— Пойдем со мной! — ответил на приветствие Шаула первосвященник. — Тебе оказано большое доверие.

— Слушаюсь, отче! — ответил с легким поклоном Шаул. Он успел переодеться перед своим визитом в Храм: на нем были белый хитон и черный плащ, обмотанный особым способом жгутами вокруг плеч и пояса. Он выглядел безупречно.

Шаул и Иосиф шли по бесконечным ступеням длинной крутой лестницы на самый верх Храмовой горы, реконструированной еще самим Иродом Великим. Иродом, злым гением иудейского народа, бесчеловечие которого навеки сделало его имя синонимом жестокости. Это он убил свою семью и множество раввинов, сопротивлявшихся его неограниченным амбициям. Это он приказал уничтожить всех младенцев Вифлеема до двухлетнего возраста, когда узнал о рождении Иешуа…

…Теперь же здесь правил Антипа, достойный наследник и сын своего отца, не меньший ирод, чем сам царь Ирод. Отличие было только в том, что Ирод Великий был первым, а Антипа — вторым.

В большой зале в конце длинной колоннады на троне восседал мужчина преклонного возраста, седой, с большими залысинами и нездоровым румянцем на лице. Он был одет в длинный красный не подпоясанный хитон с рукавами, шитыми золотом. Мужчина смотрел на Шаула из-под пунцовых век. Это был грозный царь Иудеи Антипа.

— Я слышал, Шаул из Тарса, что ты наводишь ужас на последователей Иешуа?

— Благодарю за высокую оценку моей службы, царь! — ответил Шаул.

— …Последователи возмутителя спокойствия Иешуа есть и в других городах, — посчитал нужным влезть в разговор и первосвященник Иосиф Каиафа.

— Да-да. Большинство иерусалимских христиан ушло в Дамаск, — подтвердил Шаул.

— Мы знаем это и испытываем великую жалость, что вовремя не сделали главного, — с металлическими нотками в голосе ответил царь. — Мы не зря позвали тебя сюда, Шаул из Тарса.

Антипа и Иосиф Каиафа переглянулись. Это говорило о том, что решение давно принято.

— Тебе дадут все полномочия и рекомендательное письмо в синагогу в Дамаске… — начал первосвященник.

— Да-да, — подтвердил Антипа. — Тебе следует найти сектантов и привести их в Иерусалим на суд. В случае неподчинения или сопротивления разрешаю применять любую силу.

— Слушаюсь, мой повелитель, — склонил голову рав Шаул.

— И сразу же назад! — добавил Антипа. — Как же без тебя? Я слышал, что твои пытки отличаются особым мастерством.

— …Мне трудно говорить о себе, — потупив взор, ответил Шаул.

Внутри него все обрывалось. Его опять пытались затянуть в клещи системы. «Самое главное сейчас молчать и не сорваться, — думал молодой раввин. — Ты должен быть сильным, Шаул!»

— Ну, не скромничай, — довольно засмеялся Иосиф Каиафа. — Повелитель, я ручаюсь: большего мастера пыток не видывал свет.

— Отлично! Хорошо, когда есть такие преданные люди, — с уважением заметил Антипа и посмотрел на первосвященника. — А мы тем временем подчистим здесь, в Иерусалиме. Кто займет место Шаула, Иосиф?

— Я думаю, начальник стражи Храма Луций…

Молодой раввин, брошенный «из огня да в полымя», стоял молча, внимательно слушая, что замышляют сильные мира сего. Ни один мускул не дернулся на его лице, хотя внутри бушевали эмоции. Он вдруг представил себе кровавую резню, которую устроит первосвященник руками римского легиона в Иерусалиме. Шаул смотрел на это глазами мальчишки из Тарса, где отец стриг овец, а мать пекла лепешки… Пьяное от крови лицо непоколебимого воина-убийцы Луция, боль и слезы ни в чем не повинных женщин, детей — их крики и распятия, на которых будут погибать их отцы. Нет… Этого нельзя допустить.

— А как ты планируешь действовать, Шаул? — вывел раввина из раздумий хитрый царь Антипа, сверля его глазами. Казалось, он догадывался, о чем задумался иудей. — Как бороться с сектантами?

— Думаю изловить зачинщиков смуты, повелитель. У меня есть список их имен. Многих я знаю в лицо и даже успел допросить, — спокойно сказал Шаул, не теряя самообладания. — Затем задержать тех, кто пришел их оплакивать. И тоже судить и казнить.

