Изо рта каменного лика Медузы горгоны щедро лилась вода. Иерусалим — этот оазис жизни под раскаленным солнцем Иудейских гор — вдоволь снабжался живительной влагой по хитроумной системе акведуков и водопроводов. Луций и Шаул принимали ванну после конной прогулки к склепу Иосифа Арифматрейского и обратно. Они нежились под перламутровыми струями драгоценнейшей жидкости, которая многим из простых смертных была доступна только за деньги, — чистейшей водицы, что мальчики-рабы лили им на головы из кувшинов. Под самым потолком купальни зияло почти идеально круглое окно, из которого на мужчин струился яркий дневной свет.

— …Моя сила в упорстве, Луций, — откровенничал с начальником стражи Шаул. — Если передо мной есть цель, я никогда не сдаюсь.

— Превосходно! Глупо, но превосходно! — иезуитски хихикнул Луций. Что у него было за душой, было известно только ему одному. У себя дома он мог позволить себе такой тон даже с дознавателем Синедриона.

— Я все равно поеду в Дамаск, — настойчиво сказал раввин.

— Твоя воля, рав Шаул, — уже серьезно отозвался Луций.

После бани они предались трапезе под навесом во дворе у дома римлянина: сладкое вино с ледяной водой, инжир и пресные лепешки, крылышки фазана, но самое главное — печеная шея молодого барашка. Это вам не вяленая рыба какого-нибудь нищего проходимца. Изысканное кошерное блюдо было приготовлено специально для дорогого иудейского гостя, пока Шаул и Луций плескались в купальне.

Им прислуживала сестра Луция — скромная улыбчивая Юнона, голубоглазая и простоволосая. «Как галилеянка Мара, любимая женщина Иешуа», — заметил про себя Шаул. В голове опять отчетливо прозвучали слова прекрасной Мары, сказанные на допросе: «Пусти в свою душу любовь…» И опять в его сердце зажглась та искра, которая время от времени прожигала все его существо уже третьи сутки, еще со встречи с Мирьям, матерью Иешуа.

— Нравится? — поддел раввина Луций, заметив, как молодой иудей смотрит на Юнону.

Девушка при этом покраснела.

— Хороша невеста? А? — продолжал захмелевший стражник. — Наплоди с ней иудейчиков. Ха-ха-ха…

— Не заставляй меня это слушать! — недовольно фыркнула Юнона и, подхватив пустой винный кувшин, быстро вошла в дом.

Уже немолодой крепкий и толстый римский легионер был старше своей сестры лет на двадцать. Он клятвенно обещал покойным матери и отцу, что поднимет девушку на ноги и удачно выдаст замуж. Все естество непробиваемого и беспардонного вояки не позволяло ему выражаться культурнее. Он и так умудрился ни разу не выругаться, что было для него настоящим подвигом.

— Ты знаешь, что Шаул — римский гражданин? — спросил сестру Луций, когда она вышла к столу с очередным кувшином вина.

— Брось, Луций. Это не моя заслуга, — скромно заметил Шаул.

— Его папаша вынудил римских вельмож дать ему гражданство! — засмеялся пьяный начальник стражи. — Ха-ха-ха… Разве не так, Шаул? Ну, скажи!

— Он заплатил пятьсот драхм, — сознался иудей.

— Двухлетний заработок?! — поразилась Юнона.

— Для его отца это было не очень много, — икнув, сказал Луций. — Сущие пустяки… ки…

У Луция перехватило дыхание, и он, схватив чашу с вином, которую ему уже наполнила Юнона, принялся шумно пить, громко глотая. Шаул же, который не сильно налегал на дар лозы и оттого был гораздо трезвее хозяина дома, продолжал любоваться красавицей Юноной, которая готовила очередную смену блюд на столе. Девушка была прекрасна. Льняная туника с золотым поясом подчеркивала правильные формы ее тела. В широких проемах одежды угадывались остроконечные девичьи груди… Высокая и статная, Юнона была совершенно не похожа на своего тучного краснолицего брата.

