сгинуло. Я рухнул вниз. Бесконечная пропасть как будто разверзлась подо мной, и я упал и затерялся в серой пустоте. Корабль, однако, никуда не делся. Корабль, палуба, стул по-прежнему оставались на своих местах, и все же, несмотря на сохранение этих привычных атрибутов реального мира, я растворился в непостижимой пустоте. Я испытал иллюзию падения, беспомощного кружения вниз через вечность пространства. Как будто стул, на который я опустился, перенесся в иное измерение, одновременно оставаясь в знакомом мире — он как будто находился и в нашем трехмерном мире, и в мире иных, неведомых измерений.

Я увидел вокруг странные формы и тени. Я всматривался в бесконечные темные пространства и видел континенты и острова, лагуны, атоллы, огромные водовороты. Я падал в великую бездну. Я погружался в темную слизь. Границы разума исчезли, и разрушительные потоки проносились мимо меня, унося жизненные силы и порождая невероятные страдания. Я был один в великой бездне. И фигуры, которые сопровождали меня в этом необычайном пугающем мире, были иссохшими, черными и мертвыми; они безумно прыгали, тряся маленькими обезьяньими головами, внутренности, пропитанные морской водой, вываливались из их тел, а из глаз, лишенных зрачков, сочился гной.

А затем, очень медленно, омерзительное видение растаяло. Я снова оказался на своем стуле, и туман был таким же густым, как всегда, и корабль ровно плыл по тихому морю. Но запах по-прежнему чувствовался — резкий, подавляющий, тяжелый. Я в ужасе вскочил, чувствуя надвигающуюся угрозу… Мне показалось, что в мое тело вторглось нечто огромное и неземное; в одно мгновение все силы зла сосредоточились в одном месте и обрели поистине невероятные пропорции.

Я каким-то образом пробрался внутрь, в теплый, насыщенный влажными испарениями верхний салон; здесь я ждал, задыхаясь, прибытия стюарда. Я нажал на маленькую кнопку с надписью «Стюард» на деревянной панели у центральной лестнице. Я надеялся, что стюард появится до того, как станет слишком поздно, до того, как запах снаружи проникнет в обширный, пустынный салон.

Стюард работал днем, и это было серьезное нарушение — поднимать его с постели в час ночи. Но мне нужно было с кем-то поговорить, и поскольку стюард нес ответственность за шезлонги, я, естественно, посчитал вполне логичным обратиться к нему. Он знает. Он сможет все объяснить. Запах должен быть ему знаком. Он сможет рассказать о стульях… о стульях… о стульях… со мной едва не случилась истерика.

Я вытер ладонью пот со лба, немного успокоился и стал ждать стюарда. Он внезапно появился на верхней площадке центральной лестницы и, казалось, двинулся ко мне сквозь синий туман.

Он был чрезвычайно заботлив, чрезвычайно учтив. Он склонился надо мной и озабоченно коснулся моей руки.

— Да, сэр. Что я могу для вас сделать, сэр? Не слишком хорошая погода, верно. Что я могу сделать?

Сделать? Сделать? Все было ужасно запутанно. Я смог только пробормотать:

— Стулья, стюард. На палубе. Три стула. Почему вы их там оставили? Почему вы не отнесли их внутрь?

Я хотел спросить совсем не об этом. Я намеревался расспросить его о запахе. Но напряжение и потрясение сбили меня с толку. Первая мысль, которая пришла мне на ум при виде стюарда, стоявшего надо мной, такого заботливого и заинтересованного, сводилась к тому, что он — лицемер и негодяй. Он притворялся, что беспокоится обо мне, и все же из чистой порочности он подготовил ловушку, которая ослабила мои сила и привела в жалкое и беспомощное состояние. Он оставил стулья на палубе сознательно, с жестоким и лукавым преступным намерением; он, без сомнения, всегда подозревал: что-то займет их.

Но я не был готов к тому, что поведение этого человека так быстро переменится. Это выглядело ужасно. Я с удивлением осознал, что ошибался: я был ужасно несправедлив к этому человеку. Он не знал. Вся кровь отхлынула от его щек, губы приоткрылись. Он стоял передо мной неподвижно, неспособный произнести ни звука; на мгновение я решил, что он вот-вот упадет в обморок, беспомощно опустится на палубу.

— Вы видели… стулья? — наконец пробормотал он.

Я кивнул.

Стюард склонился ко мне и взял меня за руку. Кожа у него на лице как-то потускнела и сморщилась. На белом пергаментном овале сверкали два глаза, выпученные от страха; стюард дико смотрел на меня.

— Оно черное и мертвое, — забормотал он. — Лицо обезьяны. Я знал, что оно вернется. Оно всегда появляется на борту на вторую ночь, ровно в полночь.

Он сглотнул и крепко сжал мою руку.

— Оно всегда появляется на вторую ночь. Оно знает, где я держу стулья, и оно выносит их на палубу и сидит там. Я видел его в прошлый раз. Оно корчилось в шезлонге, оно страшно вертелось и извивалось. Как угорь. Оно сидит на всех трех стульях. Когда оно видело меня — оно встало и двинулось ко мне. Но я ушел. Я забрался сюда и запер дверь. Но я видел его через окно.

