Лоутону нравилось бороться. Он с восторгом обменивался ударами с Томми Слэшавэем, его худое тело блестел от пота. Он предпочитал драться медленно, смакуя каждый удар, получая удовольствие от того, как постепенно спадает темп поединка.

— В следующий раз повезет больше, Слэшавэй, — сказал он, проведя левый хук в челюсть противника с такой силой, что большая волосатая обезьяна выплюнула резинку и повалилась на спину.

Лоутон отбросил назад прядь рыжих волос и уставился на обмякшую фигуру, лежащую на слегка наклоненном спортивном настиле.

— Хорошая работа, Слэшавэй, — сказал он. — Ты примитивный и мрачный, но у тебя есть то, что нужно.

Лоутон льстил себе: он считал себя противоположностью примитива. Он предсказывал погоду на восемь дней вперед куда точнее, чем бил.

Они разослали его отчет за пару минут. Из Нью-Йорка в Лондон, в Сингапур и обратно. Через полчаса он переоденется в уличную одежду и отправится наружу с чертовски хорошим чувством.

Он исполнил свой еженедельный долг перед обществом, манипулируя метеорологическими приборами в течение сорока пяти минут в верхних теплых слоях стратосферы и удовлетворил свою любовь к поединкам, отколотив профессионального борца. У него будет насыщенная. славная неделя, и он сможет позаниматься чем-то другим.

Командир космического корабля, капитан Форрестер, вошел и посмотрел на него с укоризной.

— Дэйв, я не поддерживаю тех ребят, реформаторов, которые хотят переделать природу заново. Но тебе придется признать, что наше поколение знает, как добиться наилучшего эффекта с минимальными усилиями. Сейчас у нас нет мировых войн, потому что мы расходуем энергию, занимаясь парусным спортом восемь или десять раз в неделю. С тех пор как о наших романтических эмоциях стало заботиться тактильное дальновидение, мы уже не зависим от разных случайностей.

Лоутон обернулся и вопросительно посмотрел на него:

— Думаешь, я этого не понимаю? Можно подумать, что я просто свалился с Марса.

— Всё нормально. У нас есть предохранительные клапаны. Предполагается, что они помогут нам остаться цивилизованными. Но тебе от них нет никакой пользы.

— Черта с два. Я каждый раз дерусь со Слэшавэем, когда оказываюсь на борту «Персея». А что касается женщин — что ж, для меня существует только одна девушка в мире, и я не променяю ее ни на какие турецкие картинки дальновидения из Стамбула.

— Да, я понимаю. Но ты выплескивал свои примитивные эмоции со слишком большим усилием. Даже железного человека можно контузить. Тот последний удар был зверским. То, что Слэшавэй два раза в неделю получает тяжелые удары и обрушивается на весь медицинский персонал, не означает, что он может выдержать…

Корабль внезапно содрогнулся. Палуба изогнулась под ногами Лоутона, швырнув его к капитану Форрестеру и заставив обоих мужчин двигаться так, что могло показаться, будто они вместе вальсируют по кораблю. Все еще лежавший на полу спарринг-партнер покатился вниз, столкнувшись с металлической перегородкой; он мотался взад и вперед, как мокрая скумбрия.

Прошла целая минута, прежде чем Лоутон положил этому конец. Он наклонился, чтобы помочь Слэшавэю избежать опасности, потом прыгнул в сторону бывшего противника. Но неуклонно усиливавшиеся резкие колебания корабля отшвырнули его в сторону от командира; Лоутон рухнул на массивного гимнастического коня, ободрав голень и стукнувшись о палубу.

Он пополз к спарринг-партнеру на четвереньках; в висках у него стучало. Резкие колебания прекратились за мгновение до того, как он добрался до Слэшавэя. Он с усилием поднял большого человека, прижал его к переборке и начал трясти, пока зубы не застучали.

— Слэшавэй, — бормотал он, — Слэшавэй, старик!

Слэшавэй открыл заплывшие глаза.

— Уф! — пробормотал он. — Ты крепко меня приложил, сэр.

— Ты вырубился со скоростью света, — объяснил Лоутон. — За минуту до того, как корабль накренился.

— Корабль накренился, сэр?