— Никогда бы не подумал, что ты — сестра Луция.

— А я никогда бы не подумала, что вы — раввин, — засмеялась девушка.

Их глаза нашли друг друга, и девушка отвела взгляд, в очередной раз залившись румянцем. Крепкий, смуглый тридцатилетний иудей мог бы вскружить голову любой девушке Иерусалима.

— Ну, что ты?! — влез в разговор Луций, обращаясь к сестре. — Он не только раввин, но и настоящий торговец! Вот послушай! Ты знаешь, что в Храме все время забивают ягнят?..

— Да, — удивилась Юнона. — Для жертвоприношений, но при чем тут?..

— …Подожди, — продолжал легионер. — Не перебивай старших. Так вот! Только на Пасху, за один день, забивают двадцать тысяч ягнят! Шкуры идут на палатки! Для римских солдат, для храмовой стражи, для армии Ирода. И всем заправляет палаточник Шаул! Вот!

Раввин при этом лишь скромно улыбнулся.

— Шить палатки я научился еще в мастерской отца…

Шаул сам не понимал, для чего он все это рассказывает, но продолжил:

— Потом это умение помогло мне зарабатывать средства на пропитание собственным трудом… Потом я стал воином, потом раввином… Но шкуры все равно не забыл.

— Так это же замечательно! — воскликнула девушка.

— Видишь, — обратился уже к Шаулу начальник римской стражи. — Девушкам по вкусу дельцы, а не скромные раввины.

— Откуда ты знаешь, что по вкусу девушкам? — заявила Юнона и подлила гостю вина.

— Это еще не все, — не унимался Луций. — Шаул сделал так, что первосвященник назначил его Главным дознавателем, а эта должность даже выше, чем начальник храмовой стражи.

— Луций… — попытался пресечь пьяную речь раввин.

— И теперь он разъезжает по Иерусалиму с римским мечом, а за ним следует повсюду отряд потных римских солдат! — с этими словами Луций расхохотался и указал на себя.

Еще через несколько минут Луций уже клевал носом, беспрестанно что-то бормоча.

— Так, кажется, ему пора отдыхать, — заметил Шаул.

— Не сметь трогать начальника стражи Храма!.. Начальника Храма стражи!.. Начальника! — пьяно взревел Луций на рабов, которые пришли, чтобы отнести его в комнату для отдыха. Видимо, им это было не впервой. Римлянин уже не видел перед собой никого и ничего.

— Ты не понимаешь, Юнона! Он богат! Он сказочно богат!.. — кричал Луций уже где-то за пределами комнаты с застольем. А римская красавица и молодой иудейский раввин молча стояли, глядя друг другу в глаза. Грудь Шаула вздымалась, он дышал часто и прерывисто… Затем, не сказав ни слова, повернулся и поспешно вышел.

* * *

— Не шевелись, Агарь, — предупредил двадцатипятилетний бородач свою жену, выставив вперед руку и как бы останавливая ее. Полосатый халат мужчины моментально взмок от ужаса, и по спине потекли неприятные струи пота.

Его жена в сером льняном хитоне стояла вытянувшись, как струна, в руках грабителя, который левой рукой зажимал ей рот, а правой держал огромный обоюдоострый кинжал у тоненькой шеи. Разбойник вжался спиной в стену в узком темном переулке, и молодая женщина практически лежала на нем. Полуживая от испуга горожанка, не видя напавшего на нее бандита, лишь чувствовала губами и носом его грязные вонючие пальцы. Приступ тошноты подступал к горлу.

Муж Агарь сам был в точно таком же положении: он стоял спиной к еще одному разбойнику, державшему остро наточенный клинок у его горла. Третий грабитель копошился в корзине с пожитками молодой семьи.

— Не шевелись, не шевелись, Агарь, нет!

— Шимон! — наконец превозмогая сухость в горле, воскликнула молодая женщина.

