Весенний туман покрывал холмы берегов залива Хаапсалу-лахт. От подножья холма, наверх, к мрачным чертогам крепости Хаапсалу восьмилетний мальчишка тащил тяжелую деревянную бадью воды. Толстая веревка вместо ручки больно впивалась в пальцы, но ребенок и не думал останавливаться. Превозмогать эту боль стало уже привычкой, как и то, что деревянная бадья своими острыми краями сильно натирала правую ногу.

За земляными стенами крепости, под скалой размещались грубо сколоченные клети. К одной из них и направлялся прямой потомок Великого конунга Норвегии, а ныне маленький раб Олаф Трюггвасон.

Сквозь толстые сырые жерди мальчик посмотрел на дрожащего от утреннего холода раба-гладиатора Торгисля. Лохмотья, в которые превратилась одежда викинга, едва ли могли сохранить тепло тела. Олаф черпаком на длинной рукояти налил Торгислю свежей воды. Они не разговаривали. Торгисль после смерти своего отца от рук пирата Клеркона больше не произнес ни слова. А Олафу сказать было нечего.

Клеркон продал Торгисля, справедливо опасаясь мести, другому морскому разбойнику по имени Реас. Точнее, не продал, а обменял на богатую, шитую золотом плащ-епанчу. Так как Торгисль никого к себе не подпускал, кроме Олафа, то подвыпивший Клеркон продал разбойнику Реасу и малыша, и старого грека Буртси, снабдив последнего рекомендацией «умеет врачевать: вывихи, переломы, колотые и рубленые раны, лихорадку». Старик и вправду лечил Торгисля после многих и многих поединков. Реас был знаменит тем, что устраивал в Хаапсалу гладиаторские бои.

* * *

На ристалище Торгисля приводили в ошейнике, к которому были прикованы две длинные жерди, свободные концы коих держало по дюжему мужику. Руки у викинга при этом были связаны впереди. Из одежды на нем были только штаны. На ногах — сапоги, еще те, в которых много лет назад Торгисль выехал из Опростадира с отцом Торольвом, чтобы сопровождать Астрид и Олафа — дочь и внука своего хозяина, Эйрика Бьодаскалли.

Кутаясь в шерстяные плащи, около дюжины вооруженных топорами и копьями эстов сидели на камнях взгорка, ожидая зрелища. На этот раз разбогатевший на морском разбое Ацур выставил против Торгисля двух своих лучших бойцов. Драться должны будут голыми руками. Ставки были высоки, но Реас был уверен в победе Торгисля: еще никому не удавалось одолеть этого свирепого викинга.

Ацур пристально рассматривал Торгисля и вспоминал, как без малого шесть лет назад сбил того ногами с палубы, захватывая у викингов свой теперешний корабль-снеккар, и как обменял юного тогда бойца на чрезвычайно хорошего козла, которого и зажарили на пиршество. От своих заединщиков-эстов Ацур отличался большой золотой фибулой на толстом шерстяном плаще да серебряным кольцом, стягивающим угол этого плаща для застежки. Голова капитана пиратского снеккара не была покрыта, темно-рыжие волосы на ней, усы и борода были коротко стрижены. В руках Ацур сжимал полотняную калиту, битком набитую крупными монетами.

Эст, державший Торгисля на жерди слева, отстегнул защелку на ошейнике викинга и взял в руки боевой топор на длинной рукояти. Эст с жердью справа повел на ней Торгисля к столбу в центре большого, с натоптанной грязью, ристалища. Норвежца усадили коленями прямо в мерзлую жижу. Эст привязал к ошейнику толстую вервь и отстегнул правую жердь. Второй эст все это время держал боевой топор на подстраховке. Они спешно удалились.

Реас посмотрел на Олафа и глазами указал на Торгисля. Мальчик подошел к викингу и принялся развязывать тому руки. Толстая грубая конопляная веревка разбухла от влаги, и узел, который должен был развязаться от одного рывка за конец, никак не хотел распускаться. В этот момент один из бойцов-гладиаторов подбежал к столбу и резко дернул за канат, другой конец которого был привязан к ошейнику Торгисля. Гладиатор подтягивал к себе викинга, который скользил спиной по грязи, пытаясь в движении освободить от веревки свои руки.

Второй гладиатор подбежал к опрокинутому викингу и резко ударил того ногой справа по ребрам. От удара норвежец перевернулся на живот и быстро поднялся на ноги уже со свободными руками. Второй гладиатор отскочил в сторону, на край ристалища. Торгисль бросился за ним, но первый гладиатор опять дернул за канат и викинг снова повалился на спину.

