Когда человек постигает величие Космоса, созерцает бесконечную череду Галактик, в каждой из которых миллионы солнц и еще больше миллионов миров, вращающихся вокруг этих солнц — тогда просто невозможно представить разнообразие форм жизни, которые могут развиться во Вселенной. Изображение таких форм жизни и ситуаций, связанных с ними, требует от писателя не только воображения; оно требует истинного дара слов и чувств. Вряд ли какой-то другой писатель-фантаст настолько чувствителен и способен так глубоко постичь иной разум, как автор этого прекрасного рассказа.

Дональд Брюстер был одинок. От опаленных обломков космического корабля до листвы осеннего леса над головой — все, казалось, вступили в сговор против него, вокруг звучал протестующий шепот. Так может шептаться только лес, когда нарушается его вековое спокойствие.

Лес был огромной изумрудной тюрьмой, ароматной, полной резкими криками белоснежных хохлатых птиц. Это была тюрьма без решеток, красивая, странная и пугающая. Это был рай для натуралиста. Но разве может быть боль сильнее, чем боль одиночества за сотни световых лет от Земли? Разве есть агония разочарования страшнее, чем та, которая рождается в душе человека, когда его сердце подсказывает: он больше никогда не увидит Землю. Никогда не увидит красноватого золота осеннего пейзажа и блеска солнечного света на энакомых лугах. Никогда больше не совершит путешествия по морю, никогда больше не испытает счастья с нежной женщиной. Мало кто станет отрицать, что самая печальная судьба, которая может коснуться человека — это судьба отшельника. Ночью и днем пребывать в окружении неизвестного и непостижимого, кричать и не слышать ответного голоса, позабыть навсегда о человеческом сочувствии — разве следует осуждать человека, если он предпочтет смерть такой судьбе?

И все же Брюстер не хотел умирать; когда первое потрясение от печального открытия прошло, он с благодарностью принял тот факт, что он был еще жив и в полной мере владеет своими силами. Что бы ни случилось, он будет бороться, он постарается остаться в живых, пока у него есть силы. Он осмотрел внимательно припасы, которые вытащил из горящего корабля, и проверил их по списку. Горький опыт научил его, что незнакомые плоды и ягоды — главная опасность, которой нужно обязательно избегать, пока голод не заставит его позабыть об осторожности.

Ему придется рискнуть и попробовать опасную пишу, если не удастся добиться успеха на охоте. Но он отказывался верить в то, что потерпит провал, а пока, если он будет тщательно экономить, то сможет растянуть запас продуктов по крайней мере на неделю. Он вытащил из кармана флягу и сделал большой глоток. Затем он похлопал по ней, плотно закупорил и снова положил на место.

— Первый урок выживания, — пробормотал он, стоя в тени джунглей. — Лучший друг человека — первый, последний и навсегда.

Пять минут спустя он пробирался сквозь лес в поисках места для лагеря. Звезда, светившая над этим миром, была куда ярче Солнца, она следила за ним, как зловещий раскаленный глаз, и от этого Брюстер испытывал страх и неуверенность в себе.

Ему пришлось признать, что планета, отмеченная на картах, считалась незаселенным миром. Здесь было много животных, но не имелось никаких шансов на то, что ему предоставят еду и убежище дружелюбные местные жители.

Он утешал себя мыслью, что человекоподобные существа нередко бывали недружелюбными. Увидеть достаточно умное существо, способное освоить огонь, не всегда приятно, если человек не вооружен…

Брюстер застыл. Он стоял совершенно неподвижно, отказываясь верить в реальность увиденного, убеждая себя неожиданным, огромным напряжением мышц и нервов, что он совсем недавно избежал смерти и не может снова столкнуться с ней в такой ужасной форме. Это было нарушением всех законов логики, жестокой иронией судьбы, с которой невозможно смириться. Прямо на его пути появилась ящерица. Он вышел из туннеля темной растительности; и меньше чем в семидесяти футах впереди стоял и смотрел на него чешуйчатый ярко-красный хохлатый монстр с огромными шипами по всей длине позвоночника.

Там, где стояло существо, была тень, солнечный свет и тьма смешивались, и ящерица казалась еще крупнее, чем на самом деле. Мерцающий свет скользнул по оскаленной пасти; существо посмотрело на него со злобной яростью плотоядного зверя, осознающего свою силу и ловкость, зверя, внезапно обнаружившего добычу, которая не могла убежать.

Брюстер все еще продолжал отчаянно повторять себе, что это иллюзия — и тут совсем рядом раздался выстрел.

Рев был оглушительным, но его эхо почти мгновенно заглушил пронзительный крик ящерицы; едва монстр бросился обратно в кусты, его тело рассекло надвое.

Мгновенно наступило молчание, абсолютное, поражающее. В этот момент из подлеска вышел высокий мужчина с дымящимся пистолетом; он скорбно глядел в тень, как будто чувствовал жалость к зверю, которого вынужден убить. Удивительно, но он был одет в форму, которую Брюстер мигом узнал — в форму, которую он не рассчитывал больше никогда увидеть. У мужчины были серо-стальные глаза, выпуклые скулы, острый, костлявый нос с горбинкой.

Побледневший, трясущийся Брюстер переминался с ноги на ногу. Он ждал, когда незнакомец с ним заговорит, но высокий мужчина, казалось, не спешил. Он на мгновение остановился, кивнув Брюстеру, будто дав человеку, чью жизнь он спас, возможность успокоиться.