— Что-то пошло не так, Слэшавэй. Корабль не двигается. Не было вибраций… Слэшавэй, ты ранен? Твой череп стукнулся о перегородку так сильно, что я испугался…

— Со мной все нормально. Что значит, корабль не движется? Как он мог остановиться?

— Я не знаю, Слэшавэй, — сказал Лоутон.

Помогая противнику подняться, он с опаской посмотрел на пострадавшего. Капитан Форрестер присел на колени, ошупывая сухожилия, проверяя, нет ли растяжения связок; лицо его подергивалось.

— Сильно болит, сэр?

Капитан тряхнул головой.

— Кажется, не очень. Дэйв, мы на высоте двадцать тысяч футов, как мы, черт побери, можем застыть в неподвижности в космосе?

— Твоя правда, командир.

— Надо сказать, ты очень полезен.

У Форрестера заболели ноги и он, хромая, пошел в сторону одного из кварцевых портов атлетического зала — к небольшому сияющему кругу, расположенному на уровне глаз. Порт наклонился вниз под углом почти шестьдесят градусов, но все, что он мог увидеть — это неясные отблески; потом он уткнулся бровями в смотровой козырек и уставился вниз. Лоутон услышал, как он резко вздохнул.

— Что такое, сэр?

— Тонкие перистые облака прямо под нами. Они не двигаются.

Лоутон ахнул, ощущение абсолютной невозможности сложившейся ситуации нарастало и приобретало кошмарные пропорции. Что могло случиться?

Прямо за ним, возле висевшего на переборке хронометра, отмерявшего секунды с неуклонной регулярностью, находился синий визор, сейчас покрытый туманной дымкой — достаточно было включить его, чтобы связаться с пилотами.

Капитан доковылял до визора и нажал на кнопку. Два пилота появились на экране; они сидели бок о бок посреди паутины сверкающих проводов и нихромовых приборов. Они расстегнули свои защитные костюмы, а их шлемы лежали на коленях. Свет от свечи Яблокова, заливавший кабину, очерчивал их измученные лица, которые приобрели трупный оттенок.

Капитан заговорил прямо в прибор.

— Что не так с кораблем? — скомандовал он. — Почему мы не спускаемся? Доусон, ты должен объяснить мне!

Один из пилотов наклонился вперед, напряжённо по водя плечами.

— Мы не знаем, сэр. Поворотные механизмы не были запущены, когда корабль начал вращаться по спирали. Мы не можем работать с аварийными двигателями, и температура повышается.

— Но… это противоречит логике, — пробормотал Форрестер. — Как металлический корабль, весящий тонны, мог вращаться в воздухе подобно воздушному шару? Он находится в неподвижном состоянии, но это не плавучесть. Мы, кажется, во всех смыслах этого слова застыли.

— Объяснение может быть проще, чем вы предполагаете, — сказал Лоутон. — Когда мы найдем ключ…

Капитан шагнул к нему:

— Ты можешь найти ключи, Дэйв?

— Я хотел бы попытаться. Они могут быть спрятаны где-нибудь на корабле, а может быть, и нет. Но я хотел бы пройтись по кораблю с частым гребнем, а потом так же тщательно пройтись снаружи. Полагаю, вы окажете мне помощь и дадите мне карт-бланш, сэр.

Лоутон получил карт-бланш. В течение двух часов он не делал ничего экстраординарного, но обошел каждый дюйм корабля. Он также построил экипаж и расспросил всех. Все прочие пребывали в таком же недоумении, как и пилоты, и теперь полностью очнувшийся Слэшавэй, который следовал за Лоутоном.

— Ты правильный парень, сэр. Еще две или три трещины, и моя башка напрочь расколется.

— Но не так, как яичная скорлупа, Слэшавэй. Чугун покрывается трещинами под ударами, но твой череп, кажется, крепче, чем закаленная сталь. Слэшавэй, ты не поймешь этого, но мне приходится говорить с кем-нибудь, а капитан слишком занят, чтобы слушать. Я обошел внутреннюю часть корабля, потому что я думал, здесь может быть источник нашей удивительной плавучести. Потребовалось бы много пузырьков воздуха, чтобы превратить этот корабль в воздушный шар, но в машинном отделении под некоторыми конденсаторами есть большие вакуумные камеры, которые, предположительно, могли быть наполнены гелием. И есть пористые переборки, которые могли забиться…

— Да, — пробормотал Слэшавэй, почесывая голову. — Я понимаю, что ты имеешь в виду!

