Солнце уже давно село, да и гости капитана Клеркона уже расползлись, кто по домам, кто — пьяный — по углам. Длиннолицый эст остался за столом в компании юноши-раба и прислуживающей рабыни Астрид. Кроме них на ногах все еще держались Хальфредр Беспокойный и Уис-музыкант, которые шушукались в углу для музыкантов.

— Должен же быть какой-то другой способ, Скальд? — шептал слепец.

— Мы за пять лет уже все перепробовали, он не дает выкупить Астрид, все время увеличивая цену! — возразил Хальфредр и решительно вернулся к столу.

Уис-музыкант безнадежно покачал головой.

— Три чаши, — такими словами встретил Клеркон вернувшегося Скальда. — Для трех твоих попыток. Победишь — я отдам тебе твою женщину Астрид. Выигрываю я — ты пьешь! Выпьешь все три, и ты становишься моим рабом. И сегодня ночью ты мой, и я могу делать с тобой, что захочу!

Скальд посмотрел на юношу-раба. Судя по всему, тот хорошо знал, как выглядит «что захочу» в исполнении пирата Клеркона. Хальфредр оглянулся на Уиса-музаканта. Тот уже не был рабом, Скальд выкупил его, но тогда ценой были просто хвалебные стихи, а сейчас — честь и свобода. Уис-музыкант не одобрял решимости Скальда и всем видом своим это показывал.

Хальфредр Беспокойный поставил локоть правой руки на стол.

— До первого касания или перелома, — объявил правила Клеркон и крепко ухватил его за ладонь.

— Начали! — ответил ему Скальд, и они принялись бороться на руках.

Уис-музыкант досчитал лишь до девяти, когда раздался звук удара кулака об стол и раздался довольный смешок Клеркона.

Астрид принесла поднос с тремя глиняными кубками. Один из них ее хозяин взял и поставил перед ее конкубитом[36]. Хальфредр не мог официально жениться на ней, на рабыне, так как он потерял бы свой статус свободного человека.

— Пей до дна, мой любимый поэт! — приказал пират.

Расстроенный проигрышем Хальфредр взял кубок и отпил. Это был не хмельной мед, не ячменный эль и не виноградное вино, то был настой на грибах. Но делать нечего, уговор дороже денег — и Скальд допил остаток. В глазах у него помутилось и голову повело так, что Хальфредр отскочил от стола, чтобы его не вытошнило прямо там.

— Скальд, не блюй! — рассмеялся пират. — Это пойло берсерков, оно придаст тебе храбрости.

Уис-музыкант подошел к Хальфредру и спросил сквозь зубы:

— Скажи мне, у тебя есть план?

Но Скальд только потряс головой, как боксер после того, как пропустил особо точный удар в лицо.

— Может, продолжим, пока у тебя не прошел запал? — предложил Клеркон.

Хальфредр ответил Уису-музыканту легким хлопком по плечу, упрямо закусил нижнюю губу и вернулся на свое место. Юноша-раб поспешно убрал пустой кубок со стола.

— До первого касания или перелома, — напомнил Клеркон и взял соперника за ладонь.

— Начали! — ответил ему Скальд.

На этот раз Уис-музыкат успел досчитать до двенадцати, пока не услышал удар кулака о столешницу.

— Че-о-о-орт!!! — прорычал Хальфредр Беспокойный.

— Чтоб я сдох! — воскликнул Уис-музыкант, потому что понял: его друг и спаситель снова уступил в борьбе.

Клеркон взял второй кубок с подноса стоявшей тут же Астрид и поставил его перед Скальдом.

— Следующий проигрыш, следующая чаша, — махнул пират приглашающим жестом. — Каковы твои шансы, поэтесса?

Хальфредр ничего не ответил. Он сидел, склонив голову и обхватив пальцами свой затылок. Пират издевательски засмеялся. Астрид с болью и отчаянием смотрела на своего защитника. А Клеркон подошел к юноше-рабу, взял его лапищей за правую щеку и сладострастно поцеловал в губы.

