В это время, в начале августа месяца, явилась на небе удивительная, необыкновенная и превышающая человеческое понимание комета. В наши времена никогда еще не видали подобной, да и прежде не случалось, чтобы какая-нибудь комета столько дней была видима на небе. Она восходила на зимнем востоке и, поднимаясь вверх, высясь, как кипарис, достигала наибольшей высоты, а потом, тихо колеблясь, испускала блестящие и яркие лучи и являлась чем-то полным страха и ужаса для людей», — заметил в тот год византийский писатель Лев Диакон.

Четыре всадника приближались к Новгороду по берегу озера Ильмень. Это были славяне Добрыня с Велигой и норвежцы Сигурд с Торгислем. Они возвращались с соколиной охоты и упивались видами и звуками, зачарованные, одурманенные обилием красок и впечатлений. С одной стороны дороги был овраг, заросший подлеском, с другой — круто поднимался склон холма. По обе стороны росли громадные дубы с широко распластанными корнями, покрытые лишайником, папоротником и мхом. Кое-где на месте срубленных или упавших гигантских деревьев в лесу открывались окна, и здесь молодая поросль буйно вырастала над телом поваленного великана. В большом количестве виднелись прихваченные морозцем багровые листья. Белобокие сороки, завидев всадников, прерывали посиделки на вершинах деревьев, перелетали дорогу и громко пронзительно трещали.

Конники пересекли деревянный мост, перекинутый через мелкую быструю речку с чистым белым песчаным дном. По берегам в потаенных местах, куда с трудом проникали солнечные лучи, уже намерзал тонкий лед.

Время от времени они проезжали хуторки — группы разбросанных вдоль дороги избушек, окруженных небольшими огородами. Своры захлебывавшихся от лая дворняг преследовали коней, уворачиваясь от хлесткого удара арапником. Уже вот-вот должны были показаться стены Новгорода, когда на пути охотников появился одинокий всадник.

— Если это кривич, то он здорово удивится, — сказал Велига, вглядываясь во встречного конника.

Он был одет в меховой зипун и шерстяные штаны. Чуб-оселедец растрепался на скаку.

— Это не кривич, — возразил ему Сигурд, также одетый в заячьи меха с лисьими бармами на плечах.

Волосы и борода норвежца были коротко острижены. Он широко улыбнулся приближающемуся всаднику. Уже хорошо была видна толстая войлочная куртка с нашитыми металлическими ромбами и серый плащ, закрепленный на правом плече фибулой. Юный всадник был без шапки, спутанные волосы цвета ржаной соломы закрывали уши.

— Нас встречает Ясно Солнышко! — шутливо объявил Сигурд. Но юноша не ответил на улыбку норвежца.

Тот тоже мгновенно нахмурился:

— Вальдемар, что случилось?

— Ярополк напал на земли древлян, осадил Овруч, мой брат Олег погиб, — доложил новгородский князь Владимир.

— От меча? — спросил Торгисль.

— Нет, — покачал головой Владимир. — Задавило конем. Дружинники Олега, кто не захотел идти под руку Ярополка, приплыли в Новгород вместе с раненым воеводой Уббой.

— Веди меня к нему, Вальдемар, — распорядился новгородский воевода Сигурд Эйриксон.

Владимир развернул своего гнедого жеребца, и теперь к Новгороду скакали пятеро всадников. К крепостным стенам они прибыли уже ближе к закату. Под стенами был разбит временный лагерь остатков дружины покойного князя Олега Святославича.

Всадники перевели лошадей из карьера в кентер и остановили их у крайних палаток. Подбежавшие отроки из младших дружинников приняли взмыленных коней и повели их шагом, дав отдышаться после длительной скачки. Добрыня снял колпак со своего сокола и привязал птицу за лапы к перекладине коновязи. Сокол взмахнул крыльями раз-другой, а затем угомонился.

Спешившийся первым Сигурд подождал Добрыню и замешкавшегося Владимира, отдававшего распоряжения младшим дружинникам. Мальчишки-кривичи стояли на краю пристани и наблюдали, как тридцать дружинников-данов в поте лица с громкими криками волокли огромную палатку: казалось, на площади валяется громадная коричневая морщинистая туша кита. Эту кучу парусины разобрали, растянули, и она вспучилась кверху, набухая, словно чудовищный гриб-дождевик. Потом гриб вдруг раздался в длину и вширь и превратился в шатер весьма внушительных размеров. Когда наконец выяснилось, что это такое, раздался громкий крик изумления и восторга — это кричали новгородские ротозеи, которые толпой сошлись поглядеть, как варяги разбивают лагерь.