Затем его подвижное красивое лицо расплылось в улыбке.

— Уродливые твари эти ящерицы. Судя по всему, что мне известно, они могут быть безобидными. Но, похоже, возможен и другой вариант.

— Безобидные…

Высокий мужчина усмехнулся:

— Ну, на меня никогда ни одна не нападала. Я позаботился о том, чтобы наши пути не пересекались. На расстоянии в пятьдесят футов любая неверная догадка может оказаться последней. Вот почему я выстрелил, когда увидел, как близко вы подошли.

Брюстер вздрогнул:

— Я рад, что вы не стали тратить время на размышления!

— Я тоже, — незнакомец оживился, веселые огоньки засверкали в его глазах. — Полагаю, мне следует представиться. Я капитан Джеймс Эмери, межзвездные силы США. Мы потерпели крушение два месяца назад и до сих пор жили, пробавляясь, чем могли.

— Так вы здесь не в одиночестве?

Брюстер до сих пор еще так дрожал, что подумать о чем-либо другом у него не хватало смелости. Но Эмери ответил на этот вопрос тоном, в котором не звучало ни малейшего намека на презрение, только теплота и дружелюбие.

— Нет, моя жена была рядом и заботилась обо мне. Она тоже офицер нашей службы, но сейчас мы впервые исследовали новую планету вместе. Путешествие должно было стать для нас чем-то вроде второго медового месяца, — кивнул он. — Знаете, это забавно. Когда вы выходите из гиперпространства в десятках тысяч световых лет от Земли, то возникает ощущение обновления и возрождения. Там, где все ярко и ново, нет никаких тягостных воспоминаний. — Его взгляд стал мечтательным. — Психологи, возможно, сумеют объяснить это. В одной из пьес Шекспира был персонаж, который легко рассказал о своем преступлении, заявив, что это произошло давно и в другой стране. Можно считать такой поступок забавным или циничным. Но я всегда чувствовал, что в шекспировском негодяе отразилось глубокое знание человеческой натуры. Время и расстояние многое меняют, даже если вы не подлец.

— Вот об этом у меня не было времени подумать, — сказал Брюстер. — Мой корабль потерпел крушение и загорелся. Я искал место посуше, когда появилась та самая ящерица, о которой я подумал, что это оживший кошмар.

— Они довольно-таки живые, — признал Эмери. — Вот вы их видите, и вдруг — уже нет.

Брюстер не улыбнулся. Он уставился на офицера, как будто пораженный поворотом судьбы.

— Знаете, меня бы вообще здесь не было, если бы мои чувствительные приборы не проанализировали каждую унцию металла в вашем корабле, когда я находился далеко в космосе, — сказал он. — Я никак не мог подумать, что металл содержался в остатках корабля. Я подумал, что там была богатая жила в природном состоянии. Вот почему я направился прямо туда и, вероятно, потерпел крушение в результате каких-то мерзких погодных условий, из-за которых пострадали и вы.

Эмери кивнул и указал в гущу леса; на лице его отразилось грубоватое сочувствие.

— Это вполне возможно, — согласился он. — Даже деревья не дают надежного укрытия, когда стихии разгуляются вовсю. Но по крайней мере мы нашли место для лагеря. Добро пожаловать к нам, если вы не против разделить трапезу с человеком, основное занятие которого — охота на животных. Без своих инструментов я просто веселый парень, потерпевший кораблекрушение без компаса и путеводной звезды.

— Вообще-то я не против, — сказал Брюстер.

— Здорово! Я забыл спросить ваше имя.

— Дональд Брюстер, искатель редких металлов. Полагаю, вы и сами догадались!

— Добро пожаловать на третью планету от звезды Регул, сэр. Добро пожаловать в наш кемпинг, который можно назвать невероятным.

Казалось, его позабавило недоумение Брюстера.

— Верите или нет, мы разбили лагерь в известняковой башне восемидесяти футов в высоту. И это не какие-нибудь развалины. Больше похоже на большую морскую раковину, поднимающуюся над лесом, вымытую и блестящую снаружи и внутри.

— Вы хотите сказать, что это действительно раковина?

Эмери тряхнул головой.

— Я бы не стал ее так называть. Только очень разумное существо могло построить подобное. Отдельные блоки известняка идеально выровнены, а конструкция слишком сложна, чтобы возникнуть в результате случайного совпадения. Это сооружение могло возвести только существо, умеющее ценить красоту.

Он дружелюбно положил руку на плечо Брюстера.

— Идемте. Вы все увидите сами, — сказал он. — Это меньше, чем в десяти минутах ходьбы, если мы двинемся в том направлении.

Прогулка была невероятной. Бабочки, огромные, как обеденные тарелки, ярко-алые и аквамариновые, облаками вились перед ними, наполовину ослепляя людей трепетанием своих крыльев. Маленькие пушистые существа с огромными ушами выглядывали из просветов в листве, а затем вскрикивали и исчезали, как испуганные эльфы, оставляя после себя слабый запах мускуса.

Тут офицер схватил Брюстера за руку и резко потащил в сторону. У них на пути поднялась десятифутовая змея, похожая па гадюку; ее голова светилась, словно натертая фосфором. Путешественники обнаружили, что в одном месте дорогу преградило отвратительное скопище кроваво-красных червей, а в другом — задумчивая птица с радужными перьями и огромным горловым мешком.