Ей все не верилось, что это действительно происходило с ними. Двое суток они добирались из Вифсаиды в Иерусалим — голодные и разбитые усталостью… и теперь их грабят средь бела дня в темном проулке между главными улицами!

— А ну, стоять! — вдруг услышал незнакомый голос грабитель, который копошился в корзинах, навьюченных на пару маленьких осликов. Негодяй на мгновенье замер и повернул голову туда, откуда услышал окрик. На выходе из проулка он увидел высокого мужчину в одежде простолюдина.

— Стоять, я сказал! — повторил он.

Бандит усмехнулся и продолжил свое черное дело.

Шаул — а это был именно он — совсем забыл, что утром, выезжая в склеп Иосифа Арифматрейского, он специально оделся попроще, чтобы не привлекать к себе внимания ненужных глаз. Поэтому его непримечательная туника не произвела на трущобных бандитов должного впечатления. Более того, разбойник, державший кинжал у горла Агарь, оттолкнул молодую женщину и кинулся на раввина. Налетчика не остановило даже то, что в руках у «простолюдина» появился короткий римский меч.

Замах ножа… и в ту же секунду Шаул вдруг почувствовал нежелание убивать. Такое с ним было впервые. Еще мгновение назад он был готов выпустить негодяю кишки, что для него, человека с богатейшим опытом поединков, было пустяком. А теперь… он даже не поднял свой меч, а просто ударил нападающего ногой в коленную чашечку. Нога преступника хрустнула, и он грохнулся на каменный тротуар улицы, подняв дикий крик.

В этот момент потрошитель корзинок понял, что дело добром для него не кончится и, бросив все и проскользнув мимо Шаула, пустился наутек по центральной улице Иерусалима.

Никем не удерживаемая молодая женщина замерла, как будто превратилась в жену Лота, оглянувшуюся на горящий Содом.

— Агарь, беги! — призвал Шимон, натыкаясь кадыком на кинжал третьего грабителя.

Агарь не пошевелилась. Она беззвучно плакала, запрокинув лицо.

Шаул спокойно прошел мимо корчившегося от боли разбойника и двинулся в сторону женщины.

— Беги, Агарь, беги, — громко настаивал Шимон.

Но что за беда! Агарь была из числа тех жен, которые никогда не послушают мужа в момент опасности, сделают все наоборот, все испортят и обвинят во всем самого мужа — если он, конечно, останется в живых.

За остолбеневшей женой и за осликами с корзинами Шимону было сложно рассмотреть, как там развиваются события. Лишь громкий крик одного из налетчиков давал понять, что происходит что-то страшное.

Шаул подошел к иудейке. Женщина, не понимая, что произошло, просто села на корточки и закрыла голову руками.

Раввин-воин усмехнулся сквозь сомкнутые губы и уже был готов наброситься на бандита, удерживающего мужчину. Он не заметил, как только что выведенный из строя налетчик добрался до ножа, который обронил во время падения, из последних сил подполз к неожиданному заступнику и ударил наотмашь. Обоюдоострое лезвие кинжала разрезало грубую кожаную сандалию раввина, но, к счастью, встряло точно между вторым и третьим пальцами, насквозь пробив подошву. Шаул брезгливо отшатнулся и легко ударил мстительного налетчика рукоятью меча по затылку, оглушив. Почему он не воткнул острие своего клинка ему в шею?.. «Не убивать!» — грозно скомандовал голос внутри. Раввин просто приставил меч к основанию черепа бандита, и тот, распластав руки в стороны, затих.

…Меченосец смотрел суровым взором прямо в глаза тому разбойнику, что еще удерживал Шимона, держа кинжал листообразной формы у горла жертвы. Сам же Шаул, играючи, удерживал второго преступника. Казалось, одно движение — и все…

— Убей его!!! — приказал Шимон мечнику.

Старый разбойник прижал его кадык кинжалом еще сильнее, а Шаул придавил мечом шею своего молодого пленника. Раздался стон.