Норвежец перевернулся и кинулся в атаку на гладиатора, дергавшего его за ошейник. Тот отпрянул за столб. Но второй гладиатор, подобно игрокам регби, бросился на Торгисля головой вперед и сшиб его в партер. Лежа на спине, норвежец сначала оторвал от своего корпуса прижатую голову гладиатора, потом приподнял стонущего от напряжения противника на вытянутых руках и, выскользнув из-под него, захватил его голову правой ногой и прижал к земле.

Не успел первый гладиатор подбежать к борющимся в грязи противникам, как Торгисль впился зубами в яремную вену второго. Тот громко и обреченно закричал. Первый гладиатор бил норвежца по голове кулаками, по ребрам, по хребту, сложив кулаки вместе — все безрезультатно.

Внезапно Торгисль совершил резкое движение головой вверх и затылком разбил нос склонившегося над ним первого гладиатора. Норвежец встал, в его зубах была вырванная плоть врага, из разорванной шеи которого толчками выплескивалась темная кровь. Викинг выплюнул кусок кожи с мясом, бросился к нокаутированному первому гладиатору и, схватив того за затылок, нанес резкий удар лбом в его разбитый нос. Даже помрачневший Ацур со своего зрительского места услышал хруст ломающихся носовых костей несчастного. В тот же миг Торгисль намотал на шею теряющего сознание бойца канат, схватил вервь почти у самого своего ошейника и бросился к краю ристалища. Резкий рывок сломал хрящи на шее первого гладиатора, и тот обмяк, сидя на коленях.

Все еще не успокаиваясь, Торгисль тянул и тянул свою веревку, пытаясь упереться ногами в грязь, но сапоги скользили, и норвежец то и дело падал ягодицами на землю. Седой круглолицый Реас смотрел на эти попытки викинга со смешанными чувствами. С одной стороны, он опять выиграл кучу денег, с другой — все его люди боялись Торгисля, а кому-то сейчас надо будет опять конвоировать его в клетку.

Когда норвежец убедился, что оба выставленных против него бойца мертвы, он успокоился, подошел к краю ристалища и сел лицом к зрителям, положив кулаки на колени. Олаф подошел, связал его кисти и пристегнул обе жерди к ошейнику. За эти жерди подручные Реаса отвели Торгисля в клетку. Там мальчик опять отстегнул жерди и пристегнул цепь, которая была продета через большое железное кольцо, прикованное к скале. Другой конец цепи мальчик подал эсту за клетью, и тот ее натянул. После этого Олаф развязал руки викинга. Торгисль безучастно сел на помост и укрылся грязным шерстяным плащом.

Реас долго всматривался в лицо своего раба-гладиатора сквозь скрученные жерди, пытаясь увидеть хоть какую-то эмоцию у того, кто голыми руками убил двух сильных умелых бойцов. Наконец эст достал из сумы свиную ножку-рульку и засунул мясо в специальный проем для еды — кормушку.

Когда Реас ушел, в клеть к Торгислю опять забрался Олаф. Он принес бадью с водой, чтобы норвежец помылся, и даже плошку козьего молока. Видать, она досталась ему самому, но маленький раб предпочел поделиться ею с викингом. В обязанности Олафа входила также очистка подклети от нечистот.

Олаф привык разговаривать с викингом, хоть и никогда не слышал ответов:

— Больше некому нас лечить, Торгисль, — сообщил мальчик, выгребая зловонную массу из подклети. — Буртси умер. От старости. Сказал, что счастлив умереть, устал жить в рабстве… Неужели нам тоже всю жизнь придется прожить рабами, Торгисль?!

Викинг посмотрел на него одним глазом: второй заплыл огромным синяком после битвы. Норвежец слушал мальчика и под звук его голоса мелкими движениями точил плоский наконечник стрелы.

Однажды за очень хороший бой Реас наградил Торгисля купанием в горячем источнике. Давно викинг не получал такого наслаждения — посидеть по шею в теплой воде, которая пахла вареными яйцами и, по словам лекаря Буртси, залечивала раны. На каменистом дне этого водоема викинг случайно укололся и нащупал кусочек железа — наконечник стрелы. Он спрятал его в рот, делая вид, что умывается. С тех пор Торгисль хранил наконечник в щели скалы, маскируя комочком мха. И точил о камень при любой возможности.

