«Борьба с последним бастионом коммунизма» — под таким лозунгом в 2007 году начались в Польше «реформы» науки и системы высшего образования[1], так называемые реформы Кудрицкой (от фамилии тогдашнего министра науки и высшего образования Барбары Кудрицкой). Они определили сегодняшнее лицо польской науки и направление, по которому она сейчас развивается и будет развиваться в следующие годы. Тут, наверное, можно поспорить по поводу обоснованности использования понятия «развитие», поскольку это еще вопрос, являются ли процессы, за которыми мы наблюдаем в польской науке, развитием или деградацией. Естественно, Польша в этом плане не исключение — описываемые в этой статье тенденции заметны практически во всем мире и глубоко вписаны в логику неолиберального капитализма. Но в польском случае они обращают на себя внимание спецификой, вытекающей из одновременной номинальной принадлежности Польши (как члена Евросоюза) к «первому миру» и ее фактического (полу)периферийного положения в капиталистической Миросистеме.
Исходным тезисом «реформ Кудрицкой» стало утверждение, что польская наука до 1989 года функционировала за «железным занавесом», что за этот период она «сильно отстала» от науки мировой и теперь, после развала «коммунистического блока», должна за ней гнаться. Это — совершенно ложное представление, но оно хорошо соотносится с распространяемым сегодняшней политической элитой и СМИ постулатом, что в Польской Народной Республике все сферы общественной жизни были якобы доведены до глубочайшего упадка, и только после перехода к капитализму мы-де стали по-настоящему модернизироваться и двигаться к светлому будущему. Ключевые идеи, которые легли в основу концепции «реформ», были следующими:
1. Введение ряда условий для получения учеными финансирования их исследований. Прежде чем получить деньги на свою работу, научный сотрудник должен доказать, что он и его работа этих денег заслуживают.
2. Перенаправление основных денежных потоков к тем ученым, которые не достигли тридцатипятилетнего возраста. Как аргумент в пользу такого решения в официальных материалах Министерства науки вполне серьезно приводится тот факт, что Эйнштейн создал специальную теорию относительности, когда ему было 26[2].
3. Продвижение самых крупных и самых лучших университетов за счет тех научных центров, которые меньше, менее престижны и находятся в провинции.
4. Подчинение университетов логике прибыли, «оптимизации расходов» и растущей эффективности.
5. Развитие связей между наукой и бизнесом, представители которого должны как можно чаще приглашаться в стены университетов и которым была предоставлена возможность создавать программы образования, вести занятия со студентами и заказывать в государственных вузах направления, нужные не стране и не науке, а частному бизнесу[3].
Прежде чем обсудить эти идеи, необходимо заметить, что наука в Польше уже многие годы страдает от недостатка финансирования. В 2012 году, по данным Института статистики ЮНЕСКО, на нее из польского бюджета было выделено 0,9 % ВВП. Для сравнения: в Финляндии и Швеции этот показатель превышает 3 %, в большинстве стран «старого» Евросоюза колеблется в пределах 1,5–2,5 %. Чехи и венгры выделяют на науку соответственно 1,88 и 1,3 % ВВП, Россия — 1,12 %[4]. Польское Министерство науки и высшего образования утверждает, что в последнем пятилетии в области финансирования науки был совершен некий прорыв и что оно резко увеличилось. Но факты противоречат этим оптимистическим заявлениям. Если посмотреть на данные, то оказывается, что рост действительно наблюдается, но он очень медленный, на уровне 0,03–0,05 % в год[5]. Кроме того, сильно изменилась структура управления денежными потоками, которые направляются в университеты. В жизнь был введен принцип, согласно которому финансирование научных исследований практически полностью переведено на грантовую систему. Графа «собственные исследования», которая раньше стояла в бюджетах факультетов и институтов, исчезла. Средства, которые государство передает каждой из научных единиц в рамках так называемой дотации на уставную деятельность, предназначены лишь для сохранения исследовательского потенциала, содержания инфраструктуры, библиотек и архивов, покупки необходимого для повседневной работы оборудования и материалов. Деньги на проведение исследований никому уже «просто так» не выделяются, их можно получить исключительно грантовым путем[6]. Вследствие этого между научными сотрудниками развернулась острая борьба за финансирование, которая делает весьма затруднительным получение этого финансирования. Национальный центр науки (НЦН), главное учреждение, которое распределяет деньги на исследования, в ежегодных отчетах о своей деятельности размещает между прочим данные о так называемом показателе успеха, то есть о количестве проектов, которые получили финансирование — по отношению ко всем проектным заявкам, которые были за год поданы на конкурсы. В 2014 году «показатель успеха» составил 16 %, что означает, что примерно лишь каждый шестой из числа ученых, пытавшихся получить грант, смог этой цели добиться[7]. Кстати, бюджет НЦН с 2012 по 2015 год сократился на треть[8], что, естественно, отрицательно влияет на уровень «показателя успеха».