— Натан, брат… — в ужасе пролепетал старый разбойник, державший Шимона.

— Убей его! — просипел Шимон, не обращая внимания на кинжал, разрезающий его кадык.

Шаул чуть приподнял свой меч, продолжая смотреть на немолодого налетчика.

— Жизнь за жизнь? — раввин начал медленно водить мечом по шее, целя в основание черепа молодого разбойника, играя на нервах старика.

Тот не выдержал, бросил кинжал и кинулся к молодому, упав на колени.

— Натан, брат…

Шимон со стоном вдыхал воздух, растирая кровь из царапины на шее.

— Забирай его и пошли вон отсюда, — спокойно произнес Шаул, отфутболив кинжал старого налетчика в сторону. — Ну-у-у?!

Повторного приказания разбойник ждать не стал и, подняв Натана и обвив его руку вокруг своей шеи, медленно повел прыгающего на одной ноге бандита восвояси.

Шаул вложил меч в ножны с характерным железным лязгом и подошел к Агарь, которую уже обнимал и тормошил Шимон.

— Ну, ну… Ну, что ты, милая?..

— Шимон, я так испугалась! — сдавленно ответила молодая женщина.

Посмотрев на Шаула, спасенный мужчина будто опомнился и бросился к своим корзинам, достав оттуда две большие рыбины.

— Вот! Это все, что у меня есть! Возьми! Я ловлю, солю и копчу рыбу, продаю на базаре.

Шаул развел руками, словно желая сказать: «Ну, зачем вы, я это вовсе не из-за вознаграждения».

— Прошу тебя! — воскликнул умоляющим тоном Шимон, вкладывая в руки Шаула по рыбине. — Ты спас нам жизнь!

Раввин улыбнулся и не стал отказывать этому простому трудовому иудею.

— …И прости меня, добрый человек! — вдруг попросил Шимон.

— Это за что? — удивился тарсянин.

— Я просил убить его! — кивнул рыбак в сторону ушедших налетчиков, будто они были еще здесь.

— Ну, так он же чуть не зарезал твою жену!

— Иешуа учит любить своих врагов! — ответил Шимон с достоинством, обнимая свою Агарь, которая все еще плакала.

— Иешуа? — застыл Шаул. — Я спас жизнь одного из его последователей?

— Иешуа — Мессия, — очнулась от ступора Агарь.

— Иешуа мертв, — то ли спрашивая, то ли провоцируя, сказал Шаул.

— Это неправда! — горячо заверил его Шимон.

— Это правда, мой доверчивый друг.

— Иешуа называл меня Кифа — я его первый ученик, а это моя жена — Агарь.

— А меня зовут Шаул из Тарса… и вы обязаны явиться ко мне на допрос перед закатом. В казармы римского гарнизона.

— Ша-а-а-аул? — протянули муж и жена одновременно.

Они конечно же были наслышаны о жестоком и бессердечном дознавателе Синедриона. Молва о нем ходила далеко за пределами Иерусалима. Встреча с Шаулом для христиан означала либо смерть, либо заточение, либо самое безобидное — пожизненное рабство. Агарь и Шимон онемели от ужаса.

— Ты… нас… казнишь? — наконец произнес, запинаясь, христианин, глядя снизу вверх на человека, которого еще минуту назад считал другом.

Шаул спокойно посмотрел на свою разорванную сандалию и покачал головой.

— …Сказано: «Ангелам своим заповедает сохранить тебя. И понесут на руках тебя, да не приткнешься о камень ногою своею…»

Затем он поднял глаза на испуганных Шимона и Агарь.

— Так?

— Так, — снова в один голос ответили молодые муж и жена.

Раввин, отложив рыбу, снял сандалии.

— Вечером жду.

И ушел, босиком и с двумя рыбинами в руках. Пораженные рыбак и его жена молча глядели вслед этому жестокому и коварному палачу христианского мира.

* * *

Шаул не мог избавиться от своего наваждения.