У шатра овручевского воеводы Уббы их встретил дан Хвитсерк в темно-фиолетовом плаще с серебряной древлянской гривной на шее.

— На рассвете его покормили полбой, — доложил целитель новгородскому воеводе. — Но из его желудка прорывается запах лука. Если его внутренности пронзены, мы ничего не сможем сделать.

— Давно? — уточнил Сигурд.

— Неделя, может меньше, — был ему ответ.

Владимир, которого лекарь и воевода в разговор не включили, не мог скрыть своего сокрушенного вида. Отец послал его княжить в Новгород в десятилетнем возрасте, но на самом деле всеми гражданскими делами заправлял его родной дядя, регент Добрыня Резанович из волынского села Низкиничи. Войском же руководил воевода Сигурд Эйриксон из оппланнского хутора Опростадир. Ныне князю уже семнадцать, а дядя и воевода с ним не больно-то считаются.

Старший брат Ярополк вознамерился собрать под свою руку земли, розданные их отцом Святославом трем своим сыновьям. И вот Олег уже мертв. Славянская часть его дружины переметнулась под стяг Ярополка. В древлянской столице Овруче великий киевский князь оставил своего посадника и теперь намерен сделать то же самое с Новгородом на землях кривичей.

Владимир, взмокший после горячей скачки, теперь озяб и кутался в свой шерстяной плащ. Сигурд взглядом «поймал» глаза юноши и молча предложил ему зайти вместе с ним в шатер. Подошедших Торгисля и Велигу он таким же малозаметным движением глаз и подбородка отослал прочь.

В полутемном шатре на ложе из шкур лежал воевода Убба. Этот грозный прежде дан был стар и сед. Его нагое тело закрывала длинная белая льняная рубаха и больше ничего.

— Знамения обманули нас, Сигурд! — такими словами встретил раненый воевода вошедших в шатер мужчин.

Сигурд сокрушенно покачал головой, рассмотрев большое кровяное пятно на животе могучего старика.

— Весь этот треп о небесных причинах произошедшего — лишь оправдание нашей слабости, — продолжил умирающий. — Кто теперь сможет выступить против объединенного войска полян и древлян? Кривичи?

— Кто у Ярополка воевода?

— Блуд, из полян.

Сигурд посмотрел на Добрыню и подумал: «Этот теперь не боец против своих».

— Я поведу твоих людей, Убба, — заявил Сигурд.

— Возможно, однажды все так и будет, — ответил овручевский воевода. — Вот только против славян киевского князя остатки моих варягов и твоя новгородская дружина навряд ли устоят.

Убба посмотрел долгим взглядом на юного князя Владимира.

— Твой князь Вальдемар, — продолжил Убба с равнодушием умирающего. — Внебрачный сын Святослава… и даже Рагнхильда, дочь Регнвальда из Полоцка, отказалась выйти за него замуж, предпочтя киевского Ярополка. Ты уверен, Сигурд, что славяне из твоей дружины не предпочтут служить законному сыну Святослава Ингварсона?

— Они дали клятву, что будут воевать только под началом Вальдемара, — ответил Сигурд, но он и сам себе не верил.

— Есть один человек, способный помочь князю Вальдемару, — сообщил Убба. — Человек с огнем в сердце. Достаточно смелый, чтобы посодействовать Вальдемару справиться с молотом богов…

Убба замолк, набираясь сил, чтобы продолжить свое предложение. Сигурд, Добрыня и Владимир тоже молчали и, не переглядываясь, ожидали продолжения.

— Харальд Синезубый… — наконец произнес раненый дан. — Найдите короля Дании, попросите у него военной помощи. Рерик Метатель Колец был его родственником.

Воевода Убба из Еллинга, начинавший служить еще в отроках в дружине Игоря Рюриковича, знал, о чем говорил: его отец служил у датского конунга Рюрика, который отобрал у шведов контроль над торговым путем из варяг в греки. Воевода Рюрика — Олег — убил шведских конунгов Аскольда и Дира и обеспечил княжение в Киеве сыну Рюрика и своему племяннику Игорю.

Но одно дело контролировать торговый путь, а совсем другое — контролировать местные славянские племена. С последним Игорь не справился. И лишь его жена Ольга, дочь болгарского царя из Плиски, знала: чтобы править славянами, надо самим зваться, как славяне, поклоняться их богам и говорить на их языке. Вот почему ее единственного сына звали Святослав, а из трех внуков Ярополк и Владимир были названы по-славянски. А так-то у россов было принято называть новорожденных только именами мертвых родственников.