Птица отказалась сдвинуться с места, пока Эмери не прижал ее и не дал ей пинка. Потом существо разогнулось и, крича, удалилось через лес, оставив два голубых яйца, которые Эмери с благодарностью положил себе в карман.

Направление движения изменилось, и большие деревья немного поредели.

Проход они увидели издалека: мерцающий овал в густой листве джунглей с каждым шагом становился все ярче.

Первым выбрался Эмери. Он повернулся и стал наблюдать, как его напарник прорывался на открытое пространство. Он очень хотел увидеть выражение лица Брюстера в тот момент, когда гость впервые увидит башню.

Любопытство офицера было удовлетворено почти мгновенно и самым решительным образом. Брюстер знал, чего ему следовало ожидать, но его вид не оставил сомнений: вновь прибывший потрясен. Красота и гармония постройки были достойны высочайшей оценки.

«Башня» напоминала гигантскую морскую раковину, но ее плавные узоры и извилины наглядно свидетельствовали о том, что здесь потрудился настоящий художник.

В основании сооружения было круглое отверстие, ясно видное издалека; в проходе стояла женщина, лицо и фигуру которой, раз увидев, вряд ли удалось бы позабыть.

Хелен Эмери, должно быть, слышала, как приближался ее муж; она подошла к выходу, чтобы встретить его. Брюстер мог ясно разглядеть ее улыбку, в которой обнажились зубы цвета слоновой кости. Солнце отбрасывало легкие блики на ее волосы, а ее темные глаза блестели, в них застыл вопрос.

Через миг двое мужчин стояли па пороге, и Хелен Эмери поприветствовала своего мужа. Брюстер сразу заметил, что она по-настоящему любит его — сильно и в то же время просто. Это было заметно по нежным прикосновениям пальцев, по нежности, отразившейся на лице, по тому, как Хелен держалась, когда целовала мужа. Поцелуй казался чем-то самодостаточным, как будто он мог продлиться всю жизнь. Затем она быстро повернулась к Брюстеру, широко раскрыв глаза в безмолвном недоумении. Эмери что-то быстро сказал ей, немного повысив голос, чтобы Брюстер мог все расслышать. Когда он закончил, женщина подошла и взяла Брюстера за руку.

— Добро пожаловать в Ридл Мэнор, Дональд Брюстер, — сказала она. Возможно, пройдет много времени, прежде чем мы снова увидим Землю. Я очень рада, что мы не одни, как поначалу боялись.

— Я тоже рад, — ответил Брюстер.

— Откуда вы, Дональд? — спросила Хелен.

— Нью Йорк, — откликнулся он.

В этот миг ему показалось, что в уши ударил знакомый шум. Он увидел яркий солнечный свет, отражающийся от гигантских металлических зданий, услышал гул реактивных самолетов, низкий, непрекращающийся шум метро.

Он увидел яркие воды гавани Нью-Йорка, запутанный лабиринт судоходных каналов и космодром у берега внешней бухты. Он моргнул, и яркое, величественное видение пропало.

— Я из Бостона, — сказала Хелен Эмер. — Чарльз-стрит, должно быть, сейчас очень красива. Осенью, когда листья начинают падать и можно увидеть золотой купол Капитолия…

Эмери обнял жену за плечи, и они вместе вошли в башню. Брюстер последовал за ними — и резко остановился. С удивлением, почти заставившим его усомниться в собственном здравомыслии, он посмотрел на ряд платформ, уходящий к крыше.

Лестница — будто это была лестница — возносилась ввысь, как взорванная неведомой силой и застывшая материя; венчал ее белоснежный диск, отдельные площадки сочетались друг с другом до странности симметрично.

Эмери с женой остановились на третьей платформе, и Брюстер увидел две грубые кушетки из сучьев, ящик с припасами, пистолет, ствол которого блестел в тени сине-черным цветом. Повсюду были разбросаны и другие принадлежности — крошечная магнитная плита, металлические столовые приборы и даже обугленная и слегка покореженная камера. Хелен повернулась и окинула взглядом площадку.

— Это все, что мы смогли спасти после катастрофы, — сказала она, скривившись. — К счастью, мы неплохо поохотились. Я решила, что Джим лучший стрелок в наших войсках, за исключением какого-то седоусого старого полковника, которого я даже никогда не встречала.

Эмери засмеялся.

— Из меня стрелок не лучше, чем из нее повар, Дональд. — Он похлопал жену по плечу. — Она приготовит ужин, прежде чем это место действительно тебя напугает.

Дональд навсегда запомнил свой первый ужин в башне. Трапеза была поистине невероятной, еда была столь же великолепна, как гостеприимство Джима и Хелен — совершенно новых друзей. Во время ужина они беседовали.

— Каково это — быть искателем редких металлов, Дональд?

Говоря с ними, он умалчивал о многих вещах, но хотел набраться сил и хотя бы раз в жизни рассказать все как есть. Он говорил об узких лестницах, об одиночестве внегалактических планет и мгновениях дикой радости и торжества, когда в разрушенном городе гуманоидов или в пустынном кратере обнаруживались минералы, неизвестные на Земле.

Он обменивался чудесными историями с Эмери; огненная гора за огненную гору, странный зверь — за другого зверя, утренний туман — за великолепный закат. Но он забыл рассказать о том, как он обманывал и лгал на пути к богатству, как он выигрывал, проигрывал и вновь выигрывал в кости. Он промолчал о неверности и предательствах, о намеренно уничтоженных кораблях.