Обычно славившийся своим служебным рвением, он впервые не торопился на службу. Он шел босой по центру Иерусалима, с двумя рыбинами под мышками, и короткий меч, заткнутый за пояс, никак не соответствовал его одежде простолюдина. Но ему было не до этого. Раввину было хорошо, как в детстве, когда он с веселой ватагой ребятишек гонял к баням подглядывать за купальщицами и получал хворостиной от старой нерасторопной охранницы-иудейки. Когда ячменная лепешка была одна на всех, а кусок вареной баранины, стянутый из дома, ватаге сорванцов казался самым вкусным лакомством на земле.

Циничное отношение мелкого торговца, случайно выбившегося в люди, к тем, кто теперь ниже рангом, куда-то пропало. Что произошло? Он впервые сдерживал себя во время вакханалии у Луция. Его не интересовало вино. Затем он не захотел убивать грабителей, хотя мог расправиться с ними без особых трудностей. Он был всецело поглощен каким-то необъяснимым ощущением — внутренней теплотой, без злобы, без подозрений к каждому… как в детстве. Да, так оно и было в детстве.

«Всему виной этот проклятый черный камень, который ты взял в гробнице Иосифа. Надо его выбросить», — говорил новому Шаулу тот служака рав Шаул, от которого дрожал едва ли не весь Иерусалим. «Но как же хорошо!» — вздохнул Шаул. «Нет! Ты ведешь себя как простолюдин! Недостойно!» — убеждал его голос римского прислужника Шаула.

«Да, конечно! От камня нужно избавиться». Раввин подошел к сточной яме, открыл суму и вынул из нее этот загадочный обсидиан. Оглянувшись вокруг и зачем-то стараясь быть незамеченным, Шаул присел на корточки. В голове его путались мысли: «А если я и вправду говорил с ним? А если?..» Молодой раввин в нерешительности еще раз осмотрелся. Редкие прохожие, одиноко пробежавшая собака, старик у дома… «Брось… брось его!» — предательски шептал служака Шаул. Пальцы рук начали разжиматься, и камень уже готов был ухнуть в грязную жижу нечистот… как вдруг из-за угла вышла семья с двумя детьми — мальчиком и девочкой.

— Мирьям! Куда ты побежала? Нам в другую сторону, — позвала девочку мать.

«Мирьям?! — пронеслось в голове у Шаула. — Нет! Надо попробовать еще раз». И он быстро спрятал черный обсидиан обратно в суму.

«Черт бы тебя побрал! Дурак!» — разозлился вояка-Шаул.

«Сам дурак! — про себя ответил раввин. — Ну, да. Сам и дурак. А кто же? Уже стал разговаривать сам с собой».

— Старик, скажи, я похож на сумасшедшего? — вдруг спросил раввин нищего, сидящего у фонтана.

— Дай три драхмы, скажу.

— На! — три монеты звякнули по каменной мостовой прямо под носом у старого иудея.

— Не похож… а может, и похож. Не знаю. Не разглядел. Дай еще две драхмы, — протянул руку лукавый старик.

Шаул, ничего не ответив, подхватил свою суму и зашагал дальше.

— Кто такая Мирьям из Вифлеема?

Шаул лежал в комнате отдыха, заперев дверь и спрятавшись от посторонних глаз. Его голова покоилась на черной плинфе.

— Моя мать, — сразу же последовал ответ по-арамейски.

В римский лагерь он буквально прибежал, что для его статуса было, мягко говоря, странно. Его сначала даже не узнали и пытались остановить двое стражников у входа. Босой, в рубище, без сопровождения охраны. Еще вчера жестокий раввин разозлился бы и, выругавшись, треснул бы солдат лбами друг о друга. Но сегодня он просто молча посмотрел на них, дал себя узнать и так же молча проследовал в зал для допросов. Его цель была превыше всего: он хотел еще раз услышать голос из «камня мертвых». И он его услышал…

— Значит, я не ошибся, — выдохнул раввин.