* * *

Мальчик лет десяти по имени Вагн Окессон из племени йомсвикингов играл на свирели и получал непередаваемое удовольствие от звуков, извлекаемых им из деревянной дудочки. Он сам нашел на берегу устья реки это место, где подступающие к воде скалы отражали эхо по многу раз. Вечерело, было зябко, мальчик был одет в шерстяную серую тунику и мягкий кожаный плащ из шкуры морского зверя. С моря надвигался туман, ветра не было, звук свирели получался чистым и мягким. Но что это? Из-за тумана все громче и громче, ближе и ближе раздавались равномерные всплески.

Вагн Окессон хорошо знал эти звуки. Йомсборг, где он жил, был крупной крепостью, там имелась обширная гавань, которая могла вместить одновременно триста больших кораблей. Их весла пели точно такую же песнь. Но сейчас приближался чужак, потерявший фарватер. И прежде чем драккар на тридцать пар весел вынырнул из тумана, Вагн бросился улепетывать со всех ног, второпях оставив на берегу свою прекрасную свирель.

Он добежал по руслу ручья между скалами до лужайки, скрывшись в лесных зарослях, а оттуда вышел уже в сопровождении двух дозорных йомсвикингов. Втроем они добрались до заранее заготовленной кучки смолистых дров и подожгли ее. Густой черный дым предупредил других дозорных в крепости о прибытии неизвестных на военном корабле.

Уже вскоре по тому же руслу ручья поднимались люди, высадившиеся с корабля: первым с обнаженным мечом шел Сигурд — воевода новгородский; за ним следовали Торгисль Молчун и чубатый Велига Полянин; за ними поднимался резвый юноша князь Владимир Святославич; замыкал процессию его дядя Добрыня Резанович. В теплой одежде — на море шел снег — они сразу вспотели. По спине и груди побежали липкие струйки пота.

Когда пятеро незваных гостей вышли на лужайку между скал, туда, где дымил сигнальный костер, их встретила шеренга из восемнадцати местных воинов, вооруженных мечами, но без доспехов.

Воевода огляделся и убедился, что отставшие дружинники-новгородцы — Громол, Давило, Хотибор и Стоян — поравнялись с Владимиром. Затем он обернулся к встречающим и попытался что-то объявить, но те с боевым кличем бросились в атаку.

Сигурду ничего не оставалось, как снова обнажить вложенный было в ножны меч и ринуться им навстречу. Он резким движением зарубил первого же добежавшего. Второго встретил Велига, вооруженный огромным боевым молотом-клевцом с ударной частью в форме круглого в сечении клюва, изогнутого книзу и скомбинированного с молотком на обухе. Клевец пробил грудь нападавшего, и тот с жалобным воплем упал на землю бездыханным.

Третьего нападавшего обескуражил Торгисль обманным движением меча, который он тут же глубоко всадил в грудь противника. Тот булькнул, захлебываясь собственной кровью, и соскользнул с лезвия вниз.

Добрыня дрался старым добрым топором, держась за топорище двумя руками. Вот он блокировал рубящий его меч снизу, а вот уже топор пробил тело врага от шеи до грудины. Еще взмах топором, и кованое железо пробило кому-то ребра сбоку. Упавшего Добрыня добил с резким замахом так, что у раненого не осталось никакого шанса выжить. Брызнувшая фонтаном кровь залила Добрыне оскалившееся лицо и бармы из волчьего меха.

Давило был двуруким фехтовальщиком и не позволял Владимиру даже скрестить свой меч с противниками. Левым или правым мечом он пронзал наскакивающих на юношу йомсвикингов. При этом лицо его было сосредоточено и одухотворено, каким оно бывает у дирижера, взмахом палочки добившегося от оркестра особо торжественного финального аккорда.

Громол тоже действовал двумя руками: левой он подсекал топором ноги нападающих, а правой докалывал мечом раненых, повергнутых ниц. Его друг Хотибор орудовал огромным двуручным мечом, который раньше принадлежал Велиге, но, судя по всему, надоел чубатому.

Последнего напавшего на них дозорного йомсвикинга заколол мечом Стоян. Когда он оглянулся, то увидел, что воевать больше не с кем. Но и в Йомсборг путь им теперь был заказан.

— Хорошо ли, что нам удалось так быстро обагрить мечи? — обратился к воеводе Сигурду регент Добрыня.