— Ничего подобного. Внутри корабля не оказалось ничего, что могло бы поднять нас. Поэтому должно найтись что-то снаружи, что-то кроме воздуха. Мы знаем, что снаружи есть воздух. Мы высунули головы и принюхались. И мы обнаружили любопытную вещь.

— В кислороде есть водяной пар, но это не H₂O. Это НО. Подобное молекулярное строение наблюдается в верхних слоях атмосферы Солнца, но не на Земле. И здесь также присутствуют молекулы углеводородов. Углеводород появляется обычно как газ метан, но снаружи он существует как СН. Метан — это СН₄. И еще есть молекулы оксида скандия. Оксид бора — в нейтральном состоянии…

— Вот здорово! — пробормотал Слэшэвэй. — Мы на этом поднимаемся, а?

Лоутон сидел на корточках, опираясь на руки, рядом возле защитного купола, открывшегося на палубе погодной обсерватории «Пингвин». Он опустил бериллиевый отвес, не отрывая взгляда от медленно вращавшегося горизонтального барабана лебедки, на который было намотано более двухсот футов сверкающего металла.

Внезапно барабан остановился. Лоутон, напрягся, на его лице появилось испуганное выражение. Его осенила догадка, которая казалась ему такой же безумной, как идея о пористых переборках. Индикатор лебедки показывал сто три фута, давая ему богатую пишу для размышлений. В ста футах от него отвес упирался во что-то твердое — то, что удерживало их в пространстве. Едва дыша, Лоутон склонился над лебедкой и посмотрел вниз. Между кораблем и перистыми облаками не было ничего, за исключением свободно висевшей в пустоте черной точки и тонкой бериллиевой нити.

— Ты видишь что-нибудь внизу? — спросил Слэшавэй.

Лоутон отошел от лебедки, его мозг кружился.

— Слэшавэй, прямо под нами есть твердая поверхность, но она совершенно невидима.

— Ты имеешь в виду, она похожа на замороженное облако, сэр?

— Нет, Слэшавэй. Она не мерцает, но отклоняет свет. Застывший водяной пар мгновенно опустился бы на землю.

— Ты думаешь, она вокруг нас, сэр?

Лоутон ошеломленно уставился на Слэшавэя. Своим неловким замечанием спарринг-партнер пробудил скрытые в подсознании страхи.

— Я не знаю, Слэшавэй, — пробормотал он. — Я разберусь с этим.

Час спустя Лоутон сидел за столом капитана в диспетчерской, лицо его то краснело, то бледнело. Говоря, он отводил взгляд в сторону. У человека, который слишком хорошо справляется с неприятной задачей, может развиться подсознательное чувство вины.

— Сэр, мы повисли внутри полой сферы, которая напоминает огромный, плавающий мыльный пузырь. Перед тем, как разорваться, пузырь должен стать пластичным. Но теперь разрыв, по-видимому, зарубцевался, и оболочка вокруг нас прочна, как сталь. Мы закупорены, сэр. Я отправил ракеты по всем направлениям, чтобы убедиться в этом.

Лицо Форрестера выразило изумление. Он не так испугался бы, если бы ближайшие планеты раскрыли свои пугающие секреты, а на Земле внезапно появилась супер-раса.

— Хорошо, хорошо, Дэйв. Ты полагаешь, в космосе что-то произошло?

Лоутон поднял взгляд, содрогнувшись.

— Необязательно, сэр. Что-то случилось с нами. Мы плывем по небу в огромном, невидимом пузыре неизвестного происхождения, но мы не знаем, есть ли у него что-нибудь общее с космосом. Это может быть метеорологическим феноменом.

— Ты говоришь, мы плывем?

— Мы медленно плывем на запад. Облака под нами отступают в течение пятнадцати или двадцати минут.

— Ну и ну! — проворчал Форрестер, — Нам придется…

Он резко замолчал. Радист «Персея» стоял в дверном проеме, смущение и нерешительность смешались в его взгляде.