Скальд испил до дна еще один кубок грибного зелья. В его глазах все стали двигаться очень медленно, он даже мог видеть траекторию движения каждого, кто хоть немного шевелился. Хальфредр опять вскочил, чтобы не вытошнить на столешницу все, что он только что выпил. Он таращил глаза в темноту и тяжело дышал. Наконец сделал шаг и оказался вплотную с Уисом-музыкантом.

— Уис, дай мне свой пояс! — горячечным шепотом потребовал Хальфредр.

— Чего? — не понял слепец.

— Ну! Дай мне свой пояс, я дарил тебе, — напомнил Хальфредр. — Твой пояс!

— Хорошо, Скальд, — наконец-то понял Уис, передавая ему серебряный пояс в виде гадюки. — Змея будет тебя оберегать. Когда боги на твоей стороне, ты не проиграешь.

— Да! — только и ответил Скальд, сворачивая в клубок пружинящий пояс, искусно связанный из крохотных серебряных колечек.

— А-а-а-а-а, — с предвкушением протянул Клеркон. — Жду не дождусь, когда сделаю тебя женщиной, поэтесса!

Самодовольная рожа пирата расплывалась в глазах Скальда — это давало о себе знать выпитое зелье из магических грибов.

— Ну, не грусти, — продолжал глумиться Клеркон. — Тебе, возможно, даже понравится!

Он широко улыбнулся и заразительно рассмеялся.

Хальфредр Беспокойный привстал над столом и сказал на ухо ржущему пирату:

— До первого касания или перелома!

В ответ он услышал возбужденный рык:

— Начали!

Скальд всматривался в оскаленную рожу пирата над их сцепленными кулаками. Его зубы то становились настолько четкими, что Хальфредр видел даже начинающийся кариес, а то, напротив, оскал Клеркона расплывался в сплошную белую полосу без просветов.

Уис-музыкант досчитал до восьми, когда свободной рукой Скальд бросил под столом серебряный пояс прямо в чресла Клеркона, изрядно ушибив его. Пират вскочил от неожиданности, но Хальфредр успел завалить его десницу. Левой рукой эст держал извивающуюся гадюку, рот его был перекошен в смертельном ужасе. Наконец он бросил гадину на стол. И лишь потом разглядел, что это не живая змея, а металлическая копия.

Рассвирепевший от того, что выказал свою трусость, Клеркон шагнул к своему сексуальному рабу и со всей силы влепил тому леща. Голова безропотного юноши откинулась, но он устоял. Видать, ему не впервой было выхватывать такие оплеухи. Затем пират обнажил меч и вернулся к вскочившему из-за стола Хальфредру. Скальд хохотал, левой рукой потрясая серебряной змейкой, а правой держа приготовленный топор.

— Ты форпюльт[37], Скальд! — выкрикнул разъяренный пират и добавил, внезапно успокоившись: — А я люблю форпюльтов!

Клеркон распростер объятия и щедро расхохотался, приглашая Скальда обняться, как помирившиеся братья. Хальфредр решился на эти объятия. Астрид боялась поверить, что после почти шести лет рабства она наконец-то свободна! Тридцатилетняя женщина недоверчиво смотрела на обнимающихся и смеющихся мужчин, подсознательно ожидая от своего коварного хозяина какой-нибудь подлой уловки…

На берегу морской гавани Кярдла острова Даге они сидели у ночного костра все вместе — пират Клеркон, Хальфредр Беспокойный Скальд, Уис-музыкант и Астрид Эйриксдоттир. Сидели и пили эль. А юноша-раб им прислуживал.

— Ты, Скальд, великий поэт, — провозгласил захмелевший Клеркон. — Никто, кроме тебя, не слагал саг обо мне. Завтра, как я догадываюсь, вы уйдете, так что расскажи мне эту сагу еще раз, напоследок, друг мой драгоценный!

Звездное небо внимало Скальду, когда тот читал нараспев свою сагу о битве норвежского снеккара и двух эстонских драккаров. И хотя Уис-музыкант аккомпанировал Скальду на эстонских гуслях-каннель, читал поэт по-норвежски. Да, за последние годы он выучил эстонский язык, но стихи мог слагать лишь по-норвежски.