Наконец вечерние тени закрались в башню, и заходящее солнце окрасилось в красный цвет — тогда они поняли, что пора заканчивать разговор.

Брюстер встал.

— Ночи здесь прохладные? — спросил он.

— Достаточно, — сказал Эмери. — А в чем дело, Дональд?

— Я думал, что это может быть неплохой идеей — поставить койку наверху. Если вы не возражаете, я поднимусь и посмотрю.

— Конечно, пойдем, — сказал Эмери. — Хелен и я выбрали тарелку наугад. — Он улыбнулся. — Мы стали называть эти платформы «тарелками». Только представь, как хорошо было бы поставить перед собой такую тарелку со стейком под грибным соусом. — Его улыбка стала шире. — Не могу вам обещать, что летучая мышь не пролетит и вас не разбудит. Но там прохладно и во всех отношениях удобно. Если вас беспокоит уединение — за этими приподнятыми краями «тарелок» оно обеспечено.

Хелен улыбнулась:

— Если вы будете прямо над нами — то нас точно не увидите. Мы хотели спрятаться в собственном раю среди джунглей.

— Это трудно для одинокого холостяка, — пожаловался Брюстер. Он сделал глубокий вдох, и поднял ящик с провизией. Затем он повернулся и посмотрел наверх. — Я все равно постараюсь забраться на вершину. Если мне там не понравится, спущусь на несколько «тарелок».

Эмери усмехнулся:

— Хотите быть повелителем, сидящим на вершине, а?

Брюстер внимательно посмотрел на офицера. Он сразу понял, что в его шутке не было никакого скрытого смысла и, чтобы скрыть свое смущение, быстро двинулся вверх.

Он обернулся только для того, чтобы сказать:

— Этот обед был действительно особенным! Еще раз спасибо.

— Мы рады, что вам понравилось! — крикнул Эмери. — Увидимся за завтраком.

Брюстеру потребовалось больше минуты, чтобы подняться наверх. Верхняя платформа оказалась огромной, ее края были загнуты вверх. Тяжело дыша, он сел на каменный выступ и выронил свой ящик.

Он выглядел испуганным. Любопытно, но, как ни странно, древние канавки и углубления в стенах башни заставили его вспомнить давние детские сказки. Он как будто даже припомнил несколько слов, но не был уверен в их точном смысле.

И он спал во всех трех кроватях и ел из всех трех тарелок. Первая кровать была очень маленькой, а вторая небольшой. Но третья была огромной.

Брюстер расшнуровал сапоги и откинулся на спину, устало вздохнув. Тени сгустились; они, казалось, хотели вытянуть тепло из его тела и разума. Солнце уже не заливало крышу башни розовым светом.

Он закрыл глаза и полностью расслабился.

Существует промежуток между сном и бодрствованием, который может показаться сновидцу долгой, бесконечной ночью. Но Брюстер не сумел вспомнить, как отяжелели веки — как правило, это предупреждало его о наступлении сна. Он не почувствовал ни долгой ночи, ни удивительного выхода из пограничного состояния полусна, в котором четкие черты реальности оставались неуловимыми.

Был ли тот сон кошмарным? Или он просыпался в тисках какой-то странной силы, какого-то инопланетного разума, который захватил контроль над его разумом?

Лишь одно было ясно. Он находился в другом мире. Это был мир огромных контрастов, мир морей и джунглей, мир дождя и палящего солнечного света. Он, казалось, шел по нему, но медленнее, чем ходил до этого. Он, казалось, почти скользил, полз по земле.

Это был мир грома и шума. Можно стоять у моря и смотреть со скалистого мыса на многие мили бьющихся волн. Можно, покачиваясь, скользить под водой вдоль линий белоснежных кораллов…

Но во внутреннем мире не было ни гроз, ни шума. Если внимательно прислушаться, можно было уловить незаметные движения маленьких животных, жужжание и гул невидимых насекомых. Но не настолько хорошо зная природный мир, можно было вообразить, что находишься в волшебном саду, где все плодовые деревья и сине-алые цветы созданы только для того, чтобы дарить наслаждение.

Космический корабль был крошечной точкой в глубинах неба. Но он стремительно становился все больше. Он сделал несколько кругов и понесся вниз, солнечный свет блестел на его цилиндрической оболочке. В это время в саду все замерло, а потом дикая природа, казалось, начал протестовать против вторжения. Морские птицы вскрикнули и закружились в воздухе, возмущенные ящерицы зашипели и заскользили в свои норки у подножия морской стены.

Корабль внезапно вспыхнул.

Он видел пожар, видел, как огромные языки огня устремлялось в небо. Он просто смотрел, спокойный и в то же время потрясенный; он двигался к кораблю очень медленно — так медленно передвигаются в кошмарах смертельно напуганные люди.

Тем не менее он чувствовал себя бодрым и свежим. Это ощущение сохранилось, когда огромные белые здания и сверкающие сложные инструменты пришли на смену морским картинам; в его голове шептали чьи-то голоса.

— Я знал, что мы можем исцелить. Но они были так близки к смерти, когда мы вытащили их из-под обломков, что я боялся: наша задача окажется трудноисполнимой.

— Даже если бы они умерли — мы смогли бы исцелить их, — сказал второй голос. — Любой фрагмент живой ткани хранит в себе соматическую картину всего организма. Мы могли бы восстановить и оживить их тела и сознания, если бы получили хоть одну живую клетку.