— Прием крайне нестабильный, сэр, — объявил он. — Мы может поймать несколько более сильных передач, но наши аварийные сигналы остаются без ответа.

— Продолжайте искать, — скомандовал Форрестер.

— Да, сэр.

Капитан повернулся к Лоутону.

— Предположим, мы назовем это пузырем. Почему мы так его назвали, если он неподвижен? Ваша ракета вылетела и упала, бериллиевый отвес застыл через сто футов. Почему сам корабль остается неподвижным?

Лоутон ответил:

— Пузырь должен обладать достаточным внутренним равновесием, чтобы удержать большое, тяжелое тело в своем ядре. Другими словами, мы, вероятнее всего, застыли в центре сходящихся энергетических потоков.

— Ты имеешь в виду, мы окружены электромагнитным полем?

Лоутон нахмурился.

— Необязательно, сэр. Я просто указываю, что должен быть энергетический заряд какого-то типа. В противном случае судно остановилось бы на внутренней поверхности пузыря.

Форрестер угрюмо кивнул.

— Мы должны быть благодарны, я полагаю, за то, что можем двигаться внутри корабля. Дэйв, как ты думаешь, человек может спуститься на внутреннюю поверхность?

— У меня нет в этом никаких сомнений, сэр. Мне спуститься?

— Конечно, нет. Черт побери, Дэйв, мне нужна твоя энергия внутри корабля. Я мог бы пожелать менее импульсивного первого офицера, но человеку в моем положении не пристало быть разборчивым.

— Тогда каковы ваши приказы, сэр?

— Приказы? Должен ли я приказывать тебе думать? Ты можешь работать под таким напряжением? Мы дрейфуем прямо в сторону Атлантического океана. Что ты предлагаешь по этому поводу?

— Я рассчитываю сделать все лучшее, на что способен, сэр.

«Лучшее» Лоутона постоянно противоречило приказам капитана. Десять минут спустя он спускался, перебирая руками, по аварийной лестнице.

— Крутой Дэви спускается, чтобы осмотреться, — проворчал он.

Он сознавал, что флиртует с опасностью. Воздух снаружи был пригоден для дыхания, но не травмируют ли диффузные, непривычные газы его дыхательную систему? Он не знал, он не мог быть уверен. Но ему пришлось признаться, что до сих пор все шло хорошо. Он спустился на семьдесят футов от корабля, и у него совсем не кружилась голова. Когда он посмотрел вниз, он смог увидеть алые купола гор между прорехами в одеяле перистых облаков. Он не мог разглядеть Атлантический океан — пока. Он уверенно преодолел последние тридцать футов. В конце лестницы он напрягся и двинулся дальше.

Он спустился примерно на шесть футов, наконец достигнув какой-то губчатой поверхности, которая пружинила при каждом его движении. Дэвид с удивлением обнаружил, что сидит в небе, уставившись сквозь раздвинутые ноги на облака и горы.

Он глубоко вздохнул. Его поразило, что ощущение падения может возникнуть без всякого движения вниз. Он начал испытывать подобное ощущение. Его желудок крутило, а голову как будто сжимали обручи.

Он вдруг пожалел, что решился на это. От нервного напряжения он боялся полностью утратить эмоциональный контроль. Он посмотрел вверх, его глаза прищурились от солнечного света. Высоко вверху сверкающий, клиновидный силуэт «Персея» приобрел колоссальные размеры, закрыв примерно пятую часть неба.

Опустив правую руку, Дэвид провел пальцами по невидимой поверхности под собой. Она на ощупь была эластичной и влажной.

Он постоял, покачиваясь с ноги на ногу, а потом сделал рискованную попытку пройти по небу. Под его ногами затрещала таинственная поверхность, и вокруг ступней появились маленькие искры. Он снова резко сел, его лицо стало мертвенно-бледным.

Из открытого аварийного люка вверху высунулась массивная голова.

— Ты совершенно прав, сэр, — сказал Слэшавэй, его голос беспокойно дрожал.

— Что ж, я…

— Тебе лучше пойти прямо наверх, сэр. Так приказал капитан.

— Все верно, — крикнул Лоутон. — Спусти лестницу еще на десять футов вниз.

