Мы проводили исследования для Музея Ларкина, на другом конце Млечного Пути. У нас возникли проблемы с ракетным двигателем, и пришлось совершить посадку для ремонта в небольшом зеленом мире за тысячу световых лет от дома.

— Мы должны ее одолеть, сынок! — сказал старик, сурово разглядывая навигационную панель. — Очень плохо, но нам здесь не приходится рассчитывать на помощь!

Я громко рассмеялся, стараясь скрыть отвращение: мне не хотелось даже думать о непроходимых джунглях, которые были широко распространены на внутренних планетах звезд класса G. Высокие, мрачные старые леса заполняли гниющие растения и немыслимые скопища ядовитых кровососов.

Старик в глубине души был доволен. Ему понравилось бродить по дикой местности, нравилось подставлять лицо порывам ветра и каплям дождя. Когда я посмотрел на него, он показался мне человеком, у которого есть свое представление о рае — сидеть золотой осенью на берегу реки, любоваться закатом, следить, как поплавок движется вниз по течению и как красавица-рыба движется к приманке.

Ему нравились исследования, но больше всего он любил охоту и рыбную ловлю. Он мог пустить корни где угодно, как человек старой закалки, лишившийся родного угла. Он был счастлив в космосе, но так и не смог примириться с тем, что на капитанском мостике нет никаких растений.

— Прошло уже, кажется, много веков с тех пор, как я лежал на спине посреди леса и смотрел прямо на звезды.

Он усмехнулся, на кривых зубах повисла табачная жвачка.

— Много веков — и я готов променять блестящий металл самой прекрасной ракеты на свете на один лишь запах доброй милой земли.

Повсюду, на всех планетах — одно и то же. Море и джунгли!

— Конечно, конечно, — сказал я, надеясь успокоить его и помешать ему опять завести старую песню. — Рай в ваших руках. А теперь, если вы подготовитесь как следует и возьметесь за рычаг безопасности, я попытаюсь опустить корабль так, чтобы не растрясти вас и чтобы вы не забыли о своих несбыточных мечтаниях!

Это было гладкое приземление — насколько приземления могут быть гладкими. Мы пронеслись между высокими стенами листвы, золотисто-желтыми и ярко-изумрудными; на видовом экране у моего локтя сверкали лучи яркого солнечного света.

Мои руки сжимали рычаги управления, но на мгновение я почувствовал себя ужасно напуганным гигантским убийцей, спускающимся вниз по бобовому стеблю, который тянулся между звездами. Так оно и было. Звездные бродяги связаны с миром детства множеством образов, ведь они видят одни и те же странные цвета повсюду, куда бы ни повернули.

Свет, какого никогда не бывало, сияет лишь для них, и даже старик, который женился пятьдесят лет назад, мог обнять жену и сказать: «Завтра я буду в открытом космосе, и твои глаза будут столь же прелестны, как туманные луны, плывущие в море золота».

Он понимал смысл всех этих слов, потому что в космосе, кажется, время не имеет значения, и все воспоминания становятся воспоминаниями о молодости, и ты видишь все как будто впервые абсолютно чистым, незамутненным взглядом.

Я отмахнулся от этого ощущения.

— Теперь можно отпустить поручни! — сказал я.

Мы двигались по касательной, но приземлились идеально ровно, ни единой травинки не помяли.

Он отнял руку от поручня и вытер пот со лба.

— Ты — хороший пилот, сынок! — сказал он. — Ровнее некуда…

Я посмотрел на него.

— Ну… лучше бы выйти наружу и проверить повреждения. — решительно, почти грубо сказал я, указывая на шлюз. — Нам не понадобятся кислородные маски. Кислорода в атмосфере чуть больше нормы, но мы легко с этим справимся.

Я обратил внимание на его комплимент, но эти слова скорее смутили меня и сбили с толку. Зачем он заговорил о моей опытности? Конечно, я был хорошим пилотом. Разве я не пересек Галактику двадцать раз, ни разу не потеряв корабля? Я гордился своим послужным списком, но не видел причин хвастаться.