Голос замолчал, затем продолжил.

— Соматическая смерть никогда не бывает мгновенной. Мозг умирает медленнее тела, а энергетический тест показал, что всегда есть несколько клеток, которые сохраняются на протяжении невероятных промежутков времени. Даже без помощи питательной жидкости мы могли бы сохранить несколько клеток.

— Это верно, — согласился первый голос. — Если бы они умерли, подавляющая часть мозга продолжала бы жить в зачаточной форме в одном нервном окончании. На основе крошечного фрагмента поврежденной ткани головного мозга, полного нейрограмм — основных схем памяти и генетики — мы могли реконструировать все утраченные схемы и связать с цепочками памяти, являющимися истоками воображения и желаний. Жизнь вернется во всем своем величественном блеске, жизнь разума, похожая на бескрайнее неспокойное море беспокойностью. Может показаться, что она погибла навсегда, но малейший всплеск возродит ее. Нельзя ограничить жизнь одной планетой или одной звездой; когда она погибает, то на ее бурных вершинах загорается новый факел, который слепит другие миры своими мечтами о выживании. К счастью, эти двое не умерли, хотя их травмы привели бы к смерти, если бы мы не исцелили их с помощью комбинированного применения хирургических методов и соматических лучей. Все подобные победы над смертью являются важными вехами на пути научного прогресса; такие исследования укрепляют власть науки над слепыми силами природы. Мы создали могущественную и стабильную цивилизацию, придерживаясь одной из задач — покорение природы с помощью непрекращающихся исследований. Но мы не должны забывать, что наши величайшие победы — еще впереди.

Вспыхнул водоворот света, и Брюстер понял, что он находился внутри одного из зданий и смотрит на движущиеся полупрозрачные фигуры, вырисовывающиеся в темноте. Рядом с высокой стеной лаборатории, покрытой научными инструментами, которых он никогда раньше не видел, лежали две белые известняковые плиты, на каждой из которых распростерлась неподвижная человеческая фигура. За плитами возвышались блестящие металлические и стеклянные объекты; что-то круглое, похожее на зеркало, отражало свет, лучи падали в нижнюю часть помещение, на гладкое лицо мужчины и растрепанные темные волосы женщины.

Мужчина и женщина были голыми. На мгновение лучи застыли, нисходящими линиями рассекая неподвижные тени. Затем огненные нити обвились вокруг голов мужчины и женщины и пламенные круги очертили их тела.

Свет медленно двигался вперед и назад, и в рассеченной огнями темноте из-за «зеркала» выступило какое-то существо. Оно было огромным и белым, с выпученными глазами и рожками, выступающими над головой.

К этому существу быстро присоединилось другое.

Лежавшая на платформе Хелен Эмери потерла и открыла глаза.

Затем вновь вспыхнул яркий свет, и сцена переменилась. По всему небу плыли темные облака, скрывавшие силуэты белых зданий. Ударила молния, ослепительное сияние залило небо.

Могло сияние исходить от самих зданий? Брюстер не знал; он погрузился в глубокий сон и не просыпался, пока не начался рассвет.

Проснувшись, он на мгновение испытал чувство нереальности происходящего; он заподозрил причину — и в висках у него запульсировало. Заволновавшись, Брюстер встал в тревоге и посмотрел на ужасную спираль, которая разворачивалась вниз.

Холодный серый рассвет. Казалось, его можно принять за «кошмар фантастического безумия». Как его сознание могло вместить мысли, рожденные нечеловеческим разумом? Как он мог увидеть картины и услышать голоса, которых память никогда не могла запечатлеть?

Неужели в башне обитало что-то, способное физически переноситься в другие места — в озеро, окрашенное красным цветом заката, или в джунгли, в тени которых прячутся опасные хищники? Сейчас все было тихо. Все было абсолютно спокойно. Теперь все, что он видел и чувствовал, не могло быть сном.

Он знал, что психологам известно о природе снов. Особенность снов заключена в том, что внутренние переживания выражаются, когда ум освобождается от необходимости переживаний, от беспокойства, связанного с другими. Это уже проверено. Проводились испытания, после которых никаких сомнений не осталось. И события, пережитые во сне, подчинялись особой логике, которую редко удавалось объяснить после пробуждения.

Но теперь — могла ли логика объяснить то, что он увидел и услышал? Может ли чужая наука обмануть смерть на планете далекой звезды, за множество световых лет от Земли, на ином витке Вселенной? Может ли великая наука излечить смертельно раненых?

Они узнают, подумал он. Если их корабль проносился над морской стеной, они вспомнят. Я попрошу Джима и Хелен отвести меня к обломкам.

Он поднял глаза и увидел рассвет, теплые лучи которого пробивались через высокие окна башни. Небо было светлым, как рассветное небо на Земле; в глубине леса пели птицы.

Они узнают. Они скажут мне.

Хелен Эмери склонилась над крошечной плитой, ее волосы сияли в лучах утреннего света. Она тотчас разогнулась, услышав, как спускается Брюстер.

— Это ты, Дональд? — спросила она. — Рано встал, верно?

Брюстер быстро подошел к ней, его лицо исказилось.

— Я почти не спал, — соврал он. — Слишком устал, полагаю. Потрясение оказалось сильнее, чем я думал. Где Джим?

— Утреннее купание, — ответила она, отбрасывая со лба непослушные волосы.