Глаза царя загорелись.

— Ты видел, Каиафа? Этот молодой раввин рассуждает лучше многих твоих мудрецов из Синедриона!

— Да, повелитель, — согласился первосвященник. — Его ждет повышение… Но только после Дамаска.

— Согласен! Так тому и быть! — взмахнул рукой Антипа. — Дайте Шаулу охрану. Лучших воинов. Выдвигаешься завтра!

Непомерно длинный и богатый событиями день заканчивался. Рав Шаул следовал в казармы римских легионеров своим обычным путем, но в сопровождении двух дюжих стражников Храма. Таким было повеление царя Иудеи, согласно которому с головы будущего главного раввина не должен был упасть ни один волос. Еще вчера вечером тарсянин был бы счастлив такому щедрому авансу властителей и, гордясь собой, строил бы планы относительно скорейшего выполнения приказа. Найти, привезти, а кто не подчинится — закидать камнями или отдать на потеху солдатам. Но сейчас он думал совершенно по-другому и шел в казармы почти бегом. Мимо рынков, кишащих людьми, известняковых средиземноморских домов, фонтанов с холодной водой, улиц с вереницами торговцев, подозрительными и хитрыми нищими и ленивыми префектами, наибольшее количество которых почему-то собиралось там, где меньше всего преступлений…

Шаул подумал, как давно он не был дома, среди обыкновенных людей. Дом — в Тарсе, у струящегося Бердан-чая, под фисташковым деревом, посаженным еще дедом. Дом, где не думаешь о долге перед Синедрионом, не нужно подозревать всех и каждого и вести охоту на неугодных. Шаул променял простую свободную жизнь на богатство и власть. И цена этому богатству — человеческие страдания и даже жизни. А ведь все это лишь потому, что «враги» думают по-другому и властитель видит в них угрозу своему трону…

— Пей!

Перед маленьким писарем иерусалимского Синедриона стояла чаша с игристым вином жарких средиземноморских долин. Удивленный слуга смотрел на чиновника большими круглыми глазами. Не ослышался ли он?

— Пей, я тебе говорю! — сдвинув брови, потребовал Шаул.

— Но… как же, рав Шаул. Мне же нужно писать…

Шаул сидел напротив писца с точно такой же чашей, а перед ними на столе стоял огромный кувшин.

— Я завтра выдвигаюсь в Дамаск, — рассказал писцу Шаул. — Исполнять повеление высочайшего — ловить секту христиан. Не знаю, вернусь живым или нет. Выпьем за то, чтобы я вернулся живым.

Писец неуверенно, дрожащими руками взял чашу с вином и посмотрел вглубь, будто боялся утонуть.

— Пей во славу Великого Рима! — грозно провозгласил раввин.

Сомнений не осталось. Писец поднес чашу к губам. О, это чудо! Такого вкусного вина он никогда не пил. Тягучее, душистое, сладкое, дорогое, нектар счастья, эликсир удачи, зелье правдивости, снадобье умиротворенности… не допив и половины, писец уронил чащу и лишился чувств.

Сосредоточенный Шаул только этот и ждал. Он выплеснул содержимое своей чаши на каменный пол и вино растеклось замысловатой пятерней.

— Прости, Ахим, — улыбнулся абсолютно трезвый Шаул. — Ты мне сегодня не нужен. Ну, хоть поспишь подольше.

Несколько лет работы в охране Храма не прошли для Шаула даром. Он знал настойки, которые могли развязать язык, нагнать страх, заставить заниматься сексом с кем угодно и просто отравить. Но убивать безобидного, к тому же верного раба в планы тарсянина не входило.

Раввин взял мирно спящего писца на руки, точно ребенка, и отнес в свою комнату отдыха. Вернувшись, он посмотрел в тот угол, где в холщовой сумке стояли папирусы. Одним движением Раввин вытряхнул их на стол. Допрос Мирьям из Вифлеема, Иосифа Арифматрейского, Филиппа, Мирьям из Мигдал-Эля… Все по списку, с которым Шаул не расставался. Раввин усмехнулся и, открыв кованый сундук в углу залы, достал оттуда охапку чистых папирусов.

— Будем переписывать набело…

— Рав Шаул! К тебе просятся двое иудеев!

В дверном проеме стоял римский стражник. «Луций, видимо, еще не протрезвел и доберется до службы только завтра. Что ж, тем лучше», — рассуждал про себя Шаул, разгребая под горящим очагом ворох углей. Это были остатки доказательств виновности христиан — то, что записывал слуга за говорившими сектантами во время допросов.