Стюард поднял руку и указал.

— Там. Через то окно… там. Его лицо прижалось к стеклу. Оно было все черное, высушенное и обглоданное. Морда обезьяны, сэр. Боже помоги мне! Морда мертвой, высушенной обезьяны. И с нее капала вода… Я так испугался, что не мог дышать. Я только стоял и стонал, а потом оно ушло.

Он поперхнулся.

— Доктор Блоджетт был изувечен, разорван без десяти минут час. Мы услышали его вопли. Тварь вернулась, я полагаю, и сидела на стульях в течение тридцати или сорока минут после того, как она отошла от окна. Потом она спустилась в каюту доктора Блоджетта и взяла его одежду. Это было ужасно. Ног у доктора Блоджетта не было, а лицо его разодрали в клочья. Следы когтей остались по всему телу. А занавеска у его полки была пропитана кровью.

Капитан приказал мне молчать. Но я должен кому-то рассказать. Я ничего не могу поделать, сэр. Я боюсь… я должен рассказать. Оно уже в третий раз появилось на борту. Оно никого не тронуло в первый раз, оно просто сидело на стульях. На них осталась влага и слизь, сэр… они все были покрыты черной, зловонной слизью.

Я в замешательстве смотрел на него. Что он пытался мне сказать? Неужели он просто помешался? Или я слишком смущен, слишком ослабел — и просто не могу понять, что он говорит?

Стюард продолжал:

— Трудно объяснить, сэр, но этот корабль посещают. Каждое путешествие, сэр — на вторую ночь. И каждый раз оно сидит на стульях. Вы понимаете?

Я не вполне понимал, но что-то неразборчиво пробормотал в знак согласия. Мой голос ужасно дрожал; казалось, слова доносились с противоположной стороны салона.

— Там снаружи что-то было, — вздохнул я. — Это было ужасно. Вот там — слышите? Ужасный запах. Мой мозг… Я не могу вообразить, что на меня напало, но я чувствую, как будто что-то сжало мой мозг. Вот здесь.

Я поднял пальцы и поднес их ко лбу.

— Что-то здесь… что-то… — Стюард, казалось, отлично все понял. Он кивнул и помог мне подняться. Он был все еще поглощен своими мыслями, все еще ужасно взвинчен, но я мог ощутить, что он также стремился подбодрить меня.

— Каюта 16-Д? Да, конечно. Идемте, сэр.

Стюард взял меня за руку и повел к центральной лестнице. Я едва мог стоять прямо. Моя слабость была настолько очевидна, что сострадание стюарда выразилось в поистине героической предупредительности. Дважды я спотыкался и мог бы упасть, если б направляющая рука моего спутника не сжимала мои плечи и не поддерживала слабеющее тело.

— Осталось всего несколько шагов, сэр. Вот так. Только не торопитесь. Ничего не случится, сэр. Вы почувствуете себя лучше, когда окажетесь внутри, там, где работает вентилятор. Только не торопитесь, сэр.

У дверей своей каюты я хриплым шепотом обратился к человеку, стоявшему рядом:

— Теперь я в порядке. Я позвоню, если вы мне понадобитесь. Просто… позвольте… войти внутрь. Я хочу лечь. Эта дверь запирается изнутри?

— Да. Да, конечно. Но, возможно, мне следует принести вам воды?

— Нет, не беспокойтесь. Просто оставьте меня… пожалуйста.

— Что ж… хорошо, сэр. — Стюард неохотно удалился, предварительно удостоверившись, что я крепко держусь за ручку двери.

В каюте было совершенно темно. Я настолько ослабел, что был вынужден прислониться к двери всем телом, чтобы закрыть ее. Дверь захлопнулась со слабым щелчком, и ключ упал на пол. Я со стоном опустился на колени и в ужасе начал нащупывать его пальцами на мягком ковре. Но ключ упорно ускользал от меня.

Я выругался и уже собирался подняться, когда моя рука столкнулась с чем-то жилистым и твердым. Я отшатнулся, задыхаясь. Мои пальцы скользнули по неизвестному объекту; я пытался понять, с чем имел дело. Это была… да, несомненно обувь. И над ней — лодыжка. Башмак был твердо прижат к полу каюты. А кожа на лодыжке, скрытой под носком, казалась очень холодной.

Я немедленно вскочил на ноги и, как запертый в клетке зверь, начал кружить по узкой каюте. Мои руки скользили по стенам, потолку. Боже правый, если бы мне только удалось отыскать кнопку электрического освещения!