Лоутон быстро поднялся, чувство обиды тлело внутри него. По какому праву в дело вмешался главный пилот? Он свалил ответственность на другого, не так ли?

Следующее потрясение Лоутона ожидало как раз в тот момент, когда он забрался в аварийный люк. Капитан Форрестер прислонился к стеллажу с парашютами; он задыхался, его лицо густо покраснело.

Слэшавэй тоже выглядел плохо. Мышцы у рта дергались; он приподнял воротник костюма.

Форрестер открыл рот:

— Дэйв, я пытался управлять кораблем. Я не знал, что ты снаружи.

— Боже, он не знал…

— У роторов сработал обратный эффект, и в машинном отделении израсходовали весь кислород. Еще хуже — туда просочился угарный газ. Воздух на всем корабле загрязнен. Мы должны немедленно открыть вентиляционные клапаны. Я жду, чтобы узнать — мог ли ты дышать там, внизу. Ты был прав, не так ли? Этим воздухом можно дышать?

Лицо Лоутона потемнело от ярости.

— Я был подопытной крысой в небе, да?

— Послушай, Дэйв, мы все в опасности. Не смотри так на меня. Естественно, я ждал. У меня есть экипаж, мне нужно думать о нем.

— Что ж, думай о нем. Открой эти клапаны, прежде чем у нас не начнутся конвульсии.

Через полчаса угарный газ смешался с кислородом, находившимся вне корабля, а экипаж перевел дыхание. Рассеянный газ, смешавшийся с кислородом, показался вполне нормальным. Но у Лоутона возникло предчувствие. Независимо от того, насколько ослаблено действие смертоносного газа, он все равно никогда не будет полностью безвреден. И вдобавок они были над Атлантическим океаном.

Далеко внизу были изумрудные турбулентные потоки, полускрытые на востоке движущейся массой облаков. Пузырь держался, но боевой дух экипажа начинал ослабевать.

Лоутон шагал по диспетчерской. Он чувствовал неожиданный прилив энергии.

— Мы продержимся, пока не кончится кислород, — крикнул он. — У нас будет четыре или пять дней, самое большое. Но, кажется, мы путешествуем быстрее, чем океанский лайнер. Если провезет, то мы будем в Европе, прежде чем станем дышать углекислым газом.

— Как это поможет, Дэйв? — сказал капитан устало.

— Если мы сможем прорваться наружу, то поможет.

Капитан резко выпрямился.

— Прорваться наружу? Что ты имеешь в виду, Дэйв?

— Я закрепил диски распределения на поглотителях космических лучей и направил их вниз. Тонкий поток случайных нейтронов, направленный на дно пузыря, может разрушить его энергетический баланс — он станет тонким. Это авантюра, но дело стоит того. И нам нечего ставить на кон, имейте в виду…

Форрестер гневно воскликнул:

— Нечего, кроме наших жизней! Если ты проделаешь дыру в пузыре, ты разрушишь его энергетический баланс. Так, тебе это приходило в голову? Внутри разрушенного пузыря мы можем опасно накрениться или упасть в море, прежде чем двигатели заработают.

— Я думал про это. Пилоты наготове, чтобы запустить роторы в тот момент, когда мы накренился. Если нам удастся проделать дыру в пузыре, мы запустим вертолетные лопасти и спустимся по вертикали. Прежнего эффекта не будет. Я заменил все перегоревшие цилиндры.

Взволнованный голос донесся из кабины капитана:

— Настройка, сэр.

Лоутон резко остановился. Он повернулся и схватился за край стола обеими руками, его голова коснулась головы Форрестера, когда двое мужчин посмотрели вниз на изображение Джеймса Калдвэлла, появившееся на экране.

Калдвэллу было не больше двадцати двух или трех, но экранное свечение посеребрило его волосы и подчеркнуло линию рта, придавая ему старческий вид.

— Итак, молодой человек, — прорычал Форрестер. — Что такое? Чего ты хочешь?

Раздражение в голосе капитана, казалось, усилило возбуждение Калдвэлла. Лоутону пришлось сказать: «Все в порядке, парень» прежде чем тот выложил сведения, которыми, казалось, ему не терпелось поделиться.