В космосе человеку необходимо сохранять чувство собственного достоинства, но его следует считать чем-то вроде яркой детали одежды, которую можно носить молча, без лишних пояснений.

— Ну, давайте начнем! — сказал я.

Мы вышли из вакуумного шлюза безоружными, имея при себе только некоторые необходимые инструменты и ожидая, что нас приветствует только ветер посреди пустынного леса.

Действительно, нас встретил вой. Но этот звук издавало некое существо, и порывистый ветер, который дул на открытом месте, издавал стон, почти столь же мучительный, как тот, который мы услышали.

Человек стоял на коленях на траве, он выл от гнева или от боли. На плече у него была большая и глубокая окровавленная рана, и он закатывал глаза и стучал по ране ладонями.

Меня не легко напугать, но зрелище оказалось настолько неожиданным, что я вздрогнул и отшатнулся.

Не стану говорить про старика. Он казался спокойным, когда стоял, глядя в мою сторону; в его глазах отразилось только удивление. Легкое, почти безмятежное удивление! Да, примерно так. В нем было что-то вечно детское, и я никогда не замечал ничего подобного ни в людях, ни в разумных зверях.

Среди звезд ничто не могло по-настоящему напугать его, поскольку он легко принимал все капризы природы, равно и лучшие, и худшие. Он мог принять даже мучительную боль и смерть — темную сторону очень яркой драгоценной монеты.

Раненый человек явно был дикарем. Он не носил одежды, и металлический браслет на его правой лодыжке звенел, когда он шевелился. Он был высок и крепко сложен; могучий дикий абориген, наделенный от природы разумом, который не предвещал ничего хорошего его врагам.

— Оставайся на месте, сынок! Я скоро вернусь!

Старик быстро нырнул обратно в вакуумный шлюз, оставив меня наедине с дикарем. Я посмотрел на тяжелый магнитный рывок, который держал в руке; во рту у меня стало сухо, как в пустыне.

Мне привиделось — вот я бросаюсь в атаку и обрушиваю тяжелое и тупое орудие на череп одного из своих собратьев.

Это видение вызвало у меня отвращение. Бедняга сходил с ума от боли, а в моем представлении дикарь имел моральное право слепо сражаться со всем, что угрожало его безопасности. В его представлении я был враждебным чужаком с неба.

Да ведь я стал бы каким-то убийцей, даже если бы он напал на меня! О, конечно, я очень раним и даже горжусь этим. Музей Ларкина не ожидал, что я стану дикарем-колонизатором. Все, чего они хотели — это отчеты, археологические, антропологические, лингвистические, ради славы науки.

Когда я был ребенком, сущим мальком, мой папа часто говорил, что солдат науки отступает на двадцать ступеней вниз по лестнице, когда он проливает кровь; и я никогда не сомневался в том, что остаюсь верным сыном своего отца.

— Он что-нибудь говорил? — спросил старик, высовываясь из шлюза с невероятным рвением; под мышкой он держал лингвоанализатор и длинный рулон ленты-переводчика.

Он начал заправлять ленту в анализатор, не дожидаясь моего ответа; на лице у него выразилось поистине беспредельное восхищение.

— Мы заставим его заговорить! Он что-то скажет, а затем мы проиграем запись!

Старик редко ошибается. Но на сей раз он ошибся. Очевидно, раненый абориген не хотел, чтобы металлическая коробка переводила его мысли на язык чужаков с неба.

Он стоял, буравя нас взглядом на протяжении нескольких секунд; в его глазах отражались эмоции столь же древние, как сами люди.

Конечно, мальчик, подумал я. Мы поймали тебя в тот момент, когда ты в тяжелом положении. А у тебя есть своя гордость.

Я, должно быть, угадал его мысли; он внезапно выпрямился, как будто почувствовал приступ гордости, и встал во весь рост, рана выделялась на его теле как некая большая темно-красная медаль, полученная за доблесть на поле битвы, о которой никогда не поведают джунгли.

Дух человека может быть величественным, даже героическим, когда человек не пытается скрыть свои раны; и меня поразило, что у нас с дикарем так много общего — и нас, возможно, ожидают новые открытия.

— Теперь он что-нибудь скажет! — прошептал старик, затаив дыхание. — Он собирается заговорить!