Казалось, она смутилась и быстро добавила:

— Всего лишь десятиминутная прогулка вдоль дамбы, жаль, что мне не так нравится купаться в озере, как Джиму. Я родилась далеко от моря, на ферме, и никогда не видела моря до восемнадцати лет.

Дамба!

Брюстер не помнил, как убедил ее отвести его к обломкам.

Услышанное шокировало его; воспоминания спутались. Кажется, Брюстер смог придумать логичную и внятную причину для такой прогулки. В память врезалось лишь то, что Хелен кивнула в знак согласия.

Путешествие оказалось легким, поскольку тропу заранее расчистили. Тишину нарушал лишь редкий хруст веток под ногами. Они не видели ни птиц, ни рептилий, лишь один раз крошечное существо скользнуло по тропе и исчезло и кустах с жутким визгом.

Несколько минут спустя они услышали рев и грохот моря. Растительность поредела и исчезла, и они вышли на открытое пространство.

С губ Хелен Эмери сорвался крик удивлении. Она стояла, широко раскрыв глаза и недоверчиво глядя вперед; кровь отхлынула от ее лица.

Внезапно она побежала — побежала прямо к яркому новенькому кораблю, стоившему у дамбы.

— Это наш корабль! — крикнула она. — Дональд, это корабль, на котором мы прилетели сюда! Что могло случиться? Как он мог восстановиться?

Брюстер посмотрел на Хелен; она все еще бежала и на бегу задавала вопросы. Не отвечая, ошеломленный и испуганный, он присоединился к ней возле корабля. Он протянул руку и коснулся прохладного блестящего металла.

Страх пришел и встал рядом с ним, и на мгновение перед его мысленным взором возникла дамба, а потом он заглянул в тень…

Миг озарения. Озарение вошло в его сознание, отступило и вернулось вновь. Интеллект настолько мощный, что он может силой мысли восстановить разрушенный космический корабль, даже если корабль полностью уничтожен огнем. Интеллект такой силы, оснащенный научными инструментами, мог бы сделать… почти все, что хотел.

Брюстера била дрожь, и он вряд ли мог поверить тому, что сам себе говорил. Корабль восстановили с какой-то целью. С какой именно? Чтобы изучить его конструкцию, как ученые изучали бы странное судно, разбившееся на Земле.

Ему нужно остаться одному. Подумать — и принять решение. Представилась возможность, которая открывает ему варианты выбора. Теперь он может выбирать — и выбор не следовало откладывать, ведь другой возможности может не представиться.

Он пытался говорить спокойно, старался, чтобы голос не выдавал его.

— Пойдем отыщем Джима, — сказал он. — Джим должен был к этому моменту вернуться. Он узнает, действительно ли это ваш корабль.

— Я отыщу его как можно быстрее, — пообещала она. — Но я уверена, что это наш корабль.

Хелен очень долго и пристально разглядывала Брюстера, как будто пытаясь прочитать его мысли.

— Я не успокоюсь, пока Джим тоже не поймет, — сказал он. — Значит, на этой планете есть разумная жизнь. Выходит, мы не одни, как думали прежде. За нами следили, нас изучали.

Ее глаза расширились от внезапного приступа тревоги.

— Ты действительно так думаешь?

— А какое может быть другое объяснение? Какое другое объяснение ты можешь найти?

— Я пойду к Джиму, — сказала Хелен.

Она развернулась и ушла.

Брюстер недолго постоял, слушая, как стихает звук ее шагов. Затем он повернулся к кораблю. Во рту у него пересохло.

Он вошел в корабль через открытую дверь и огляделся по сторонам. Все казалось невероятно новым — новым, ярким и блестящим. Он увидел двойное кресло для пилотов, стоявшее перед рычагами управления. Он подошел к приборной панели, взглянул на датчики и посмотрел из иллюминатора на зеленый необъятный лес.

В маленькой компактной рубке управления была та безопасность, которой не найти ни в лесу, ни на берегу. Лес может убить тысячей разных способов. И в море таились тени, которые могли бы угрожать человеческому здравомыслию.

В лесу человек мог погибнуть ужасной смертью, и его выбеленные кости останутся лежать под холодными звездами. На корабле было два кресла для пилотов, но пилотировать его мог и один человек. Кабина рассчитана на двоих — но не на троих. Корабль не мог доставить двоих мужчин и одну женщину обратно на Землю.

Джунгли были зелеными и таили угрозу. Джунгли шептали: «Не будь дураком! Это твой шанс! Скорее действуй!»

Брюстер сел в одно из пилотских кресел.

Он взглянул на зеленые джунгли. Но никаких джунглей он не увидел. Он увидел Нью-Йорк.

Он вернется в этот огромный город, где вечерами из окон домов льется свет, который ему так нравился; крыши ярко светились, озаряя ночные небеса.

Он вернется в Нью-Йорк с кучей денег. Он сможет зайти в любимый ресторан и сесть за любимый столик. Снаружи темно, он увидит звезды, сияющие в зимнем небе. Вино быстро нальют в бокал, и по стеклу поднимутся пузырьки.

Напротив будет сидеть женщина. Ее имя не имеет значения. Он знал только, что это женщина, нежная и очень красивая, а если он потеряет ее, то его всегда будет ждать другая.

Он закрыл глаза, и женщина оказалась в его объятиях. Ее губы горели, и слова, которые она говорила, мешали ему отправиться на поиски другой. Он был очень рад этому. Ему не о чем беспокоиться.

