Первосвященник был седобородым старцем лет пятидесяти. Его одежды отличались изысканностью и великолепием: риза голубого цвета по подолу была украшена разноцветными яблоками и золотыми позвонками. Сверху на ризу надет ефод — короткий халат до бедер, сотканный из крученого виссона и голубой, червленой и пурпурной шерсти и прошитый золотыми нитями. На груди находился судный наперсник — табличка, украшенная четырьмя рядами трех драгоценных камней, каждый по числу колен Израилевых. Голова первосвященника была покрыта кидаром[23], к которому было прикреплено то, что только через восемнадцать веков назовут кокардой — рельефная пластина из чистого золота со словами «Святыня Господня».

— Как идет расследование? — Иосиф Каиафа задал вопрос, едва выслушав слова приветствия от Шаула.

— …Вряд ли тело повезли в Назарет, так как это слишком далеко. Скорее всего, его перехоронили где-то здесь, в Иерусалиме, — доложил Шаул.

Он оделся, как подобает иудейскому священнику в подобных случаях — фартук-надроги, который надевался поверх туники, длинный льняной хитон и разнотканый пояс.

— И это все?! Ты приходишь в Храм, чтобы ничего не сказать мне? — сердито воскликнул первосвященник. — Ты допрашиваешь и отпускаешь преступников!

— Кто доложил, стража? — дерзко поинтересовался Шаул.

— Римляне в наши дела не лезут, какой-то тупица доложил. С кем ты общаешься из Синедриона?

Еще два дня назад Шаул с легкостью назвал бы имена Иосифа и Никодима, но сегодня, сам не зная почему, решил промолчать.

— Я хочу, чтобы их всех арестовали и, желательно, казнили! — потребовал Каиафа.

— Позволь разобраться, отче…

— …Естественно, — раздраженно продолжал первосвященник. — Пока не собрался весь Синедрион!

— Поздно, — усмехнулся Шаул, видя, как во дворе дома первосвященника один за другим появляются сыны Иудеи, относящиеся к колену Левия, название которого, как и тринадцать других, было написано на одежде Каиафы.

Они назывались левитами, их наряды были проще, но тоже состояли из ефода, хитона и специального пояса, которым они подпоясывались.

Услышав их шаги, первосвященник поспешил взять в руку отложенный было посох из миндального дерева.

— Что случилось, дети мои? — спросил у них Иосиф Каиафа.

— Отче, ученики Иешуа становятся все заметнее, — доложил один из прибывших левитов. — Они говорят, что распятый воскрес.

— И люди верят?

— Слабые верят, сильные хотят, — последовал ответ. — Надо объявить христиан государственными преступниками.

— Это бесполезно, — заявил первосвященник. — Государственными преступниками их могут объявить только римляне, у нас есть лишь права на самоуправление и суд по имуществу.

— Объяви! — настаивал левит.

— Без мертвого тела у нас есть потенциальный Мессия, — устало произнес Иосиф Каиафа. — Без сомнений, нельзя, чтобы Пилат увидел хаос, нужно найти останки.

С этими словами первосвященник подошел к Шаулу и ткнул ему указательным пальцем прямо в лицо:

— Ты будешь следить за каждым его учеником! Возьми людей, сколько нужно. Не спите! Не ешьте! Умрите! — яростно шипел Каиафа. — Но найдите останки этого чертового Иешуа!.. Или я гарантирую тебе ад!

— Слушаюсь, отче, — покорно ответил тарсянин.

Все тело Шаула дрожало. Никто из добропорядочных иудеев не осмелился бы перечить первосвященнику в эти минуты. Никто, кроме того, на чьи останки он только что объявил охоту.

* * *

— Ключ в учениках, — сказал Шаул начальнику римской стражи Луцию, широко шагая в утреннем свете прочь от дома первосвященника. — Через них найдем его…

Мешочек с сестерциями, глухо звякнув, упал к ногам, обутым в крепкие кожаные сандалии. Обладатель этих сандалий сидел на четырех мешках с зерном, позади него неслышно возник Луций. Никодим взглянул на кошель, затем недоуменно и с плохо скрываемым страхом посмотрел на Шаула.