Я никогда не видел, чтоб человек или животное разворачивались с такой скоростью, как этот дикарь. В одно мгновение он стоял перед солнечном свете, неподвижный, как субкритическая масса, готовая к атомному взрыву. В следующее мгновение он мчался прочь от нас через под лесок, облака зудящих насекомых неслись за ним.

Старик умел сдерживаться, когда ему что-то не удавалось.

— Ну, теперь… — вот и все, что он выдавил.

Великолепный дикарь ушел, и мы снова остались одни, на поляне стало так тихо, что можно было расслышать комариный писк. Но я не позволил себе позабыть о делах. Ремонт корабля — это большое, важное, первоочередное дело.

Я взял старика за руку и потянул его к основанию ракеты.

— Нам нужно работать быстро! — предупредил я. — Если он возвратится со своим племенем, то они скорее всего решат, что мы его ранили.

— С чего бы дикарям искать виноватых? — усомнился старик. — Кажется, большинство дикарей просто вымещают свой гнев на первом же встреченном незнакомце, неважно, виноват он или нет.

— Это в конечном счете становится чем-то вроде примитивного правосудия, — заверил я. — В какой-то момент большинство из нас в чем-то виновно. Если они становятся неосторожными, то вполне заслуживают того, что получают.

Повреждения оказались не слишком сильными.

— Работы на час, если мы хорошенько все продумаем! — сказал я. — Может, я и паникер, но думаю, нам стоит немного поторопиться.

— Как скажешь, сынок! — усмехнулся старик, снимая свой жилет.

Это было его лучшее качество. Он мог болтать часами, но когда работа выглядела по-настоящему серьезной, он становился надежным и крепким, как гранит.

Мы закончили ремонт ровно через двадцать восемь минут и уже возвращались к вакуумному шлюзу, когда старик схватил меня за руку.

— Смотрите!

На краю поляны в красноватом солнечном свете стояли инопланетные звери. Они появились из подлеска в полной тишине и выбрались из тени так внезапно, что это напоминало какой-то фокус.

Я никогда в жизни не встречал настолько отталкивающих существ. Впервые за долгие годы я испугался, но я просто не мог связать их внешность с какими-то конкретными страхами, не мог точно объяснить, почему кровь в моих жилах застыла от их вида.

Существа ходили прямо и смутно напоминали ящериц, но у них была тонкая кожа, и это заставило меня усомниться в том, кто они — на самом деле. Недозрелые! Это странно и необычно, но их дряблая кожа была розоватой, тонкой, припухлой — казалось, она скрывает что-то бесформенное и чудовищное.

Существа, должно быть, были наделены каким-то интеллектом, поскольку они носили фантастические предметы одежды и металлическое оружие. Но впечатление недозрелости не исчезало. Знакома ли вам дрожь при виде чего-то мягкого, розового и пятнистого — какого-то головастика с ручками-зародышами, шумно пускающего пузыри на краю застойного бассейна. Эти существа обитали на суше, они почти не уступали нам размерами. Но ощущение недозрелости не исчезало.

Зверей было только двое, и они, казалось, обсуждали нас. Они издавали резкие, отвратительные звуки, которые старику показались разумной речью. Через десять секунд он позабыл о своем удивлении и отвращении и взялся за лингвоанализатор; его глаза сияли, когда он шел по поляне к неведомым существам.

Я попытался предупредить его, но он остался глух ко всем предостережениям. Он махнул мне в ответ, в его глазах отразилась самоуверенность ученого, поставившего перед собой высокую цель. Поляна внезапно показалась холодной и пустынной. Мы остались наедине со странными животными, с опасными животными, в тысяче световых лет от зеленых лужаек и смеха детей, от дымящих каминов, от огромных библиотек и верных друзей.

Одна часть моего разума напоминала об опасности, но другая возвращалась в небольшой провинциальный городок, где я бродил, взяв под руку самую симпатичную мисс, о какой только мечтал разведчик, странствующий среди звезд; я жил воспоминаниями об этом дне.