Звезды на Балтике нечастый, но надежный ориентир. Вот почему россы на своих ладьях тоже присоединились к звукам саги о капитане Клерконе. То Сигурд Эйриксон командовал движением весел: «en-to, en-to, en-to». Огромная глыба драккара на тридцать пять пар весел вошла в гавань и пришвартовалась у крепости Кярдла.

— Это ты, Клеркон? — раздался окрик с борта ладьи. — Встречаешь гостей заморских?

— А вы кто, гости заморские? — отозвался пират, раздосадованный тем, что сагу Скальда прервали.

— Я Сигурд Эйриксон, воевода князя Хольмгарда, прибыл за данью, что ты задолжал за три года. Со мной Торгисль, сын Торольва Вшивая Борода, и он утверждает, что ты ему тоже кое-что должен!

С борта ладьи посыпались дружинники со швартовыми канатами.

— Все, что я должен князю Хольмгарда, я готов отдать, воевода, а вот Торгислю Торольвсону я ничего не должен — я победил его отца в честном поединке, у меня тут и свидетели есть.

— А ну-ка, друг мой любезный, — обратился Клеркон к Хальфредру. — Доскажи свою сагу, как мы бились с Торольвом Вшивая Борода!

И снова зазвучали гусли Уиса-музыканта, и Скальд продолжил сагу о событиях шестилетней давности, а россы слушали его речь, сгрудившись вокруг костра и опершись на свои боевые топоры с длинными рукоятями.

Когда Хальфредр Беспокойный закончил свой сказ, Торгисль подвел Олафа к Астрид и произнес:

— Вот твоя мама, малόй!

Олаф растерялся. Он так долго мечтал найти свою маму, но в то же время никогда не слышал, чтобы Торгисль разговаривал! Мальчик бросился к женщине, обнял ее и расплакался. Астрид тоже тихо плакала. От счастья. Она, свободная женщина, гладила волосы сына, целовала его в макушку, что-то шептала сквозь слезы… Сестру наконец обнял и грозный Сигурд…

— А ты, оказывается, не немой, Молчун? — похлопал по плечу Торгисля воевода.

— Я поклялся не разговаривать, пока не отомщу за смерть своего отца, но сага Скальда отменила все мои клятвы.

* * *

Драккар Сигурда Эйриксона, груженный моржовой костью, китовой кожей, батистовыми тканями и серебряной утварью, взял курс на Хольмгард. В Финском заливе их накрыл плотный туман. И штиль. Можно было бы идти на веслах, но куда? Ночью не видно звезд, днем — солнца. Гребцы задвинули весла и полулежали на своих скамьях в ожидании хоть какого-то просвета. Но туман был такой густой, что с кормы с трудом просматривался нос корабля. На носу сидел Олаф с Астрид и Сигурдом.

«Мой дядя столько рассказывает о Кенугарде, — думал мальчик. — А я не устаю слушать о его красоте и богатстве».

— Знаешь, что я делаю, когда боюсь, мам? — спросил Олаф у Астрид.

Та покачала головой.

— Я молюсь Христу, — заявил ее сын. — Он отдал свою жизнь, чтобы избавить нас от бедствий, боли и горя. Вот что мы делали с Буртси — молились Иисусу Христу. Поэтому крепись, мам.

Астрид посмотрела на Сигурда. Тот молчал, вглядываясь в кромешный туман в надежде увидеть хоть какой-нибудь ориентир.

— Давно не видел такого тумана, — заявил Хальфредр Беспокойный. — И так далеко от берега.

— А я вообще уже давно ничего не видел, — горько пошутил Уис-музыкант.

— Может, это проклятие? — спросил Бивой.

— Это не проклятие, — заверил всех Сигурд. — Просто туман и ничего больше.

Когда даже через ночь туман не рассеялся, Олаф встал на колени и сложил руки на груди в молитве:

— Это твоя лодка, Господи! Это твои люди, Господи! Мы просим тебя послать ветер! Разогнать туман! Мы молим тебя послать ветер и направить нас в Хольмгард. Мы молим тебя, Господи, взять нас за руку и отвести к князю Вальдемару!