— Это были лишь дозорные крестьяне, — ответил воевода, вглядываясь в темневшую вдали громаду крепости Йомсборг. — Распорядись, чтобы нашли их лошадей, в Еллинг пути по воде нет…

Уже смеркалось, когда Сигурд и Добрыня снарядили пару подходящих жеребцов.

— На самом деле мы не знаем, такой ли уж преданный Харальд Синезубый родственник нашего Рюрика или нет, — задумчиво сказал Добрыня подтягивающему ремни конской амуниции Сигурду. — И не знаем, согласится ли он нам помочь.

— Вспомни, что мы семь лет назад пообещали великому князю Святославу Ингварсону, — попробовал развеять его сомнения новгородский воевода. — Объединимся и отстоим Новгород для его сына Вальдемара.

Мужчины крепко обнялись, затем вскочили в седла. Кони пошли ровным шагом, всадники приноравливались к движениям незнакомых животных. На их пути встали пешие Велига, Торгисль и Владимир.

— Куда-то собрались? — грозно спросил Велига.

— Это не твое дело, полянин, — ответил норвежец. — Пропустите нас!

— Хрена с два! — дерзко ответил Велига и засунул большие пальцы рук за пояс.

— Мы направляемся в столицу данов — Еллинг, — ответил Добрыня. — К конунгу Харальду Синезубому.

— На кой вам сдался этот христианин? — опять спросил Велига и предложил: — Давайте лучше наймем варягов в Йомсборге.

— Только родственник Рюрика может помочь нам вернуть себе Новгород и даже завоевать Киев, — ответил Сигурд.

Велига молчал, поглядывая на новгородских начальников исподлобья.

— Туда ехать два дня по землям данов, — сказал Добрыня. — И кто знает, что ждет нас в пути.

— Я бросил кости, Сигурд, — заявил Велига. — И они показали, что мы едем вместе!

— Уж не те ли кости, — насмешливо уточнил Сигурд, — в которые ты проиграл свой двуручный меч Хотибору?

— Как долго вы продержитесь? — задал вопрос по существу Торгисль. — Берите нас с собой, мы удвоим ваши шансы.

Воевода Сигурд посмотрел на регента Добрыню и увидел, что тот очень даже не прочь удвоить шансы.

— Тебя, Вальдемар, мы не берем, — твердо сказал воевода своему юному князю, который все это время скромно стоял и молчал, завернувшись в свой долгополый плащ.

— Почему нет?! — с возмущением спросил Владимир.

— Потому что кто-то должен оставаться и командовать ладьей! — ответил ему дядя Добрыня.

Юноша вздохнул и подошел прямо к правому стремени воеводы.

— Сигурд, возьми меня с собой!

— Следи за кормчим Путятей, — ответил князю Сигурд. — Отчитаешься, когда вернусь.

Он тронул коня рысью, Добрыня присоединился. Велига и Торгисль побежали выбирать себе трофейных лошадей.

Юный князь остался на месте. Вид у него был крайне разобиженный. Мимо него пустили в галоп своих коней Велига и Торгисль, догоняя старшин…

Солнце склонялось к западу, и косые тени подбросили всадникам хлопот. По мере того как они, скользя и спотыкаясь, спускались в долину, воздух становился все гуще, и к окружающей морской влаге добавился их собственный пот. После крутого откоса, по которому они буквально скатились, смешанный лес сменился гущей темно-зеленого можжевельника с тяжелыми пучками хвои. В темноте кони спотыкались, того и гляди грозя охрометь.

— Солнце окончательно село, — объявил Добрыня то, что все заметили и без него. — Нужно найти место для ночлега.

Добрыня в Новгороде был тем, кого бы мы сегодня назвали главой городской администрации, поэтому все привыкли выполнять его невоенные распоряжения. Через полчаса вся компания сидела в лесу у костра, за их спинами потряхивали гривами стреноженные кони. Люди вечеряли, раскинув затекшие конечности и расположившись со своими припасами на относительно широкой части тропы подле сухого дерева.

— Рюрик не любил жить вдалеке от большой открытой воды, — рассказывал Добрыня молодежи. — Викинги, они ведь как? Налетели с моря, повоевали, награбили, потом на ладью и поминай как звали. А на реке так не получается. Все места, удобные для причала, давно известны. Броды и мели тоже лучше знают местные. Пока гребцы до моря догребут, их «вдоль по бережку, вдоль да по крутому» всадники не один раз обгонят и в узком месте с двух сторон засаду-то и устроят.

— Это так ваши древляне князя Ингвара поймали? — уточнил Сигурд Эйриксон.