Брюстер поднялся с кресла пилота и вышел из корабля, чтобы подождать Джима и Хелен.

Джунгли кричали ему: «Ты просто сумасшедший! У тебя был шанс! Почему ты не хочешь воспользоваться им?»

Он не мог дать джунглям никакого ответа. Он никак не мог сфокусироваться на своих мыслях. Двое незнакомцев приняли его как друга, полностью доверились ему. Но это не было надлежащим ответом. Это и в самом деле ничем нельзя было объяснить.

Он увидел, как они шли по тропе, и выпрямился, охваченный внезапным беспокойством. Ему следовало быть рядом с Джимом. Нельзя просто сказать офицеру исследовательской службы: «Твой корабль потерпел крушение, и вы были на грани смерти. Но интеллект, существование которого я не могу даже доказать, исцелил вас. Забирайся и взлетай. Торопись, Джим! Пока они не попытались остановить тебя. Если бы они могли читать твои мысли, они бы сейчас были здесь и остановили бы тебя. Должно быть, твое сознание заблокировано звуком. Воспользуйся этим преимуществом, Джим! Только не стой здесь, глядя на меня!»

Для офицера-исследователя было характерно совершенно иное отношение к миру: он никогда не отступит так быстро. Сначала он должен во всем убедиться, а это потребует времени.

— Дональд, когда Хелен сказала мне, я не мог в это поверить. Я подумал, что это своего рода заглушка. Я… я сел.

Брюстер приподнял взгляд на стоящего перед ним Джима.

Эмери сел на пень и уставился на корабль.

— Как он здесь оказался? — спросил он.

— Мы нашли его здесь, — сказал Брюстер.

— Это наш корабль, — проговорила Хелен. — У тебя есть какие-то сомнения на этот счет, Джим?

— Я все пойму, когда взгляну на приборную панель.

Эмери встал и вошел в корабль. Брюстер и жена Джима последовали за ним. Джим медленно бродил по рубке управления, его губы вытянулись, глаза странно сияли.

Эмери обошел корабль, как человек, находящийся под гипнозом, его взгляд скользил по панелям и циферблатам, показывавшим достаточный запас топлива и оптимальное механическое и электронное состояние всего необходимого оборудования.

— Господи! — пробормотал он. — Только не это. Это противоречит здравому смыслу!

Брюстер знал, что придется делать. Он не был героем. В его прошлом осталось немало вещей, которые он хотел забыть — и еще один грязный эпизод не мог ничего изменить. Однако он впервые мог назвать себя порядочным человеком. Это было новое впечатление. Приходит время, когда человеку приходится отдавать все, что можно.

— Джим! — воскликнул он.

Он подождал, пока Эмери не повернулся к нему лицом.

— У меня никогда не было друзей лучше, чем ты и Хелен, — сказал он.

Потом Брюстер ударил кулаком по челюсти Эмери. Это был тяжелый, быстрый удар, и он свалил Эмери на палубу. Хелен закричала в ужасе.

Брюстер развернулся и взял ее за плечо. Она пыталась высвободиться, ее глаза были дикими, но он не выпустил ее.

— Послушай меня, — взмолился Брюстер. — Джим сказал мне, что ты тоже офицер-исследователь. Ты знаешь, как управлять этим кораблем.

— Ты ударил его без всякой причины!

Брюстер помотал головой.

— У меня была причина. Мы подвергались очень большой опасности, но я не смог бы убедить его. Он не стал бы слушать. Но он твой муж, и сейчас беспомощен. Ты меня послушаешь. Он твой мужчина, и влюбленная женщина всегда слушается в таких ситуациях.

— Не стал бы слушать чего? — зло спросила она.

— Я собираюсь остаться и спасти вас от опасности. Я собираюсь сам стать мишенью. Но не думай, что я жертвую собой. Если ты в качестве мишени выберешь Джима, у меня все равно шансов не будет.

Он встряхнул ее, немного грубо, стараясь разозлить.

— Ты понимаешь? Мне придется остаться здесь в любом случае. Но ты можешь спасти Джима. И ты можешь спасти Джима, если положишься на здравый смысл.

Внезапно она перестала сопротивляться. Она взглянула на него, ее губы побелели.

— Ты действительно так думаешь?

— Конечно, я так думаю. Я собираюсь остаться снаружи. Говорю как можно честнее — я хочу, чтобы вы улетели. Только дай мне тридцать секунд, чтобы прояснить ситуацию.

Он не стал прощаться. Он пересек рубку управления тремя быстрыми шагами и одним движением закрыл за собой дверь шлюза.

Он был в семидесяти футах от корабля, когда тот взлетел с оглушительным ревом.

Брюстер пошел медленно через лес, придерживаясь направления, которое, казалось, теперь отчего-то оставалось его последней связью с Землей. На него снизошло чувство почти подавляющего одиночества, когда он увидел башню, окруженную несметными деревьями, вершины которых сияли в солнечном свете. Он долго шел по поляне, опустив плечи.

Внезапно башня показалась ему драгоценной. В башне он насладился удивительным гостеприимством. Он впервые в жизни встретил человека, способного на дружбу, теплую, глубокую и надежную.

Восходящие платформы казались ему теперь безумно пустынными и печальными. Все тени, казалось, издевались над ним, увеличивая его чувство потери, подчеркивая одиночество, которое обволакивало его, подобно какой-то дьявольской мантии, намертво враставшей в его плоть.