— Мужчина и женщина? — спросил раввин.

— Да, рав Шаул.

— Зови мужчину, — приказал Шаул.

— Как тебя зовут? — тарсянин продолжал сидеть у очага, не оборачиваясь. За его спиной, не смея сесть, стоял его случайный знакомец Шимон.

— Кто как. Родители назвали Шимоном, хотя Иешуа звал Кифой[30]. — Наверное, за мое жестокосердие[31], потому что до меня долго доходит. Но если уж я что усвоил, то знаю это твердо. Поэтому я предпочитаю, чтобы меня называли Петр[32].

— Ты слишком много говоришь. Для камня это неестественно, — подцепил Шимона-Петра Шаул.

— Я из Вифсаиды, у нас все много говорят, — несло Шимона то ли от страха, то ли от бесстрашия. — И я много говорю, и моя жена много говорит, и…

— …Петр, — перебил его Шаул и сделал многозначительную паузу. — Рыбак Петр, ты понимаешь, к кому ты попал?

— Да… — ответил мужчина и, опустив голову, сник.

— Нет. Ты еще ничего не понимаешь…

Петр вдруг понял, что этот вечер может быть для него последним. Он просто не мог поверить, что человек, который сегодня спас его от смерти, теперь пригласил, чтобы судить и казнить его. Хотя торжественная казнь для устрашения непокорных была обычным делом в Иудее. Но сейчас Шаул смотрел на него странным взглядом. Невозможно было понять, что у этого человека на душе. Конечно, беспощадный раввин, слухи о котором разнеслись по всей Иудее, был коварен и непредсказуем. И разговаривать с таким человеком нужно было осторожно. А не то…

— Хочешь, убей меня прямо здесь, и не терзай! — вдруг выпалил Петр. Он решил идти напролом. — Или отправь на ваш проклятый суд и распните меня, как вы распяли моего учителя и друга Иешуа! Ради него и его слова я приму любую смерть как должное. Да… да… да!

— Разве умереть, не оставив после себя ничего, это умно? — вдумчиво спросил Шаул. — Ты ведь успел немногое, я так понимаю…

Эти слова заставили Петра замолчать и подумать.

— Вот… правильно, — продолжил Шаул после непродолжительного молчания. — Вера верой, а благоразумие никто не отменял. К тому же Петром тебя назвали не за жестокосердие, а за непоколебимость. На этом камне Иешуа и собирался строить свою веру.

— Откуда ты… знаешь?.. — поразился рыбак.

— Потом. У нас мало времени. Слушай меня внимательно и запоминай. Завтра по указу царя Иудейского в Иерусалиме начинается облава на секту христиан. На всех, кто не успел уйти в Дамаск. Сообщи своим, уходите.

— К-куда? — заикаясь, спросил испуганный Петр.

— В горы, в пустыню, в море. Куда угодно. Если хотите жить. Будут хватать всех, кто проповедует, и кто слушает проповеди, и кого сочтут подозрительным… Сами тоже уходите.

— Но как же я уйду? Я еще не продал рыбу…

— Ты и вправду тупой! — рассердился Шаул. — Бери свою бабу и уходи, пока цел. Или у вас секта самоубийц?

— Я не боюсь смерти! — гордо заявил Петр.

— А кто будет учить? Пойми ты, камень, что они уничтожат и вас, и детей ваших, и всех, кто что-либо слышал и знает о вас.

— А ты?

— …А я тебе говорю: уходи! — уклончиво ответил Шаул.

— Зачем ты помогаешь нам? — Петр внимательно смотрел на Шаула.

— Пока не знаю, — честно ответил Шаул. — Может быть, как и вы: сошел с ума. Значит, не жди, когда я опять стану нормальным, и беги!

Чтобы подтвердить свое красноречие, Шаул взялся за рукоять своего коротко меча.

— Я не верю тебе, Шаул из Тарса! — в нерешительности сказал Петр.

— А мне не нужно верить, я не Господь! Марш отсюда! Ну!

Петр, беспрестанно оглядываясь, быстро вышел из комнаты.

От Иерусалима до Дамаска было не более ста пятидесяти поприщ[33]. Это около четырех дней пути на лошадях. Шаул еще не знал, что он будет делать в Дамаске, но чувствовал, что прежним в Иерусалим он уже не вернется…