— Ошибкой было бы остаться с ними… — опять ответил голос.

Шаул вскочил как ошпаренный. Он сел, глядя на камень, через который только что общался с Иешуа. Колдовство? Нет, он не верил в колдовство. Но почему его так тянуло продолжить этот разговор? Он опять прислонился головой к камню.

— …С кем остаться? — не теряя нити разговора, продолжил раввин.

— С теми, кто не желает добра народу Иудеи. С теми, кто погряз в фарисействе и считает Бога своей собственностью, живя лишь своими низменными инстинктами. С теми, кто имея уши — не слышит и имея глаза — не видит…[27]

— А я еще ничего не решил… С кем остаться, — вдруг взыграл характер Шаула.

— Ты решил, а иначе выбросил бы камень в канаву.

— И-и-и… — пораженный Шаул запнулся. — …Что мне теперь делать?

— Паси овец моих, — туманно ответил голос Иешуа.

Молодой раввин вдруг понял, что вся его жизнь может измениться в один момент: не будет богатства, славы, почета. Не будет благосклонности первосвященника и уважения элиты. Не будет для него ни Рима, ни Иудеи… Но здесь же раввин почувствовал, что все эти блага — сиюминутная мишура.

Настанет день, и не будет первосвященника, умрут могущественные повелители. От неурожая падет скот, будет голод. От чумы погибнет большая часть населения — и солдаты, и друзья, и враги. И вот человек уже один — маленький, слабый и никому не нужный… Как же стать сильным?

— …Только со мной, — ответил Иешуа на мысли Шаула.

— …Но я не смогу стать одним из вас, — неуверенно то ли спросил, то ли заключил растерянный Шаул.

— А ты не будь одним из нас. Будь самим собой, — ответил Иешуа.

Как просто и точно. Самим собой. Шаул опять вернулся мыслями в те времена, когда он любил мать и отца, не требуя взамен ничего, когда, не приемля ничего, кроме правды, он любил жизнь, какая она есть, и мечтал сделать так, чтобы она была еще лучше. Это ли не благо? Так было, пока он впервые не убил… Вспомнились слова Мирьям из Вифлеема: «Ты просто играешь роль, которая тебе выгодна. Ты возомнил себя жестоким…» Да, да. Именно так оно и было. Но не так просто отказаться от своих грехов. Не так просто поверить сразу, что все можно изменить.

— Ты… Бог? — Шаул ждал ответа от заветного камня.

— Я Сын Божий и Сын Человеческий… Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы каждый верующий в Него не погиб, но имел Жизнь Вечную.

— Хорошо! Тогда яви чудо! — не сдавался Шаул.

— Ты просишь меня о чуде?

— Да…

— …А разве не чудо, что красавица Юнона так похожа на Мирьям из Мигдал-Эля? Ведь впервые в жизни ты полюбил не плоть, а душу…

— Мара?.. — пораженный Шаул приподнялся с камня, не веря тому, что услышал, но тут же лег обратно. Это действительно было правдой. Голос не лгал.

— …А разве не чудо, — опять начал вещать таинственный камень, — что кинжал разбойника не коснулся тебя, когда ты защищал ученика моего Петра?

— Рыбак Шимон? — переспросил Шаул.

— …Я нарек его Петром[28]. Камень, на котором я начал строить веру. И ты спас его, не думая о том, кто он…

— Ты и это знаешь?.. — спросил Шаул и сразу же понял, что вопрос глуп. Ведь с ним разговаривал Сердцеведец[29].

— …А разве не чудо, — продолжал голос Иешуа, — что ты сейчас разговариваешь с камнем, а слышишь меня?

— Я…

Шаул не успел договорить. В дверь раздался настойчивый и громкий стук. Раввин подскочил и, спрятав плинфу в сумку, быстро открыл. На пороге стоял римлянин в полной боевой амуниции.

— Первосвященник Иосиф Каиафа требует тебя к себе, рав Шаул! — торжественно провозгласил страж.