Финансовые средства, выделяемые Национальным центром науки, распределяются далеко не равномерно. Они попадают прежде всего к самым большим и самым престижным научным учреждениям. В 2012 году 71 % от общей суммы денег, которые были переданы НЦН на исследования всем университетам, был распределен между тремя самыми крупными университетами Польши — Варшавским, Краковским и Познаньским[9]. В 2014 году финансирование получили 600 проектов из Мазовецкого воеводства и лишь 10 — из Подкарпатского[10]. Эти данные показывают, что в гонке за возможностью проводить исследования побеждают сотрудники самых больших научных центров, сотрудники, которые находятся в привилегированном положении по сравнению со своими коллегами, работающими вне крупнейших городов. Даже если последние подготовят по-настоящему хорошие, продуманные научные проекты, то возможность их реализации в более провинциальных университетах часто подвергается сомнению со стороны экспертов, которые оценивают поданные на конкурс заявки. Если, как вытекает из отчетов НЦН, для многих подразделений варшавских научных учреждений «показатель успеха» составляет от 30 до даже 80 %[11], то понятно, что для многих их аналогов в провинции он ниже 10 %. Зная эту статистику, ученые из маленьких научных центров часто вообще отказываются от подачи заявок, понимая, что шанс добиться успеха — мизерный. В итоге грантовая система способствует аккумулированию научного потенциала и талантливых сотрудников лишь в нескольких академических центрах, высасывая всё это из провинции. Здесь отлично срабатывает описываемый социологами т. н. эффект Матфея, согласно которому богатые, благодаря уже имеющимся ресурсам, становятся еще богаче, а бедные, в связи с изначальным отсутствием таковых ресурсов — еще беднее.
Продвижение самых крупных и самых выдающихся научных учреждений за счет мелких научно-образовательных центров хорошо, кстати, вписывается в определенную концепцию развития Польши, опирающегося на несколько агломераций, концепцию, которая уже давно реализуется и которая сопровождается деградацией польской провинции. В культурном и образовательном плане, в отношении доступа к общественному транспорту и медицинским услугам ситуация в польских селах и небольших городах становится все хуже. Конечно, этот вопрос вызывает много споров, и я уже слышу восклицание: как это польская провинция не развивается?! А все дороги, спортивные и игровые площадки, аквапарки и аэропорты, которые были построены за последние десять лет, ничего не значат? Да, состояние инфраструктуры в маленьких городках, в районных и бывших областных центрах[12] постепенно улучшается. Но улучшение уровня инфраструктуры — это не развитие, хотя эти вещи постоянно путают польские политики[13]. Людям однозначно живется лучше при новой дороге, но часто они по ней едут лишь в одном направлении — в большой город, где есть школа, университет, работа, жизнь. В последнее время мои знакомые из новой польской левой партии «Вместе» занимались тем, что организовывали по всей Великой Польше[14] свои ячейки. Ездили по районным центрам. Там молодых людей не осталось совсем. Все уехали — либо в Познань, либо в Варшаву, либо в Лондон. Из 25 парней и девушек, которые учились в одном классе, осталось по 2–3 человека. Да, иногда вместе ходят в аквапарк.
Если вернуться к провинциальным университетам, то по ним бьет не только грантовая система, но и способ высчитывания уставных дотаций. Их размер постепенно уменьшается, что даже в Варшаве вызывает проблемы с содержанием дорогостоящей аппаратуры, которой действительно много было куплено в рамках всяческих грантов за последние годы и которая сплошь и рядом не используется, так как нет денег на ремонт каких-то сломанных деталей[15]. Размер уставной дотации для каждого университета зависит прежде всего от количества студентов, которые в нем учатся. За последние годы мы являемся свидетелями значительного спада числа студентов, который обусловлен демографическими факторами[16] и отчасти также меньшей заинтересованностью молодежи в получении высшего образования. Способ высчитывания дотации вызывает волну критики со стороны научной общественности, поскольку он приводит к крайне отрицательным последствиям: к снижению требований по отношению к поступающим в вузы и к вложению университетами денег не в исследования, а в маркетинговые кампании, которые должны привлечь как можно больше абитуриентов. Сегодня эта критика усиливается, потому что в нынешних обстоятельствах, когда общее количество студентов упало по сравнению с 2006 годом на 25 %[17], зависимость размера уставной дотации от этого фактора создает угрозу не только отдельным институтам и факультетам, но и целым научным дисциплинам. В случае университетов, находящихся вне самых крупных городов, дотация иногда не позволяет оплатить расходы на содержание зданий и зарплату сотрудникам, в результате чего некоторые факультеты вообще закрываются. Наука вытесняется из пейзажа польской провинции (в этом случае под провинцией надо понимать всю Польшу, кроме Варшавы, Кракова и, возможно, еще двух-трех городов). Следовательно, шансы на получение высшего образования у молодежи из провинции тоже падают. Тем более, что, если посмотреть на статистику, то по притоку студентов из районных центров в крупные города показатели хуже, чем были в межвоенный период[18], не говоря уж, конечно, об этом ужасном «коммунистическом» времени.
