Причудливый зеленоватый рассвет застал их, полусонных и вялых, подле хорошо отдохнувших лошадей. Лес источал прохладное благоухание — точь-в-точь как настоявшийся в погребе мед. Но как ни сильно пахли омытые росой и согретые весной земля, и мхи, и листья, все эти деликатные источники обонятельных восприятий забивались плотным запахом сыромятной кожи седел. Теперь уже пятеро всадников в развевающихся плащах скакали по зеленым холмам Ютландии. Низкое небо Северного моря иной раз озарялось молнией и разражалось далеким громом. В воздухе запахло надвигающимся дождем.

— Нок!!![50] — услышали они вопль, прежде чем поднялись на холм и увидели, в чем дело.

Там стоял высокий одинокий каменный столб. К нему за скрученные сзади руки на длинной веревке была привязана девушка. Это она истошно орала «ин» или «икь»[51], когда четверо мужчин бросали в нее камнями, а если их снаряды попадали в цель, женщина кричала от боли безо всяких слов. Она металась на веревке со связанными руками, будучи не в состоянии закрыться, а мужчины метко кидали в нее камни, всякий раз бранясь, когда промахивались.

— По-бабьи жить — по-бабьи выть. Мы не должны вмешиваться, — предупредил всех Сигурд Эйриксон. — Нам надо ехать дальше.

— У нас на Руси мимо такого не проезжают, — возразил ему Добрыня Резанович.

— Ты прав, — ответил ему норвежец и пятками толкнул своего коня вперед.

Когда они подъехали ближе, то увидели, что истязателей не четверо, а пятеро. Еще один пожилой мужик сидел на коленях среди камнеметов, и это именно ему девушка кричала «no-o-o-ok!!!». Она была в длинной грязной тунике из конопляной дерюги, ее голые ноги и руки были покрыты кровавыми ссадинами. На правой щеке кровоточила рана.

— И-и-и-икь, — обессилено простонала девушка и опустилась на колени, свесив до земли рыжие локоны растрепанных волос. Она смирилась с предстоящей смертью.

Один из ее истязателей — молодой здоровенный детина в кожаной куртке, какую надевают под металлический доспех, — обернулся, услышав топот копыт. Торгисль вырвался на белом коне вперед: бывший гладиатор вспомнил, как его много лет убивали, точно так же привязав к столбу. Он осадил жеребца метров за пятьдесят от места казни и спешился.

Палачи прекратили избиение камнями и почти синхронно пошли в сторону Торгисля, положив левые руки на рукояти мечей, закрепленных на поясах. Рядом с конем Торгисля остановились и другие его спутники.

— Отпустите ее! — потребовал Торгисль.

— Отвали, а не то тоже получишь! — огрызнулся дюжий коротко стриженный молодец без усов и бороды.

Девушка, почувствовав, что убивать ее перестали, посмела приподнять голову. Пряди волос тотчас прилипли к рваной ране на правой щеке.

Торгисль, не обращая внимания на угрозу, прошел мимо ката, явно намереваясь освободить едва не казненную девушку. Со звериным рыком молодой дан выхватил меч и сильно замахнулся, намереваясь разрубить норвежца сзади от плеча до штанов. Но Торгисль, вытащив свой меч испанским хватом, блокировал удар нападавшего клинком, а потом тяжелым набалдашником рукояти сокрушил левую височную кость молодого дана. Тот рухнул, потеряв сознание.

Велига, преодолев слабый блок мечом, вонзил клюв своего боевого молота прямо в грудь еще одному палачу. Сигурд, дождавшись замаха, проткнул своим мечом живот третьего нападавшего и протолкнул лезвие по самую рукоять. Затем поднырнул под меч врага и плечом толкнул раненого на землю. Дан не успел даже вскрикнуть: норвежец разрубил его голову пополам.

Добрыня, держа двумя руками огромный топор, ушел в сторону от удара мечом сверху, а когда четвертый палач неизбежно наклонился, следуя по траектории своего меча, древлянин сильно ткнул его снизу вверх, разрубив нижнюю челюсть. Палач упал лицом вниз, и топор Добрыни вонзился в его спину.