Он поднимался выше и выше.

В верхней части винтовой лестницы он остановился, чтобы взглянуть вниз.

И внезапно он понял секрет башни. Башня была его домом.

На Земле дом не считался домом, пока в него не вселялись жильцы. Когда дом становился жилым, он изменялся. Люди, которые в нем жили, изменяли его.

Если бы стены могли говорить и открывать свои секреты…

Но стены говорили. Как еще объяснить видения, как объяснить голоса? Некий величественный, могучий интеллект создал этот дом, который теперь стал жилищем.

И почему стены не могут быть чувствительными к волнам мысли так же, как фотоэлементы чувствительны к удаленному воздействию физического тела. Наука, которая может излечить смертельную рану, легко справится и с этими трудностями. Брюстер присел на край верхней платформы и уставился на винтовую лестницу, вспоминая видения огромных ярких планет, морей и небес, бескрайних вод и первобытных джунглей. На берегах земных морей жили огромные моллюски. Они казались огромными на Земле, но здесь, в джунглях, он встретил ящерицу в двадцать футов длиной.

Улитка не должны постоянно цепляться за свои дома. На Земле были моллюски, способные покидать раковины, когда у них возникало такое желание.

Морские приливы и отливы, бесконечные течения в великом море… Неужели интеллект, зародившийся в воде, предпочел бы бродить, присоединяя себя к этой волне, чтобы вернуться домой через некоторое время.

Как было легко представить себе существо, уставшее в конце концов от блужданий, поднимающееся на морской берег в своем яром стремлении вернуться домой.

Странные канавки и впадины…

В раковине моллюска были такие же канавки и впадины, потому что моллюск должен строить для себя в форме спирали, должен занимать каждую впадину и выступ в своем доме.

Брюстер все еще сидел, не зная, из-за чего были напряжены его нервы.

На Земле у моллюсков были большие ороговевшие конечности, которые могли входить в пазы, подобные тем, какие Брюстер видел здесь, на расположенной под ним огромной спирали.

Брюстер думал, что научному интеллекту может недоставать сострадания. Возможно, что он спас своих друзей от участи худшей, чем смерть — потому что многие подопытные кролики несчастны. Но в то же время вполне возможно, что этот интеллект мог руководствоваться альтруистическими побуждениями. Чтобы восстановить инопланетную форму жизни и корабль, который привез эту форму в чужой мир, нужно проявить доброту и щедрость. В таком случае Джим и Хелен Эмери должны находиться вне опасности, и их отлет — часть плана чужого разума. Но если разуму чужды подобные альтруистические представления — не решит ли он, что ему помешали, и не попытается ли выместить свою ярость на ком-то?

Что ж, если он был подоопытной свинкой…

Сначала шум был едва слышен; он так легко, почти незаметно коснулся слуха Брюстера — как будто легкое дуновение морского ветра, шелест сухих лесных листьев.

Когда Брюстер это услышал, он понял: нет никакой надежды спастись отсюда. Он оставался неподвижным, слушая, как звук становился громче, слушая, ожидая, тщетно борясь со своим страхом. Звук становился громче и громче, и вдруг к основанию спирали упала тень, которую могло отбросить только непрерывно движущееся существо, перемещающееся с неодолимой медлительностью морского прилива.

Вверх по спирали полз хозяин дома, его тень скрывала «тарелки», канавки и впадины. Он постепенно принимал форму раковины, словно эта спираль была частью его разума и плоти. Он полностью занял свой дом, подняв большую, рогатую голову и обратив на Брюстера взгляд, который, казалось, пронзил душу человека.

Внезапно, из расщелины в бугристом известняке возник плавающий, дископодобный объект, он был так ослепительно ярок, что Брюстер прикрыл глаза.

Диск казался невероятно сложным по своей конструкции, его многочисленные ручки и слабо светящиеся трубки показывали, что перед ним научный прибор, служащий некой неведомой цели.

Об этой цели Брюстер начал догадываться еще до того, как трубки присоединились к его лбу. Стены могли говорить, и это был их голос — инструмент для легкого общения, отвечавший на каждый мысленный импульс, созданный владельцем дома.

И гостями дома? А почему нет? Автоматический сторож, возможно, принимающий сообщения в отсутствие хозяина и повторяющий их по его возвращении. Поглощающий впечатления каждой части дома, миллионов крошечных механизмов, фотоэлементов, встроенных в каждый ярус. Прикрепляющийся и к другу, и к врагу…

Как только трубки на висках осветили лицо Брюстера, он понял, что странность и тайна навсегда останутся с ним. Но он также понял, что вопросы, которые никогда не перестанет задавать сам себе, менее важны, чем простой факт: хозяин дома теперь использовал устройство, чтобы общаться с ним напрямую.

— Для тебя, — прошептал голос глубоко в его сознании. — Мы создали это для тебя, Дональд Брюстер! — Казалось, большое лицо, увенчанное рогами, улыбнулось. — Он вернет тебя на родную планету!

Затем Брюстер увидел корабль, стоявший у дамбы в блеске солнечного света. Это была воплощенная красота — самый красивый корабль, который он когда-либо видел.

Он моргнул и прищурился. Он хотел встать на ноги и крикнуть слова благодарности. Но его удивление и восторг были слишком велики; все, что он мог сделать — просто стоять и смотреть.