Не может быть подлинно хорошей науки без творческой свободы, без возможности рассуждать, исследовать и писать ради научного интереса и желания приблизиться к научной истине. Архимед придумал свой закон, принимая ванну. Для Ньютона вдохновением для создания теории тяготения стало яблоко, падение которого он наблюдал, сидя погруженным в размышления. У кого из польских ученых есть сегодня время, чтобы сесть и погрузиться в размышления? Их же загнали в беличье колесо. Главное — бежать, не задумываясь о смысле этого бега. Пренебрегать правилами могут разве что самые маститые профессора, которым это позволяет позиция, какой они уже достигли — и научная, и занимаемая в рамках университетской административной иерархии. Но молодые ученые, которые не согласны работать по новой системе производства научных знаний, будут из науки вытесняться, будут заменяться «менеджерами научных проектов», которые должны уметь в первую очередь хорошо себя продать, и профессиональная деятельность которых сосредоточена вокруг очередного отчета по очередному гранту.
Вы когда-нибудь ходили на курсы по подготовке к сдаче экзамена на международный языковой сертификат — IELTC, FCE и т.п.? Если они ведутся опытными учителями, они очень полезны и действительно помогают добиться успеха. Но язык там не учат. Там знакомят курсантов с технической стороной экзамена, показывают, задачи какого вида на нем бывают, и подсказывают, как их решать. Хорошая подготовка к экзамену на языковой сертификат имеет столько же общего с уровнем владения иностранным языком, сколько способность получения научных грантов — с бытием подлинно выдающегося ученого. Это вещи не противоположные, но совсем разные. Грантовые заявки пишутся с использованием специфической стилистики, должны содержать определенные ключевые фразы (биологи и химики знают, например, что употребление слов «опухоль» или «онкологический» значительно повышает шансы на победу в конкурсе) и требуют навыков перевода языка научной идеи на проектный жаргон. Этому всему надо отдельно учиться. И люди, в основном молодые, учатся, приспосабливаясь к действующей системе, становясь менеджерами проектов и бухгалтерами и неуклонно деградируя как ученые — еще до того, как они действительно заслужили это звание! В свою очередь, пожилые профессора, которые уже много чего добились в науке, обладающие большим опытом, научными связями и умением руководить научными коллективами, и которые в силу этих преимуществ могли бы успешно управлять проектами, часто не имеют возможности подавать заявки на конкурсы, так как в большинстве конкурсов существуют ограничения по возрасту — участвовать могут лишь те, кому не исполнилось 35 лет[23].
Тот факт, что львиная доля грантов предназначена исключительно для «молодых, талантливых» научных сотрудников, в значительной мере усложняет трансфер знаний от старшего поколения к младшему. А ведь этот процесс в принципе является основой существования науки как системы постепенного накапливания знаний, системы, которая развивается и совершенствуется из поколения в поколение. Именно таким путем, путем создания стабильных научных коллективов, многолетнего сотрудничества и взаимного формирования идей, смогли в XX веке образоваться польские научные школы, известные во всем мире — математическая, кристаллографическая, медиевистская. Даже особенно талантливые, выдающиеся ученые могут работать только тогда, когда они не погружены в пустоту, когда вокруг них создана соответствующая академическая среда и атмосфера научного поиска, то есть то, что сейчас в Польше активно уничтожается[24].
Но ведь не развитие науки ставится сегодня как цель перед польскими учеными. У них есть другие задачи, к выполнению которых они должны стремиться — например, продвижение польских университетов в международных рейтингах, где лидируют американцы и британцы. Во-первых, надо заметить, что методика создания этих рейтингов весьма сомнительна, и это признают даже представители тех вузов, которые занимают в них высокие позиции. Во-вторых, в Польше распространено ложное представление, что якобы место университета в этих рейтингах зависит исключительно от критерия научной производительности его сотрудников. Это значит, что в том, что польские университеты находятся только в конце рейтингов (если вообще в них учтены), якобы виноваты сами польские ученые. В действительности критерии, по которым составляются рейтинги, намного более сложные. Среди них — и условия труда ученых, то есть размер их вознаграждения и доступность лабораторного оборудования, и процент женщин и представителей этнических меньшинств среди студентов, и успех выпускников на рынке труда. То есть для того, чтобы в свете рейтингов считаться хорошим университетом, нужно заботиться не только о производительности сотрудников, но и об их комфорте, и об уровне жизни всего студенческого и научного сообщества, которое с этим университетом связано[25]. Польским министерским «реформаторам» такой подход кажется необычным.