— Буртси говорил: «Человек ищет, кому поклониться», — продолжал мальчик, поглядывая на руки викинга, оттачивающие лезвие. — Ты вот служил моему деду Эйрику Бьодаскалли, а может, и сейчас служишь, будучи рабом Реаса. А я, сколько себя помню, всегда был рабом этих эстов… Буртси учил меня: достоинство человека определяется достоинством той святыни, которой человек отдает свою жизнь на служение. Чем выше эта святыня, идея, реальность, которой я отдаю свою жизнь, тем выше я оцениваю собственную жизнь. Тем выше мой собственный статус. Быть рабом Божьим — это не унижает, не закабаляет, а освобождает. Потому что если я раб Божий — я больше ничей не раб.

Мальчик нагрузил нечистоты на большую деревянную лопату и понес подальше от жилья, чтобы жуткий смрад не отравлял жизнь Торгисля и его охраны. Вернулся маленький раб с песком на той же лопате, чтобы засыпать им пространство подклети.

— Во-первых, я не раб своих страстей, голода и холода, — продолжил прерванную мысль ученик грека Мефодия. — А во-вторых, я не раб того, что обо мне думают Реас и жена его Рекон и сын их по имени Рекони. Я из иных источников получаю свои оценки, не их словами я питаю свою душу и свой ум.

Олаф закончил с песком и присел передохнуть рядом с клетью, достав из-за пазухи краюху хлеба.

— Так Буртси мне много-много раз говорил, и я запомнил слово в слово, — объяснил мальчик. — Вот сам посуди: если ты слуга конунга, то ты самый свободный человек в Норвегии, потому что если ты слуга конунга, ты больше ничей не слуга. А если ты слуга ярла, то уже не такой свободный, потому что над твоим хозяином есть конунг. А если я раб Божий, то я свободен вообще на всей земле — и в Норвегии, и в Швеции, и в Эстланде, и в Гардарике… Чем выше статус господина, которому ты служишь, тем больше твоя свобода. Тем больше независимость от всех тех, кто претендует на власть над тобой. Раб Божий больше никому не раб!

В это время эсты беседовали в доме Реаса.

— Они настоящие чудовища — эти последователи Христа, — заявил хозяин дома.

Его голова была обмотана тряпицей, так как нестерпимо болела.

— Один мой раб-христианин рассказывал, что они поедают своего бога. Вкушают его плоть и пьют его кровь, — вспомнил Реас умершего врачевателя Буртси.

— Омерзительно, — откликнулся Ацур.

— И они ненавидят нас, желают нам смерти, — продолжил Реас.

— Так что молись, чтобы боги защитили нас, — предложил Ацур. — У нас много богов, а у них лишь один.

— Я не могу отдать тебе викинга, — вернулся к началу разговора Реас. — Он нам нужен.

— Но тебе нужны деньги, Реас, — возразил Ацур. — Как и всем остальным. Он у тебя уже больше пяти лет, и все это время твои люди живут в страхе. Я хорошо заплачу.

Реас долго смотрел на Ацура и наконец протянул открытую ладонь для скрепления договора рукопожатием.

* * *

Одетый в шерстяное рубище Торгисль стоял перед Реасом, удерживаемый двумя жердями, пристегнутыми к ошейнику. Руки викинга были связаны спереди.

— Я продал тебя, викинг, и мальчишку, — сообщил Реас своему рабу. — Теперь твой хозяин Ацур.

С этими словами старый эст скомандовал людям Ацура:

— Мешок ему на голову и забирайте его!

Процессия из шести человек двинулась к заливу Хаапсалу-лахт, где был пришвартован снеккар Ацура. Первым по тропе шел капитан корабля. За ним следовал пират с большим мечом за спиной, дальше — воин с жердью в руке, другой конец которой был прикован к ошейнику викинга. За гладиатором шагал еще один воин с жердью. Оба пирата с жердями были вооружены огромными топорами на длинных рукоятях. Завершал шествие Олаф со связанными впереди руками. Он плелся, привязанный к поясу последнего воина с жердью. Его Реас тоже отдал Ацуру, потому что Олаф был своеобразным «ключом» к неукротимому норвежцу.