Князь Владимир все это время держал поводы пяти лошадей, чтобы животные не разбежались. Торгисль наклонился к поверженному дану, вытащил у того из-за пояса небольшой нож и направился к каменному столбу с привязанной девушкой. Сзади него поднялся на четвереньки недобитый дан. Сигурд воткнул кинжал недобитку в левый бок, провернув для надежности внутри живота вонзенным клинком. Палач рыкнул и умер.

Торгисль подошел к рыдающей девушке, разрезал веревку на ее руках и, бросив нож к ее коленям, пошел назад, к лошадям. Девушка схватила нож и кинулась к пятому пожилому дану, безмолвно сидящему все это время на коленях метрах в десяти от нее. Она всадила нож в его толстенное брюхо, потом еще раз, и еще, и еще.

— Э! Э! Э! — Велига попробовал оттащить рыжую бестию от терзаемого трупа, она отмахнулась от него ножом и располосовала чубатому скулу.

— Ах ты ж сука! — выругался полянин и прямым ударом в лицо нокаутировал девушку.

Он потрогал глубокую рану под левым глазом, осерчал еще больше и хотел добить спасенную клевцом, но подоспевший Торгисль мечом отвел фатальный удар хищно изогнутого острого клюва:

— Она моя!

— А! Ну, да! Забирай, — взял себя в руки чубатый полянин и пошел потрошить сумы убитых палачей на предмет съестного.

Торгисль полил из небольшой кожаной фляжки окровавленное лицо девушки, а когда она очнулась, дал ей допить остатки.

— Как тебя зовут? — спросил он свою спасенную.

— Улита, — ответила та, сглатывая воду вперемежку с кровью, сочащуюся у нее из разбитого носа.

— Странное имя какое-то, — удивился Торгисль.

— Христианское… я христианка, — пояснила Улита, готовая к тому, что ее опять примутся за это убивать.

— За что вас, христиан, так все ненавидят? — спросил норвежец.

— А за что же их любить, Тор? — воскликнул подошедший Добрыня. — Вот сам посуди: собрался я в гости к Сигурду. У того жена и двое детишек…

Серые глаза его светились энтузиазмом. Добрыня несколько форсировал голос, словно обращался к задним рядам построенной дружины. Этот сорокадвухлетний шатен был в полной мере наделен живостью ума и речи, которые придавали особого колорита говору волынского весельчака.

— Детишек двое у тебя, Сигурд?! — крикнул толстяк воеводе, осматривающему окрестности в поисках лошадей убитых данов.

— Двое, — отозвался воевода. — Только они давно уже не детишки, а девки на выданье.

— Неважно, — продолжил Добрыня. — Иду я в гости к Сигурду, сколько подарков надо нести с собой?

— Сколько? — переспросил Торгисль.

— Пять подарков: Сигурду, его жене Ингеборге, по одному дочкам и еще один подарок богу домашнего очага, Роду по-нашему, — пояснил древлянин. — Идешь в гости, хоть цветочек по дороге Роду сорви, хоть яблочко принеси, жалко тебе, что ли, яблочка-то? А христиане никаких богов, кроме своего Распятого, не признают и ничего домовому не принесут…

Сигурд высмотрел датских коней и, коротко свистнув, чтобы привлечь внимание Велиги, послал того за лошадьми. А сам тоже подошел ко все еще сидящей на земле Улите.

— Ты вот в дом к славянину вошел, что нужно сделать? — спросил Добрыня то ли у Торгисля, то ли у Сигурда.

— Что? — спросил Торгисль.

— К печи подошел, руки приложил, не важно — тепло на улице или мороз. Так ты с пращурами моими поздоровался, уважил весь мой род, значит, — пояснил Добрыня. — А христианин зайдет, крестом себя вот эдак обмахнет, — Добрыня перекрестился левой рукой, — а с Родом не поздоровкается. И вот если я пришел в дом к Сигурду и домовому ничего не пожертвовал, мне-то не страшно. Я от него через дорогу, да через порог живу, меня мой Род хранит. А у воеводы потом телка околеет или дочка охромеет. Он-то богов своих уважает, а они сердятся. Почему? Из-за меня, стало быть, они его наказывают. Вот почему христиан так не любят. Не за то, что они Христу своему молятся, а за то, что наших богов не уважают, а те гнев свой на нас обращают. Понятно теперь?