Он заговорил беспорядочными, отрывистыми фразами.

— Пузырь весь расплывается, сэр. Внутри большие желтые и фиолетовые наросты. Они появились вверху, а потом… распространились повсюду. Сначала как будто небо затянуло облаками, а потом… все разрослось…

На мгновение Лоутон почувствовал, что нормальный мир куда-то исчез — вместе с разумом и здравым смыслом. Дважды он пытался задать вопрос и два раза умолкал.

Воздушные насосы были бесполезны; он мог сам за полсекунды подтвердить заявление Калдвэлла. Если Калдвэлл ошибся…

Калдвэлл не ошибся. Когда Лоутон подошел к кварцевому порту и посмотрел вниз, кровь отхлынула от его лица.

Растительность была пышной и неземной. В небе плавали гибкие усики толщиной с запястье человека, там были багровые цветы и вязкие грибковые наросты. Они скручивались, корчились и двигались во всех направлениях, создавая переплетение прямо под ним и изгибаясь вверх, к кораблю, среди хаоса соцветий и стручков. Он мог видеть, как падали семена — они выбрасывались из стручков, которые напоминали ему загадочные скорлупки яиц морских коньков, которые он собирал в детстве на морских пляжах во время отлива.

Нездоровая растительность пугала его. Местность казалась сырой и малярийной. На грибных наростах виднелись гниющие пятна, а миазматический туман надвигался от них к кораблю. В рубке было совершенно тихо, когда он вернулся от кварцевого порта и встретился с испуганным взглядом Форрестера.

— Дейв, что это значит? — сорвался с губ капитана вопрос.

— Это значит — жизнь появилась, развилась и стала гнить внутри пузыря, сэр. В течение часа или около того.

— Но это невозможно.

Лоутон покачал головой.

— Не совсем так, сэр. Нам вдалбливали, что эволюция движется черепашьими темпами, но какие у нас есть доказательства, что она не может мчаться с молниеносной быстротой? Я говорил вам, что снаружи есть газы, которые мы не можем выработать даже в химической лаборатории, это молекулярные механизмы, которые чужды земле.

— Но растения получают питание из почвы, — заметил Форрестер.

— Я знаю. Но если в воздухе есть чужеродные газы, то поверхность пузыря должна быть пропитана неслыханными химическими соединениями. Внутри пузыря могут быть соединения, ускорившие органические процессы; мутации длинной в сто миллионов лет сократились до часа.

Лоутон снова зашагал по комнате.

— Было бы проще предположить, что семена реальных растений были каким-то образом уловлены и удержаны внутри пузыря. Но растения, которые окружают нас, никогда не росли на Земле. Я не ботаник, но знаю про тропические леса Амазонки и о разливах Конго.

— Дэйв, если рост продолжится, то эти стебли заполнят пузырь. Они задушат нас, заберут весь наш воздух.

— Думаете, я этого не понимаю? Мы должны остановить растительность, прежде чем она уничтожит нас.

Было страшно смотреть, как падал дух экипажа. Миазмы зловещей растительности вскоре заполнили корабль, распространив всюду предчувствие поражения.

Внизу стало особенно тяжело. Над сплетениями багровых лоз и лиан поднималось непреодолимое зловоние растений, увенчанных пурпурными, раздутыми и отяжелевшими стручками.

Растения казались в каком-то смысле разумными. Они росли так быстро, что дурной запах, который от них исходил, мог усиливать напряженность внутри корабля. Из этого цветка каждую минуту непрерывно вырастали все новые усики, подобных которым Лоутон никогда не видел.

Пузырь превратился в цветущий ужас, медленно двигавшийся в западном направлении над штормовой Атлантикой. И все химические вещества, которые Лоутон распылял через вентиляционные клапаны, не смогли помешать росту зелени или уничтожить какие-нибудь семена. Было трудно уничтожить растительную жизнь химическими веществами, которые не вредили человеку. Лоутон опасно рисковал, увеличивая нездоровье быстро сокращающегося запаса, распыляя сомнительные ядовитые вещества.

Все было тщетно. Наросты увеличивались, как на дрожжах, как будто решили продемонстрировать свое негодование против предпринятых мер.