Тяжелее всех приходилось Торгислю, так как он шел с мешком на голове и связанными руками, не видя дороги; а на пути были и буераки, и ручьи, которые надобно было переходить по скользким камням. Пираты удерживали норвежца за ошейник, когда тот поскальзывался, не давая пленнику упасть. При этом они нещадно бранились и ржали ужасными голосами. Викинг вслушивался, просчитывал: за сколько шагов идут передние и сколько их. По разным по характеру рывкам жердей он понял, что задний конвоир обременен привязанным к нему мальчиком.

Торгисль засунул связанные руки под мешок и вытащил изо рта наконечник стрелы, наточенный, как бритва. Сначала он разрезал конопляную веревку на запястьях, потом отстегнул от ошейника жерди, позволяя их железным крюкам находиться до поры в кольцах ошейника.

Когда тропа пошла в гору, викинг свободными руками сбросил с головы мешок и освободил ошейник от жердей. Заднюю жердь с пиратом, который все видел, он толкнул, и тот свалился под гору на Олафа, запутавшись на какое-то время в жерди и веревке с маленьким рабом. В эти мгновенья Торгисль дернул на себя переднюю жердь, и пират скатился с горы спиной вперед прямо к нему в смертельные объятья. Норвежец схватил пирата за голову и острым наконечником стрелы перерезал своему конвоиру горло. Затем выхватил из его слабеющей руки топор, упал на спину и, уйдя от удара топором заднего конвоира, резким движением отсек тому опорную левую ногу. Вторым ударом викинг всадил топор в поясницу заднего конвоира, а когда тот упал навзничь, третьим ударом раскроил его голову с такой силой, что кровь и мозги брызнули Торгислю в лицо.

Скрывшийся за пригорком мечник услышал звуки борьбы и бросился назад, высоко подняв меч в первом замахе. На этом движении его и поймал Торгисль, с неистовой силой засадив лезвие топора прямо в грудь эста. Викинг подобрал его меч и пошел скорым шагом догонять убегающего Ацура.

Перепуганный Олаф не сразу выполз из своего укрытия между камнями. Когда он поднялся вверх по тропе, а потом спустился вниз с пригорка, то обнаружил избитого в кровь капитана пиратов. Стоящего, но распятого веревками так, что кончики его сапог еле-еле доставали до земли. Рядом, на другом камне, сидел Торгисль и о чем-то думал. Низкие облака с просветами синего неба накрывали землю от холмов до самого моря. Викинг провожал глазами эти плывущие на север облака.

— Что ты видишь? — спросил разбитыми губами Ацур, его язык выталкивал зубную крошку и кровавые пузыри. — Себя?

Торгисль повернул голову к Ацуру и долго-долго на него смотрел, размораживая в своей памяти, как Ацур, когда еще не закончились переговоры, коварно метнул копье и пронзил им Вульвайфа. Как сбил его с палубы отцовского снеккара. Как измывался над викингами, вылавливая крюками раненых из воды. А сейчас эстонский пират стоял избитый, окровавленный, распятый на камне, под низким своим поганым эстонским небом с облаками, что плыли прямиком в Норвегию.

Викинг подошел к эсту, схватил его за ворот льняной домотканой рубахи и резким движением разорвал ее пополам до самого низа, обнажив белое тело Ацура с рыжими кудряшками на груди и многочисленными шрамами, часть из которых покрывали магические татуировки. Острым, как бритва, наконечником стрелы Торгисль распорол живот Ацура ровно по линии над штанами, от одного бока до другого.

Захватчик их снеккара в это время истошно орал. Морской ветер рвал в клочья этот крик, который вовсе не мешал Торгислю, а, напротив, доставлял наслаждение. Затем викинг прижался щекой к щеке к пирату, запустив с двух сторон свои руки прямо тому в брюхо. Эст уже визжал от невыносимой боли. Норвежец чуть напрягся и вырвал из живота Ацура парящийся клубок кишок, который выпал к ногам заходящейся в воплях распятой жертвы. Торгисль посмотрел на содеянное с чувством глубочайшего наслаждения. Он с удовлетворением встряхнул кистями, сбрасывая с них кровь и слизь своего давнего обидчика.

Олаф много чего повидал за свои неполные девять лет, но все равно перепугался до смерти. Он спрятался под камень и не смел выглянуть оттуда, только слушал: как вопил потрошеный пират, переходя на фальцет; как освободившийся раб вернулся к трупам своих конвоиров и подобрал себе новую одежду и обувь. С мечника он снял сапоги и штаны, а с переднего конвоира — длинный кожаный жилет и почти новый шерстяной плащ. Переодевшись, бывший гладиатор с мечом и топором в обнаженных руках отправился по тропе назад к земляной крепости Хаапсалу.