— Так было дело? — спросил Торгисль у девушки.

Та кивнула.

— Во фрайдей, день жертвоприношений богу Фраю, я отказалась это сделать, и дядя привел меня сюда на казнь, — пояснила Улита.

— Так это ты дядю своего убила? — догадался потрясенный Добрыня.

— Да! — призналась девушка и горько заплакала.

— Ты знаешь дорогу в Еллинг? — спросил воевода рыдающую Улиту.

Та снова кивнула головой, не в силах хоть что-то произнести, но потом все же взяла себя в руки:

— День пути отсюда, на опушке леса у подножья гор есть рунический камень, он укажет путь к нашему христианскому королю Харальду Синезубому.

— Поедешь с нами! — приказал воевода. — Торгисль, она твоя добыча, вот ты за ней и присматривай! Сними для нее с мертвеца какие-нибудь штаны помельче, а то с голыми ногами она далеко не уедет.

Улита сама выбрала себе одежду с убитых, потом зашла за коней, чтобы переодеться. Перед молоденьким коноводом она безо всякого стеснения сняла с себя грязную, как мешок из-под картошки, тунику с прорехами. Солнце отражалось от ее ослепительно белой кожи с рыжими веснушками на плечах. Юный Владимир не мог оторвать глаз от роскошных грудей с большими розовыми ареалами плоских сосцов и рыжей щетки на женском лоне.

— Решил меня поиметь? — заметила его нескромный взгляд девушка, натягивая штаны и подпрыгивая. Ее груди тоже подпрыгивали. — Я уверена, что решил.

— Я — новгородский князь Владимир, сын великого князя киевского Святослава Игоревича, — представился юноша.

— Какого хрена ты тут делаешь, принц? — спросила Улита.

— Тебе следует говорить со мной с большим уважением! — не ответил на ее вопрос Владимир.

— Уважение? — переспросила датчанка. — Хочешь чьего-то уважения, заслужи его. Хочешь моего уважения, будь сильнее, чем кажешься!

Она поравнялась с его конем и спросила:

— Почему тебя называют Владимир Ясно Солнышко?

— Потому что я за такие глупые вопросы на кол сажаю! Ясно, солнышко?!

У ближайшего озерца они остановились напоить лошадей и самим наполнить фляги. Перекусили под раскидистыми деревьями, пожевав вяленого конского мяса и запив завтрак вересковым медом. Торгисль отошел в сторонку умыться. Улита нерешительно подкралась к обнаженному по пояс Торгислю, рассматривая бесчисленные шрамы на его теле.

— Странное все-таки у тебя имя, Улита, — сказал Торгисль, заметив, что девушка к нему тянется.

— Так звали святую христианку, — пояснила рыжая, трогая пальцами засохшую кровяную корку на своей правой щеке. — Шрам, наверное, останется…

— Эта христианская святая твоя родственница? — уточнил Торгисль.

— Нет, она давно жила в Византии, в городе Икония. Ее крестил апостол Варнава, а его потом забили камнями. Опасаясь такой же участи, Улита с маленьким ребенком переехала в Тарс, но их и там замучили до смерти, — рассказывала датчанка и посматривала, как играют мускулы норвежца, когда тот одевается и прилаживает на ремнях амуницию.

Тот покопался в своих вещах и достал свирель, когда-то оброненную мальчиком на берегу, где причалил их драккар.

— Вот, возьми, — вручил норвежец деревянную дудочку датчанке.

Она недоуменно взяла музыкальный инструмент в руки.

— В нее дуют, — пояснил Торгисль.

Улита смущенно улыбнулась и посмотрела на него тем самым взглядом, который потом не дает мужчинам уснуть по ночам. Раздался призывный свист воеводы Сигурда, означающий «Привал окончен».