В конце концов моя рука наткнулась на эластичную выпуклость на гладкой панели. Я решительно нажал на кнопку, темнота исчезла, и увидел человека, прямо сидевшего на кушетке в углу — крепкого, хорошо одетого мужчину, солидного и с виду самоуверенного. Только его лицо оставалось невидимым. Мужчина прикрывался носовым платком — большим носовым платком, который, очевидно, был необходим для защиты от холодного воздуха, проникавшего через распахнутый иллюминатор. Человек очевидно спал. Он не откликнулся на прикосновение моей руки к его лодыжке; он и теперь не шевелился. Яркий свет электрических лампочек над головой, казалось, нимало не раздражал его.

Я внезапно почувствовал огромное облегчение. Я сел рядом с непрошеным гостем и вытер пот со лба. Я все еще дрожал всем телом, но спокойное поведение человека, сидевшего рядом, подействовало и на меня. Такой же пассажир, без сомнения, который просто вошел в чужую каюту. Будет не трудно избавиться от него. Просто потрепать по плечу, учтиво все объяснить, и незнакомец удалится. Простая процедура, если только я смогу собраться с силами и действовать решительно. Я так ужасно ослаб, я был так невероятно измучен и утомлен. Но наконец я собрал достаточно сил, чтобы протянуть руку и коснуться плеча незваного гостя.

— Мне очень жаль, сэр, — пробормотал я, — но вы вошли не в ту каюту. Если бы на меня так не подействовала погода, то я попросил бы вас остаться и выкурить со мной сигару со мной. Но видите ли, я, — попытавшись улыбнуться, я снова коснулся плеча незнакомца, — лучше бы остался один, так что если вы не возражаете — извините, мне придется потревожить вас.

Я тотчас понял, что несколько поторопился. Я не разбудил незнакомца. Он не сдвинулся с места, даже носовой платок, которым он прикрывал лицо, остался неподвижным.

Я испытал приступ тревоги. Дрожа, я вытянул руку чуть дальше и взялся за уголок носового платка. Это было неприлично, но мне следовало узнать. Если лицо неизвестного было таким же, как тело, если оно было привычным и знакомым — значит, все хорошо. Но если нет…

То, что я увидел, меня нисколько не успокоило. Дрожа от страха, я отбросил носовой платок в сторону. На миг, на один только миг, я увидел темное и отталкивающее лицо, его пристальными, белые, как у трупа, глаза, липкие и злые, плоский обезьяноподобный нос, волосатые уши, толстый черный язык, который, казалось, высовывался от изо рта. Лицо пошевелилось, когда я взглянул на него, оно извивалось и омерзительно корчилось, а сама голова меняла положение; она повернулась немного в сторону — и мне открылся профиль, еще более жуткий, омертвелый и грязный.

Я прижался к двери, потеряв самообладание от страха. Я страдал, как страдают дикие звери. Мой разум, лишенный в результате шока всех способностей к логическому мышлению, действовал лишь на уровне инстинктов, на самом примитивном уровне сознания. И все же некая таинственная часть меня по-прежнему фиксировала происходящее. Я увидел, как язык исчез во рту; увидел, как лицо сморщилось и смягчилось, а из полуоткрытого рта и белых слепых глаз потекли тонкие струйки крови. Через мгновение рот превратился в красный разрез на грязном пятне лица — кровавый разрез, который быстро расширился и растворился в бесформенном темно-красном потоке.

* * *

Стюарду потребовалось почти десять минут, чтобы привести меня в чувство. Ему пришлось просунуть ложку с бренди между моими плотно сжатыми зубами, смочить мне виски ледяной водой и изо всех сил помассировать мои запястья и лодыжки. И когда я, наконец, открыл глаза, он отвел от меня взгляд. Стюард, очевидно, хотел, чтобы я отдохнул и успокоился; он, казалось, сомневался в том, насколько устойчиво его собственное эмоциональное состояние. Однако он сумел внятно изложить, какие средства понадобились для восстановления моих сил, а еще рассказал мне об следах:

— Одежда была покрыта кровью, сэр. Я сжег ее.

На следующий день он стал более разговорчивым.

— Оно носило одежду джентльмена, который был убит в последнем путешествии, сэр… Оно носило вещи доктора Блоджетта. Я тут же их опознал.

— Но почему…

Стюард покачал головой.

— Я не знаю, сэр. Возможно, ваше стремительное бегство на палубе спасло вас. Возможно, оно не могло ждать. В прошлый раз оно скрылось вскоре после часа ночи, сэр, а я видел вас в купе несколько позже. Судно, возможно, покинуло его пространство, сэр. А возможно, оно заснуло и не смогло возвратиться вовремя, и именно поэтому оно… растворилось. Я не думаю, что оно исчезло навсегда. На занавесках в каюте доктора Блоджетта, и я боюсь, что такое будет случаться всегда. Оно возвратится в следующем путешествии, сэр. Я уверен в этом.

Он откашлялся.

— Я рад, что вы вызвали меня. Если бы вы отправились прямо в свою каюту — возможно, в следующем путешествии оно носило бы уже вашу одежду.

Гавана не смогла излечить меня. Гаити представлялось черным ужасом, омерзительным болотом, полным угрожающих теней и отчаяния, и на Мартинике я и часу не проспал спокойно в своем гостиничном номере.