Когда шаги Торгисля стихли, Олаф выбрался из укрытия и посмотрел в сторону Ацура. Тот умирал, тихо поскуливая и стоя по щиколотку в собственных зловонных кишках. Мальчик побрел назад в Хаапсалу. Больше идти ему было некуда. Там он не застал в живых никого, кроме своего хозяина. Сам Реас с переломанными ногами и руками сидел в клети Торгисля в рабском ошейнике, прикованный цепью к скале так, чтобы видеть перед собой головы жены и сына, насаженные на копья.

Мальчик набрал в тяжелую деревянную чашу воды и, открыв клеть, попытался напоить раненого. Так его учил поступать наставник Мефодий: «Будьте милостивы к врагам своим». Седой Реас, отхлебнув воды вперемешку с кровью, текущей у него из ноздрей, двумя руками вцепился в шею мальчика, хрипя разбитыми губами: «Я заберу тебя с собой!»

Олаф ударил его чашей по голове, потом еще и еще раз. Даже когда хватка его хозяина ослабла, Олаф бил и бил острым краем чаши в височную кость Реаса — в истерике, в ненависти, в остервенении. Так он тоже перестал быть беглым рабом, но стал рабом освободившимся.

Через какое-то время Олаф, вооруженный кинжалом одного из убитых слуг Реаса, нагнал Торгисля. Тот шел с мечом за спиной и топором в руке, шел так, как будто знает, куда идет. И Олаф пошел за ним, не приближаясь ближе двухсот шагов. Однажды Торгисль остановился и оглянулся на следовавшего за ним мальчика, но никак не проявил своего участия или вражды. Просто зашагал себе дальше.

У ручья, где Торгисль напился, умылся и присел передохнуть, Олаф догнал его и решился присесть рядом, со стороны подбитого, а потому закрытого левого глаза. Викинг повернул голову и понаблюдал видящим глазом, как мальчик играет с нательным крестом.

— Нравится? — спросил Олаф, обнадеженный тем, что викинг смотрит доброжелательно и не отворачивается. — Мне его Буртси подарил.

Когда стемнело, Торгисль дал мальчику свой плащ, чтобы тот поспал в тепле. Викинг подобрел к Олафу еще больше, когда мальчик по дороге рассказал ему, как впервые в жизни убил человека — их бывшего хозяина Реаса. Норвежец сидел над уснувшим наследником великого норвежского престола, и прошлое постепенно оживало в его памяти. Он, Торгисль, должен не только отомстить за смерть своего отца. Прежде всего он служит конунгу Олафу, которого обязан доставить в Кенугард к сыну своего господина — Сигурду Эйриксону. Жизнь Торгисля снова обрела смысл.

На другой день они вышли к селению эстов, жители которого были собраны в большую толпу с пожитками, отряд хорошо вооруженных воинов собирал с них дань. Торгисль остановился, оценивающе осматривая бойцов и их вооружение — мечи, секиры, красные каплевидные щиты. Олаф встал возле викинга. Вечерний ветер шевелил его грязные спутанные светлые волосы.

— Ты из здешних родов, воин? — спросил на языке эстов главарь тех, кто обирал этих самых эстов.

Торгисль по обыкновению молчал. Олаф, спасая положение, громко ответил по-эстонски:

— Еi!

— Почему за тебя говорит мальчишка? — удивился главарь неведомой шайки.

Торгисль не отвечал, его здоровый глаз шарил по присутствующим, вычленяя вооруженных людей. Их лица были забрызганы кровью. Судя по всему, эсты оказали ожесточенное сопротивление. Один из напавших на селение, с огромным двуручным мечом, имел невиданную прическу в виде длинного окровавленного чуба, свисавшего с обритой головы.

— Вы эсты? — опять задал вопрос главарь.

Его позолоченная кольчуга и полированные наплечники сверкали на солнце.

— Нет, — подумав какое-то время, ответил Олаф. — Мы норвежцы.

— Ложь! — не поверил главарь.

— Не стоит злить пришельца, — вдруг вмешался чубатый владелец двуручного меча. — Я о нем слышал. В Эстланде нет бойца кровожаднее. Он убил своего хозяина Реаса и почти всех его людей.