Да, действительно, во многих университетах есть направления, обучение на которых становится нецелесообразным или даже невозможным, поскольку заинтересованных в нем — всего несколько человек. Ученые-гуманитарии, объединившиеся в рамках организации под названием «Кризисный комитет польских гуманитарных наук»[19], предлагают разные варианты решения такой ситуации без необходимости закрытия факультетов. Например, такую идею: на подобном «непопулярном» направлении занятия в течение нескольких лет не ведутся, и ученые получают шанс заниматься исключительно научной работой. Комитет утверждает, что те факультеты, где студентов мало, могут, во-первых, дать им более качественное образование, а во-вторых — оправдать свое существование проведением более весомых, широких и трудоемких исследований, которые нужны Польше как воздух, если она не хочет застрять в ловушке «среднего дохода» и дальше оставаться на карте Европы местом, где всего лишь собирают автомобили и стиральные машины[20]. Но эти предложения не находят отклика у властей. Им же на руку, если в Польше станет меньше вузов — вся стратегия «реформ» науки за последние годы направлена именно на это.
Грантовая система, которая признана как одно из главных орудий в осуществлении этой цели, порождает многие явления, которых нельзя не назвать патологическими. Она превращает научных сотрудников в менеджеров грантовых проектов и делает чуть ли не основным их занятием поиск средств для финансирования своих исследований. Сам процесс поиска информации про конкурсы, стажировки, стипендии занимает очень много времени, не говоря уже о подготовке заявки (часто на английском, например, НЦН в случае большинства своих конкурсов требует два варианта заявки: польско- и англоязычный) и обо всех формальностях, связанных с ее подачей, получением денег, управлением проектом, подготовкой отчетов. Люди, которые в состоянии совмещать эту на самом деле «вторую работу» с действительно плодотворной и чего-то стоящей научной работой, конечно, в природе существуют, но большинство тех, которых я знаю лично, вынуждены выбирать: либо они остаются учеными, пытаются как-то заниматься наукой на свою зарплату и пытаются удержаться в рядах научных сотрудников (по новым критериям оценки производительности ученого их обычно должны уволить), либо они совершенствуются в искусстве получения грантов и активно действуют в пользу улучшения своих позиций в научных рейтингах, без чего и получение гранта невозможно, так как победа в конкурсе обусловлена во многом обладанием высоким рейтингом.
«Научные достижения» — следующая ключевая фраза в разговоре о польской науке. Ее «реформаторы» заявили о необходимости создания механизмов, которые позволили бы верифицировать научную деятельность отдельных сотрудников, оценить ее уровень и качество. В итоге за последние годы была разработана система параметризации: за каждое «научное достижение», за каждый вид научно-профессиональной деятельности — публикацию статьи или книги, участие в конференции или в научном проекте, выполнение административных функций в рамках своего института или факультета — научные сотрудники получают определенное количество баллов. По идее «реформаторов», именно это должно отражать качество ученых. Этот замысел имеет катастрофические последствия для науки. Давайте подумаем, например: сколько действительно хороших, оригинальных и вносящих что-нибудь новое в науку статей может за один год выйти из под пера ученого-гуманитария (я не буду рассуждать насчет представителей естественных и точных наук, так как там другая специфика, которая лично мне не очень знакома)? Сколько, учитывая, что он или она одновременно работает над докторской, готовится к семинарам и ведет их (стандартная нагрузка вузовского преподавателя — 210 часов в год, то есть 3–4 семинара в семестр), ездит на конференции, консультирует дипломные работы студентов, готовит заявки на грантовые конкурсы, плюс еще занимает какую-нибудь административную должность в рамках своего института[21] и занимается разнообразной, невероятно раздутой «бумагологией» (разработка образовательных программ, стратегии развития факультета, написание отчетов по научной деятельности и т.д.)[22]? И это даже не учитывая, что наверняка он или она еще по вечерам дает частные уроки школьникам и на выходных читает лекции в каком-нибудь частном вузе, чтобы связать концы с концами. Ну сколько статей можно, будучи честным человеком и подлинным ученым, написать за год? Две? Три? Конечно, с точки зрения системы параметризации это недостаточно. Нужно писать больше. Содержание написанного уже никого не интересует. Критерии оценки научных достижений — чисто количественные; качество написанных ученым трудов, или, например, качество студенческих дипломных работ, созданных под его руководством, не оценивается вообще.