Еще одно ключевое выражение, без которого нельзя понять, что происходит в польской науке, — «индекс цитирования». Это следующий критерий оценки ученых: цитируются ли их работы другими представителями научного мира, фигурируют ли они в базах данных, индексирующих ссылки на публикации, таких как Scopus или Web of Science. Этот метод как способ достоверного определения качества труда ученых вызывает много вопросов. Индекс цитирования заведомо будет сильно различаться, если сравнивать результаты тех научных сотрудников, которые представляют популярные научные дисциплины, развиваемые многими учеными, и в итоге имеют возможность пользоваться большой сетью научных журналов и издательств, и результаты ученых — специалистов по узким областям знания, которые работают более или менее изолированно, даже если последние пишут работы на самом высоком научном уровне. Ученые, которые публикуются на родном языке, не могут конкурировать с теми, кто печатается на английском и может рассчитывать на всемирную дистрибуцию своих идей. Этот вопрос особенно болезнен для гуманитариев, поскольку гуманитарные исследования сильно связаны с национальным культурным контекстом и гуманитарные тексты намного реже, чем, например, работы физиков или биологов, переводятся на другие языки.
Скорее всего, именно из-за влияния количества публикаций на английском языке на индекс цитирования так поощряется «реформаторами» польской науки написание польскими авторами научных статей на английском и их размещение в англоязычных журналах. Кроме того, существует предубеждение, что процесс отбора статей для публикации в престижных западных журналах — честный и объективный, что на процесс рецензирования не влияют связи и договоренности, как это, по всеобщему мнению, имеет место в Польше[26]. В итоге за размещение статьи в англоязычном журнале научный сотрудник получает значительно больше балов, чем за публикацию ее же на родине. Таким образом польская наука переориентируется на иностранного потребителя, которому, в свою очередь, она не особо интересна — как «продукт с периферии».
Тот факт, что так называемый Филадельфийский список (список журналов, входящих в перечень американского Института научной информации[27]) стал в глазах «реформаторов» польской науки настоящим идолом, очень симптоматичен. Он подчеркивает именно периферийное положение Польши в Миросистеме. Научный Абсолют, с новой польской точки зрения, находится за Атлантическим океаном. Мы сами себя вписываем в логику догоняющего развития, потому что наши комплексы по отношению к Западу не дают нам вести себя иначе. Мы верим, что только его, Запада, представители в состоянии правильно оценить наш научный труд, так же как убеждены, что пути развития можно исключительно лишь заимствовать у Запада, игнорируя все исторические и культурные факторы, которые обусловливают местную специфику.
В результате такого подхода мы не сильно обогащаем мировую науку, но по-настоящему обедняем польскую. Не безразлично, особенно в гуманитарных и социальных науках, на каком языке публикуется работа. Для гуманитария написание статьи или книги в большой степени тождественно самому процессу исследования. Поэтому им намного сложнее писать на чужом языке, и они, конечно, должны его знать намного лучше, чем естественники, которые в своих статьях пользуются значительно меньшим объемом лексики (это, разумеется, не упрек и не выражение пренебрежения, а констатация специфики отдельных наук[28]). Гуманитарии, пытающиеся публиковать свои работы в англоязычных журналах, часто сталкиваются с отказом со стороны редакций по той причине, что контекст исследования ими объясняется не с помощью англоязычных публикаций, которые доступны и известны англоязычному читателю, но через ссылки на местные работы, написанные по-польски. Даже если эти работы объективно лучше, англоязычный читатель их не знает, фамилии авторов ему не знакомы и не могут вызывать доверия[29]. В итоге образуется некий замкнутый круг, который очень тяжело прорвать; обвинение в адрес ученых, что они не в состоянии это сделать, игнорирует системные причины такого положения. Есть много узких тем, касающихся польской культуры и культурного наследия, которые интересны большому числу поляков и очень маленькому числу иностранцев. Если такие исследования не будут поощряться, они естественным путем исчезнут. Фетишизация Филадельфийского списка (который явно дискриминирует журналы, не издающиеся в США, — например, в нем не учтены французские «Annales», представляющие, пожалуй, самое мощное течение в исторической науке в ХХ веке (sic!) — не говоря уже о журналах из Восточной Европы) однозначно этому способствует — так же, как и воспроизводству символического насилия Центра над Периферией, и культурной гегемонии США в глобальном масштабе[30].
Польские ученые находятся сейчас под большим давлением и Министерства науки, и общественного мнения, формируемого журналистскими статьями и высказываниями всяких «экспертов» по оптимизации и улучшению эффективности всех сфер общественной жизни. В международном рейтинге стран по уровню ВВП за 2015 год Польша находится между Панамой и Венгрией. Тем не менее, никто почему-то не сравнивает результаты научной работы польских ученых с теми, которых достигают их панамские или венгерские коллеги. Как пример для подражания полякам приводятся научные достижения США, Германии или Великобритании, которые находятся в совершенно ином положении с точки зрения накопления материальных ресурсов и просто финансовых возможностей развивать науку. Требования к польским ученым — «европейские», хотя условия работы — несравнимы с теми, которые предлагаются ученым в странах «первого мира». В Польше, однако, распространено убеждение, что результаты и качество научных исследований зависят исключительно от количества серого вещества в черепах у научных сотрудников.