Но ничего не изменилось от молитвы мальчика: рассеянный солнечный свет с трудом проникал на палубу драккара. Штиль и туман. Туман и штиль…

Уже давно были спеты все песни, пересказаны все саги, струны на гуслях Уиса-музыканта, сделанные из конских волос и кишок, отсырели. Закончилась пресная вода. Бивой зачерпнул ковшом воду за бортом и отпил.

— Будешь так делать — умрешь, — предупредил его Сигурд.

Олафу больше всего было жаль маму. Ему казалось, что она сильнее всех страдала от морской болезни и жажды. Но нет: ночью умер один из раненых бойцов. Товарищи раздели его, разули и сбросили босого мертвеца за борт.

Уису снились кошмарные сны, где он снова мог видеть, но все, что он мог видеть — это реки крови и окровавленные трупы.

Ночь сменяла день, но туман не рассеивался.

— Нет ветра, нет течения, — сказал в очередную непроглядную ночь Бивой.

— Думаешь, это из-за мальчика-христианина? — спросил чубатый, которого звали Велига.

— Конечно! — ответил без всяких сомнений Бивой.

— Как мы его убьем? — прошептал Велига.

— Я сам, — негромко ответил Бивой, достал из-за пояса нож и начал пробираться к носу ладьи.

Он уже практически добрался до Олафа, спящего в объятиях матери, когда снизу взметнулась рука с кинжалом и в грудь Бивоя вонзился клинок. Несостоявшийся убийца хекнул. Торгисль поднялся, выдернул из груди Бивоя свой кинжал и столкнул заколотого за борт. От громкого всплеска проснулись все вокруг.

Дружинники обнажили мечи. Им пришлось не по нраву, что новенький зарезал их соратника.

— Это все из-за мальчишки-христианина! — пояснил всем Велига.

— Заткнись! — приказал Сигурд.

— Он убил одного из наших, — обвинил Торгисля чубатый Велига.

— Я предупреждал вас! — прорычал Сигурд, встав на сторону своего земляка против славян. — А теперь отвали!

Дружинники разошлись по своим лавкам. Сначала варяги, а потом и славяне. На носу остался стоять с топором наготове лишь Торгисль. Гребцы напряженно наблюдали за ним со своих лавок. Наконец сел и Торгисль, лицом к вероятным противникам. Он демонстративно положил топор перед собой. За его спиной жались друг к другу Олаф и Астрид. Рядом с Торгислем устроились Хальфредр и Уис-музыкант. Сигурд сидел спиной к правому борту, между родственниками и своей чуть было ни взбунтовавшейся дружиной.

Туман и штиль. Туман и штиль…

Торгисль дремал, положив голову на борт. Он хотел спать, но не мог уснуть. Ладья покачивалась на волнах, в такт этим покачиваниям по палубе каталась маленькая деревянная бадейка, скрепленная железными кольцами. Норвежец встал и на ослабевших ногах добрался до нее. Он остановил ее движение и поднял. Нестерпимо хотелось пить.

Очнувшийся Сигурд наблюдал, как его земляк наклонился с борта и зачерпнул воды деревянной емкостью. Торгисль приготовился сделать небольшой глоток соленой гадости, чтобы хотя бы просто промочить пересохшие горло и рот. Но вода не была соленой. Даже наоборот: вода была вкусной, как молоко матери!

Сигурд наблюдал, как жадно пьет Торгисль и тихо засмеялся. Проснулся Олаф. Мальчик увидел, как Торгисль протянул бадейку его дяде, жестом предлагая попробовать. Бадейку перехватил Велига.

— Смерти нашей хочешь? — спросил чубатый и отпил.

Он вздохнул и осушил бадейку до дна. Потом поднялся, повернулся к Сигурду и сказал:

— Пресная вода!

Сигурд выхватил у него бадейку, зачерпнул воды сам и отхлебнул

— Это речная вода! Должно быть, мы в устье Невы. А река — это берега, ребята!

Проснувшиеся дружинники с новой надеждой принялись всматриваться в кромешную мглу.

Наутро туман поредел, и стали видны дремучие леса невских берегов.

— Весла в воду, сонные куры! — скомандовал Сигурд. — Неву пройдем, а там и Ладога не за горами!