С этими словами перепачканный то ли своей, то ли чужой кровью чубатый встал и взвалил свой чудовищный меч на плечо. Олаф отметил, что чубатый говорит по-скандинавски, но так и не разобрал акцент. Опыта у мальчика было маловато.

«Бивой!» — крикнул главарь, и один из мечников отделился от толпы эстов и подбежал к командующему. Это был боец не старше тридцати лет с темными кучерявыми волосами и окладистой бородой.

Торгисль сделал шаг вперед, чуть закрыв собой Олафа. Его здоровый глаз смотрел твердо из-под нахмуренного лба. Бивой обнажил длинный прямой меч и направился к норвежцам боевой походкой: ноги его чуть подпружинивали, корпус слегка раскачивался.

Торгисль сделал еще полтора шага вперед. Он чуть ослабил хватку топора, дав железному лезвию утянуть вниз топорище. Таким образом, хват из походного обратился в боевой. Это было почти незаметное движение, но Бивой его рассмотрел и замедлил свой шаг.

Торгисль отметил для себя, что плечи Бивоя покрывает лишь легкий кожаный доспех с нашитыми железными колечками. Главарь вдруг передумал, догнал Бивоя и легким задерживающим движением за правую руку отослал мечника обратно.

— У немого есть имя? — спросил главарь мальчика.

Олаф опять поравнялся со своим напарником и ответил:

— Его зовут Торгисль, сын Торольва Вшивая Борода из Опростадира.

При этом Олаф подумал, что вряд ли этот главарь знает, где находится Опростадир, он, поди, и про Оппланн-то не слышал.

— Торгисль, можешь разделить с нами трапезу, а потом и поговорим… Можешь с мальчишкой, — предложил командир и добавил, обращаясь к младшему путнику: — Как тебя там зовут?

— Я Олаф, сын Трюггви из Вика и Астрид Эйриксдоттир, — достойно ответил юный норвежец и, казалось, потряс этим спрашивающего до глубины души.

— Олаф?! Ты — Олаф Трюггвасон?!! — вскричал главарь неведомой шайки. — Я Сигурд Эйриксон из Опростадира, я твой дядя!

Услышав это, бывший гладиатор посмотрел на потерявшего дар речи мальчика. Неожиданно миссия Торгисля Торольвсона была завершена.

* * *

Они сидели вокруг вечернего костра — Сигурд Эйриксон, его дружинники, собиравшие дань с эстов, и Олаф с Торгислем Молчуном.

— Я уже два года как служу в Хольмгарде воеводой у сына великого князя Святослава Ингварсона, — рассказывал Сигурд. — Сын этот, по имени Вальдемар, немногим старше тебя, Олаф, ему всего двенадцать лет. Великий князь Святослав нажил его не от жены, а от служанки своей бабки Хельги, вдовы Ингвара Рюриксона, князя Кенугарда. А служанку ту зовут Мальфрида[34], и она в большом почете у Хельги и у своего конкубита Святослава. Вот почему великий князь дал Хольмгард в правление ее сыну Вальдемару и приставил регентом брата Мальфриды — Добрыню, а воеводой новгородским назначил меня.

— А ты теперь свободен, — обратился Сигурд к Торгислю. — Что теперь думаешь делать?

Олаф, не понявший, что дядя разговаривает не с ним, ответил:

— Хочу домой.

— А где твой дом? — уточнил на всякий случай Сигурд.

— Не знаю, — ответил после некоторого раздумья мальчик. — Там, где моя мама.

— Мы обязательно найдем твою маму, Олаф, — пообещал Сигурд. — Вот только в Норвегию вам с ней возвращаться пока нельзя. Конунг Харальд Серая Шкура был убит два года назад, и норвежская корона перешла к королю Дании Харальду Синезубому, но на самом деле власть в Норвегии оказалась в руках ярла Хакона Могучего. А это очень опасный для тебя человек.

— Торгисль, — опять обратился к викингу Сигурд. — Нам нужны хорошие воины. Мы собираем дань с эстов, а потом вернемся в Хольмгард. Там мы контролируем торговый путь из варяг в греки. Это славное дело! У нас тебя ждут богатство и земля. Верно, дружина? — обратился воевода к своим соратникам.

— Да! Это так! — отозвались россы.

Торгисль не ответил отказом. Он был обнадежен обещанием найти усадьбу убийцы своего отца — пирата Клеркона. «Война бесконечна, — думал бывший гладиатор, глядя в огонь. — Она порождает значительно больше бродяг, чем героев».