Тем временем, научные публикации, которые готовятся в США и которые потом в международных рейтингах фигурируют как работы американских ученых, в большинстве своем написаны иммигрантами — людьми, которые вплоть до степени кандидата наук получали образование в своих родных странах, и лишь потом переехали в Америку, где созданы несравнимо лучшие условия для научного труда. Среди этих иммигрантов поляки составляют приличную группу[31]. Во многих американских городах существуют даже так называемые «польские лабы» (лаборатории), известные тем, что нанимают на работу польских научных сотрудников (наподобие, впрочем, российских, китайских или итальянских «лабораторных гетто»)[32]. Получается, что редкостью являются не научные достижения поляков, но достижения на основе исследований, проводимых в польских научных учреждениях.
Требуя от польских ученых, трудящихся непосредственно в Польше, участвовать в гонке за первые места в международных рейтингах с их американскими коллегами, польские чиновники выглядят просто смешно. Польские ученые работают на ноутбуках, купленных за собственные деньги, за письменными столами в собственных тесных квартирах (в университете это чаще всего невозможно, так как там они обычно делят кабинет с тремя другими сотрудниками или там, например, нет доступа к интернету), между одной и другой подработками, чувствуя на спине дыхание дедлайна, который им дали на написание докторской. На самом деле, заниматься научными исследованиями в таких условиях — это партизанщина. Факт, что польская наука еще как-то существует, сам собой должен являться поводом для гордости[33].
Требование к науке, которое ей предъявляют не только в Польше — стать составной частью рыночной экономики и рыночного успеха. Научные исследования должны иметь приземленно-практическую цель, которой можно достигнуть в краткосрочной перспективе, и их результаты непременно должны внедряться в экономику. Университеты находятся в тисках неолиберальной логики, по которой то, что не приносит быстрой прибыли, не имеет права на существование. И обычно даже те, кто критикует власть за недофинансирование науки и указывает на ошибки, которые допускаются нынешними «реформаторами», не подвергают эту логику сомнению. Они говорят примерно так: «Давайте вкладывать в науку деньги! Это же выгодно! Расходы на науку — это инвестиции, это увеличение человеческого и культурного капитала! Научное развитие — это экономический рост!» То есть пользуются тем же языком, что и «оптимизаторы» с «реформаторами» — тем же неолиберальным новоязом, на котором обо всем можно думать исключительно с точки зрения рыночной эффективности. Идея, что целью науки может быть поиск истины, научного знания, которое ценно само по себе, в рамках мировоззрения, которое соответствует этому новоязу, немыслима. Если кто-то даже с ней согласен, он очень многим рискует, произнося такое вслух. Его либо не поймут, либо он станет объектом насмешек — по крайней мере, здесь, в Польше, где неолиберальная риторика, кажется, промыла мозги людей в куда большем масштабе чем, например, в России.
Поскольку тесные связи между наукой и экономикой так настойчиво поощряются, то, разумеется, от университетов в Польше теперь требуют, чтобы они активно сотрудничали с бизнесом. Чиновники, которые на этом настаивают, ссылаются на опыт США и Западной Европы, где синергия науки и бизнеса является обычной вещью. Но если принять во внимание условия не чужого, а собственного, польского двора, станет очевидным, что процесс приспособления науки к рынку не может не причинить науке вреда. Даже если не упоминать те факторы, которые всегда и везде присущи подчинению науки рынку — например, сосредоточеность только на тех исследованиях, которые могут принести прибыль, зависимость от пожеланий и предпочтений частных спонсоров, руководствующихся своими личными, не всегда совпадающими с общественными, интересами, принятие наукой правил и логики рынка — есть еще дополнительные факторы, специфичные для страны (полу)периферии, какой является Польша. Почти все польские фирмы (99,8 %!) — это малые и средние предприятия[34], среди которых львиную долю составляют микропредприятия (то есть такие, в которых работает не больше 10 человек) и индивидуальные предприниматели[35]. Они, в отличие от больших корпораций, не вкладывают деньги в науку. Они не будут сотрудничать с учеными. Они малоинновационны. Если приспосабливать университеты к той экономике, что существует, и писать образовательные программы под дудку рынка труда, который они создают, это приведет только и исключительно к деградации науки и образования в Польше. Наука и образование станут точно такими же периферийными, как и польская экономика[36].