Потерпев поражение, отчаявшись, Лоутон разыграл свою последнюю карту. Он отправил в бой пятерых членов экипажа, вооруженных воздушными пушками. Он вернулись, крича. Лоутону пришлось подкрепиться двойными виски с содовой, прежде чем он смог выдержать укоризненные взгляды людей, из которых вытаскивали зловещего вида колючки.

С тех пор началось столпотворение. Младшими офицерами овладела паника, некоторые члены экипажа обезумели. Один из них набросился на четверых товарищей с гаечным ключом; другой — вбежал в кухню корабля и зарезался ножом. Помощник инженера выпрыгнул в аварийный люк, заявив, что предпочтет быструю смерть медленной смерти от удушья.

И он умер быстро. Это было ужасно. Взглянув вниз, всякий мог увидеть его скрюченное тело, болтавшееся на малиновом шипе сорока футов в высоту.

Слэшавэй стоял, глядя на это Ватерлоо; грубые черты его лица начали подергиваться.

— Я не могу терпеть это, сэр. Это раздражает меня.

— Я знаю, Слэшавэй. Здесь что-то похуже марихуаны.

Слэшавэй тяжело сглотнул.

— Бедный парень сделал мудрую вещь.

Лоутон сказал сухо:

— Позабудь об этой идее, Слэшавэй — убей ее. Мы сильнее его. У нас нет не одной унции слабости. У нас есть то, что нужно.

— Человек не может столько вынести.

— Глупости. Нет предела тому, что может вынести человек.

Послышался настойчивый голос:

— Радиоприемник настроен, сэр.

Лоутон развернулся. На экране мерцали туманные очертания лица, которые постепенно становились четче. Радист «Персея» задыхался от волнения.

— Прием улучшается, сэр. Европейские короткие волны становятся сильнее. Статика ужасная, но мы принимаем все станции на континенте, и в большинстве своем американские станции.

Глаза Лоутона сузились в щелки. Он сплюнул на палубу; от волнения он не мог сдержать дрожь.

— Слэшавэй, ты слышал? Мы сделали это. Мы вновь победили огонь и воду.

— Мы сделали что, сэр?

— Пузырь, дурак ты этакий — он становится тоньше. Адские колокола, что ты стоишь здесь и смотришь как идиот? Мы добрались до него!

— Я не могу этого выдержать, сэр. Я схожу с ума.

— Нет, не сходишь. Ты просто держишь внутри то, что хочешь выкинуть. Слэшавэй, я собираюсь выступить перед экипажем с первоклассной зажигательной речью. Здесь не будет паники, пока я командую. — Он повернулся к радисту. — Свяжись с диспетчерской. Скажите капитану, я хочу, чтобы все члены экипажа немедленно выстроились у этого экрана.

Лицо оператора побледнело.

— Я не могу это сделать, сэр. Устав корабля…

Лоутон пронзил оператора гневным взглядом.

— Капитан приказал тебе докладывать непосредственно мне, верно?

— Да, сэр, но…

— Если ты не хочешь быть разжалованным, работай.

— Да-да, сэр.

Пораженное лицо капитана предшествовало плановому построению целую минуту, оно казалось бледной тенью на наружном экране. Жилы на его теле были похожи на толстые синие шнуры.

— Дэйв, — прохрипел он. — Ты сошел с ума? Что хорошего будет от того, что мы сейчас скажем?

— Выстроились? — нетерпеливо отчеканил Лоутон.

Форрестер кивнул:

— Они все в машинном отделении, Дэйв.

— Хорошо. Заблокируй их.

Лицо капитана исчезло назад, и сцена трагического ужаса возникла на светящемся экране визора. Члены экипажа не выстроились. Они кое-как стояли напротив самого большого экрана «Персея», выражая предельное отчаяние.

Огонь безумия разгорался в глазах троих или четверых. Другие порвали рубашки и разодрали себе ногтями кожу. Младший офицер Калдвэлл стоял прямо, как тотемный столб, сжимая и разжимая руки. Второй помощник инженера высунул язык. Его лицо было невозмутимым, но было очевидно, что реакция ужаса отразилась идиотической гримасой.

Лоутон облизнул губы.