Старик подошел на двадцать футов к одному из зверей, и тут их металлическое оружие выстрелило. Это было зверское нападение, столь же неожиданное, сколь и бессмысленное. Он не сделал ни единого угрожающего жеста. Он просто пересекал поляну, сжимая научный инструмент, его огромные голубые глаза широко раскрылись; их взгляд свидетельствовал только о доброте и невинности.

Охваченный ужасом, я видел, что он отшатнулся и упал на колени. На мгновение в его глазах отразилось всепоглощающее сомнение. Потом он вздрогнул и крикнул мне.

— Не дай им снова выстрелить! Берегись…

Я мог быстро разозлиться.

Я бросился на зверей, охваченный слепой яростью, не думая о том, что в лицо мне могут выстрелить. Я раздавил бы ногой ядовитую змею, которая ужалит без предупреждения, и я нисколько не сомневался, что могу поступить точно так же с существом, достаточно разумным, чтобы изготовить металлическое оружие.

Когда они увидели, что я бросился на них, то опустили оружие и направились в лес. Я мчался прямо за ними, не обращая внимания на сплетающиеся растения и колючие кусты, которые били меня по бокам.

Я настиг одного из зверей в ста футах от поляны. У меня возникло странное ощущение, когда я приближался к нему. Я раздвинул руки. Попытается ли оно сопротивляться? Глаза, которые смотрели на меня, явно выражали какие-то мысли. Конечно, существо испугалось: оно судорожно вздрагивало и отступало от меня, как будто не могло смириться с моим приближением и не хотело признать, что у него не осталось ни единого шанса.

Растительность позади зверя оказалось такой густой, что и существо вдвое большего размера не смогло бы сквозь нее прорваться. Тварь все еще отступало, когда мои руки коснулись ее и сжали — крепко, сильно, жестоко.

Был ли у него спинной хребет, который я мог переломить, легкие, которые можно было бы сдавить? Я ни в чем не был уверен. Я только знал, что собирался забрать жизнь у существа, плоть которого была холодной и влажной, как плоть птицы-мусорщика. Одно прикосновение к такому созданию вызывало у меня боль. Издав омерзительный крик, существо пару раз ударило меня головой и, готов поклясться, зашипело. Но я, возможно, ошибся.

Внезапно гнев оставил меня.

Что проку, подумал я. Пусть уползет в свое логово, пусть проживет свою ненавистную жизнь в густых джунглях, как скорпионы или ящерицы с зелеными и красными ядовитыми мешочками на горле.

Проблема в том, что такие ящерицы бывают красивыми. Это существо было столь же уродливо, как слепой слизняк. То, что у него были глаза, оно носило одежду и обладало чем-то вроде разума — не делало зверя менее уродливым.

Я чувствовал отвращение. Ненавидеть зверя, которого создала таким природа, так же глупо, как ненавидеть червя, прогрызшего яблока или покрытый пиявками камень на краю водоема.

Я разжал руки и позволил отвратительному животному выскользнуть.

У животных, которые развили интеллект, не утратив инстинктов джунглей, была длинная и неприятная история. Я сталкивался с такими животными прежде, я видел их куда больше, чем мне хотелось бы, но никогда они не достигали такой стадии развития. Я вспомнил раскалывающих камни птиц Спагуна, с их грубым кремневым оружием и тщательно продуманным похоронным обрядом, и огненных ящериц Галмара, получивших такое название не потому, что они могли проходить через огонь как саламандры, а потому, что они освоили использование огня и научились ковать железные стрелы.

Животные, чешуйчатые, кожистые, теплокровные, в одной весовой категории с человеком.

Это существо действительно по весу почти не отличалось от людей, но я был вполне уверен, что жизнь его так же коротка, как жизнь сорняков в наших пригородных садах, сорняков, которые зацветают в конце осени и умирают при первом прикосновении мороза. Это означало, что зверь никогда не сможет ничему научиться. Естественный отбор в конечном счете закончил мое дело.

— Можешь поблагодарить Великую Природу за свое счастье, мистер Скорпионьи Глаза, — сказал я.

Зверь, казалось, понял, что ему предоставили отсрочку, поскольку он начал снова подвывать, а потом внезапно помчался по траве прочь от меня.