— Примерно так, — согласился Добрыня. — Устроили его варягам жуткую резню. Потому что дань за помощь против кочевников мы платить согласны. А вот грабить себя не позволяем.

— Так почему Рюрик послал своего сына княжить в Киев, раз сам дальше Новгорода никогда не забирался? — полюбопытствовал Торгисль.

— Его интересовала торговля с Царьградом, — ответил Добрыня.

— Теперь для князя Владимира все это и не важно! — бросил Велига.

— Важно! — возразил Сигурд. — Если он станет великим киевским князем…

Угли в костре еле-еле тлели малиновым цветом, больше было дыма, который в безветренную погоду поднимался столбом вверх. Все спали, завернувшись в дорожные плащи и подложив под голову седла. Сигурд внезапно проснулся от краткого призывного ржания одного из их коней. Воевода прислушался: потрескивание углей, скрип покачивающихся вершин деревьев, шорох листвы, шебуршание лошадей в темноте. Но был еще какой-то неясный глухой звук. Не разобрать.

Сигурд беззвучно вскочил, толкнув в колено Торгисля. Тот тихо разбудил Добрыню и Велигу. Все крадучись покинули лежбища и заняли засадные места под деревьями у еле заметной лесной тропы: Добрыня с топором, Велига с клевцом и норвежцы с мечами.

Юноша в сером плаще пробирался по лесной тропке, с трудом видя ее в пятнах теней и лунного света. Под уздцы он вел коня — ночью верхом по лесу не поскачешь, без глаз останешься. Норвежец кинулся на него и приставил нож к подбородку, тронутому легким пушком.

— Сигурд! Это я! — только и успел выкрикнуть юнец.

— Черт!!! — Сигурд отпустил Владимира. — Я ведь мог тебя убить!

Остальные вооруженные путники окружили новгородского князя.

— Я все сделал, как ты сказал, — отчитался юный князь. — Я проследил за Путятей. Он отчалил сразу после тебя. Наши поймали мальчишку по имени Вагн Окессон, он внук конунга йомсвикингов Палнатоки. Путятя решил с ними договориться.

— Вот предатель! — воскликнул Торгисль.

— Я не знал, что делать… — растерянно сказал юный князь.

— Ты все сделал правильно, Вальдемар, — потрепал его по плечу воевода.

— Возвращайся, пока тебя не хватились! — предложил Велига.

— Нет! — возразил Сигурд. — Это слишком опасно. Князь отправится с нами.

— Торгисль, дай ему что-нибудь поесть! — приказал Добрыня.

— А давайте вернемся, вырежем Путяте яйца и сломаем ему позвоночник? — предложил Велига.

— Доброе предложение! Но мы продолжим наш путь в Еллинг, — отказал воевода.

— Сигурд, — возмутился Торгисль. — Путятя сговорится с йомсвикингами, и мы останемся без ладьи!

— Дружина князя Вальдемара никогда не перейдет на сторону конунга Палнатоки, — отрезал новгородский воевода.

— Ты ведешь нас в Еллинг к какому-то уродскому христианину, — зарычал Велига. — Пока изменник Путятя продает нашу ладью йомсвикингам!

— Наша дружина Палнатоке не по зубам! — ответил Сигурд и вплотную приблизил свое лицо к физиономии чубатого. — Велига, тебя никто не заставляет идти! И никто не заставляет оставаться!

Полянин сопел, широко раздувая ноздри и плотно сжав губы. Ростом он был поменьше норвежца, поэтому ему приходилось задирать плохо выбритый подбородок с висячими усами. Наконец Велига согласно кивнул. Толстяк Добрыня ободряюще похлопал его по плечу.

Несколько позже той же ночью Велига устроился у костра и завернулся в плащ рядом с Торгислем.

— Я знаю, твоя вера пошатнулась, — сказал он негромко норвежцу. — Ты не веришь в богов и в предзнаменования. Но одинокий всадник, прибывший в полную луну… Даже ты не будешь отрицать: это плохой знак для всех нас.

— Он молод, — так же тихо ответил Торгисль. — У него хорошее чутье…

— Он несет с собой смерть, — оборвал его Велига.

Норвежец приподнялся на локте и посмотрел на лежащего головой на седле славянина:

— Мы что, должны избавиться от князя из-за твоих суеверий?!

— Если человек не верит в предзнаменования, во что же он тогда верит? — ответил вопросом на вопрос Велига.

Варяг наклонился к самому уху полянина и отчетливо произнес:

— Он верит в себя.

С этими словами норвежец отвернулся и натянул на голову плащ, давая понять, что разговор окончен.