— Люди, послушайте меня. Снаружи есть некое растение, которое выделяет состав, вызывающий безумие. Некоторые из вас, кажется, имеют иммунитет.

У меня иммунитета нет, но я борюсь с ними, и все вы, парни, тоже будете бороться с ними. Я хочу, чтобы вы сражались на пределе своих сил. Вы можете сражаться с кем угодно, когда знаете, что совсем рядом освобождение от кошмара, который нужно уничтожить — пусть даже это только растение.

— Люди, мы пробьем себе дорогу. Пузырь тонкий. В любую минуту растения под нами могут рухнуть в Атлантический океан.

— Я хочу, чтобы все люди на борту этого корабля стояли на своих постах и выполняли приказы. Прямо сейчас вы похожи на ободранных кошек. Но большинство людей, которые добились успеха, начинали в куда худшем положении.

Он криво улыбнулся.

— Полагаю, это все. Я никогда в жизни не говорил речей, и я их ненавижу.

Младший офицер Калдвэлл начал петь. Он начал, и мужчины подхватили песню, которая разнеслась по всем кораблю.

Лоутон распрямил плечи. С таким экипажем ничто не могло остановить его! Ах, его силы росли. Безумие, исходящее от травы, его не пугает. Они были отважными ребятами, и ему будет весело отправиться с ними в ад, если потребуется.

Ожидание далось нелегко. Следующие полчаса напряженность постоянно возрастала; Лоутон отдавал приказы и видел, что все люди на своих постах.

— Спокойно, Джимми. Как бороться с безумием? Сосредоточиться на поставленной задаче. Продолжай работать, парень.

— Гарри, лебедку нужно подтянуть. Мы не можем допустить провала.

— Да, все будет внезапно. Нам придется запустить пропеллеры в тот момент, когда рухнет дно…

Он был с капитаном и Слэшавэем в диспетчерской, когда момент настал. Внезапно последовал тяжелый толчок, стол капитана начал двигаться по направлению к кварцевому порту, таща за собой Лоутона.

— О черт! — закричал Слэшавэй.

Палуба резко наклонилась; затем вернулась в исходное положение. Появился внезапный поток, холодный воздух пришел сквозь вентиляционные клапаны, когда тройные пропеллеры заработали.

Лоутон и капитан добрались до кварцевого порта одновременно. Они стояли плечом к плечу, глядя вниз на штормовую Атлантику.

Далеко под ними плыла на волнах волнистая масса растительности. Пока она поднималась и падала в убывающем солнечном свете, на поверхности поднялась густая пена, осквернявшая чистую поверхность моря.

Но это не плавающая масса вызвала тошноту у Форрестера и стала причиной нервной дрожи Лоутона. По острову, напоминавшему скопления водорослей в Саргассовом море, ползло нечто огромное, по форме схожее с пятнистым садовым слизнем.

Форрестер, дрожа, отвернулся от кварцевого порта.

— Боже, Дэйв, это могла быть последняя капля. Животная жизнь. Дэйв, я… Я не могу понять, как мы выбрались.

— Мы снаружи, все в порядке, — сказал Лоутон хрипло. — Как раз вовремя. Командир, будет лучше раздать пунш. Людям это понадобится. Я отвечу прямо. Вы обвинили меня в примитивности. Подождите, вы еще увидите меня через час.

Доктор Стефен Халдэй стоял в дверях своей лаборатории в Аппалачах, глядя в пропитанные сосновым ароматом сумерки; на его приятном лице застыло выражение озабоченности. Это произошло снова. Часть его эксперимента улетела ввысь; очень свободная форма под очень высоким волновым напряжением. Он задумался, не появится ли нечто вроде макромира высоко в стратосфере, изменив даже воздух и частицы вещества, которые двигающиеся в атмосфере; свободные частицы, сочетаясь с водородом, могли создать новые молекулярные механизмы.

Если бы такое случилось, их теперь должно быть восемь. Его пузырей, плывущих по небу. Они не могли никому навредить — на пути вверх, в стратосферу. Но он все равно чувствовал себя немного неловко. Ему следует в будущем действовать осторожнее, сказал он себе. Намного осторожнее. Он не хотел, чтобы Контролеры повернули вспять часы цивилизации, остановив все эксперименты по расщеплению атома.