Подавив отвращение, я развернулся и с трудом двинулся обратно к кораблю.

— Ты должен мне позволить проиграть запись, сынок! — сказал старик несколько часов спустя. — Говорю тебе, я сейчас в порядке. Все хорошо. Это была только поверхностная рана. Ну и что, если я потерял немного крови?

Мы были почти в открытом космосе, в пяти миллиардах миль от звезды класса G, которая согревала, словно объеденный червями маленький зеленый орех, тот мир, который я надеялся больше никогда не видеть. Объеденный червями — именно так; ведь на планете обитали те существа.

Я думал о дикаре, о том, как он прямо и гордо стоял в лучах солнечного света, настаивая на своем вопреки боли и страданиям. Большая, пульсирующая рана в боку — и все-таки он сумел собраться с силами и бросить нам вызов.

Что ж — когда-нибудь этот небольшой зеленый мир будет принадлежать великолепному дикарю, в глазах которого горит свет разума. И на его ногах больше не будет цепей. Он найдет свою дорогу к звездам!

Выходит, старик хотел проиграть запись, сделанную на рекордере, верно? Он не смог получить лингвистический анализ речи великолепного дикаря. Все, что у него было — это мерзкое бульканье, которое издавали существа, пытавшиеся его убить.

Зачем он хотел и дальше мучить себя?

Я не имел морального права выступать против него. Он был одаренным ученым, наделенным чудесным, почти детским любопытством, и если он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы прослушать запись, представляющую научный интерес — мне не следовало вмешиваться.

— Вперед! — проворчал я. — Кто вас останавливает?

Казалось, он немного смутился, когда включил записывающее устройство.

— Ммм… Ты проделал прекрасную работу, перевязав мне руку, сынок, — сказал он. — Не думай, что я тебе не благодарен за то, что ты сделал.

— Давайте, слушайте дальше! — сказал я. — Если вас это забавляет — проиграйте хоть двадцать раз. Можете встать и потанцевать под эти звуки.

— Не забывай — они были разумными животными. Их речь можно перевести. Мы получим что-то большее, чем та тарабарщина, которую мы услышали.

— Конечно, получим, — сказал я. — Бесконечные ругательства, вероятнее всего.

Он схватил меня за руку.

— Послушай!

Ты когда-нибудь видел медведя? Ты ведь побывал на множестве звезд.

— Конечно, вы правы. Это настоящее безумие. Возможно, нам лучше уничтожить ту запись.

— Зачем нам это делать?

— Я не знаю. Только мысль о ее существовании пугает меня.

— Мы ее сохраним, — заявил я.

В любом случае, как ни посмотри, это была полная ерунда.

На одной небольшой планете посреди бескрайних звездных полей, растянувшихся в вечном сиянии на миллионы световых лет, отвратительный маленький розовокожий двуногий, у которого на лице нет меха, сказал, что мы просто похожи на людей.

— Я подумал… — сказал старик. — Я подумал, что одна крупинка песка, попав в большую, сложную машину, может испортить ее и заставить все колеса вертеться не так, как надо. Если эта песчинка твердая и достаточно разумная…

— Все равно нужно овладеть атомной теорией, чтобы отправиться в космос, — сказал я. — Вы видели тех животных. Неужели похоже, что они наделены разумом?

Я снова рассмеялся, потому что старик на минуту стал похож на большой полинявший коврик.

Внезапно он присоединился к моему веселью, его густой баритон разнесся по рубке управления.

Величайшее достоинство человека — высшая уверенность в себе и своей судьбе, уверенность, которая не допускает появления конкурентов.

Я встал, преисполненный этой величественной уверенности, наблюдая, как мое изображение поднимается вместе со мной на полированной металлической поверхности навигационной панели.

Но я видел не себя — то есть не себя как личность. В крепкой груди, покрытой густым светлым мехом, в вытянутом, заостренном лице и глубоко посаженных глазах, в которых тлели вечные огни, я увидел себя как вершину пирамиды, кульминацию пяти миллионов лет эволюционной борьбы.

Как об этом сказал поэт?

Вечный человек, имя которого прославлено во всей звездной пустоте…