— Это тебе за помощь, — пояснил дознаватель. — Будет больше, если поможешь еще… Ученики Назарянина… Сколько их. Имена. Планы. Запасы оружия. Где собираются. Кто настоящий лидер. И где они прячут останки?

Никодим посмотрел, не наблюдает ли кто за ними, и медленно поднял мошну.

— Мы торопимся, — предупредил его Шаул и направился прочь. К нему присоединился Луций.

— Их двенадцать, — отчетливо произнес им в спину Никодим.

Чтобы его лучше услышали, фарисею пришлось встать. Обладатели гранатовых плащей обернулись. Шаул через левое плечо, а Луций через правое. Они так решительно вернулись к фарисею, что тот отступил на шаг.

— Их же осталось одиннадцать? — недоверчиво спросил Шаул. — Йехуда из Кариота удавился.

— Они приняли к себе еще одного, мытаря[24] Левия Матфея, — торопливо пояснил Никодим.

— Где остальные? — спросил Шаул, впившись глазами в Никодима.

— Они прячутся.

— Где?

— Я не знаю.

— Скажешь нам имена?

— Только еще одно, — пообещал фарисей и поднял указательный палец…

* * *

Отряд легковооруженных римских легионеров бежал по узкой иерусалимской улочке. Шаул по своему обыкновению шел вслед за солдатами быстро и уверенно. Наваждение ночи слетело с него, и он опять стал прежним иудеем, ставшим под знамена Рима, — жестоким, необузданным, убежденным палачом своего народа.

Попавшийся на пути иудейский мальчик заметался было, увидев грозный отряд, но напрасно: римляне свернули налево и вышибли ногами двустворчатые двери. Их встретили восемь пар испуганных глаз — два ребенка, две женщины и четверо молодых мужчин. Они завтракали.

Римские солдаты подперли спинами двери, держа наготове короткие мечи-гладиусы. В дверной проем зашел Шаул.

— Кто Филипп из Вифсаиды? — раввин строго осмотрел присутствующих.

— Я, — робея, ответил вставший мужчина в горчичном хитоне.

— Взять его, — коротко скомандовал Шаул и уступил проход Луцию.

* * *

В комнате для дознания Шаул, опять усевшись на краешек тяжелого стола, спросил Филиппа, не смевшего сесть без разрешения:

— Почему ты примкнул к ученикам Иешуа?

— Он сам позвал меня, когда принимал водное крещение у своего троюродного брата Йонахана. Сказал: «Иди за мной!»

— И ты, как послушный баран, поплелся за ним… — рассмеялся Шаул. — Чем же он заманил тебя?

— Иешуа называл себя посланником, который исполняет волю Отца. И он исполнял, исцеляя прокаженных, изгоняя бесов из одержимых и… поднимая из мертвых.

— Что-о-о? — не сдержал смеха Шаул и посмотрел на Луция. — Ты слышал это?

Луций тоже рассмеялся, тихонько захихикал и писец в своем уголке.

— Я говорю то, что видел. Я видел, как поднялся из могилы праведник Лагар… Он и сейчас живет и радует своих домашних.

— …Прекрати нести бред! — грубо оборвал Филиппа Шаул. — Он кто, твой Иешуа? Бог?

— Я видел его, рав Шаул, — продолжал Филипп. — Я шел рядом с ним после Воскрешения. Он говорил со мной. Это невероятно, но это так! Иудеи говорят: «Господь Бог». Вы имеете в виду, что тот, кто сейчас правит этим миром, является и создателем этого мира. Так вот, говорю тебе: как Господь — это Бог, так Иешуа — это Христос[25]!

Оторопевший Луций перевел взгляд со стоящего грека на сидевшего на столе раввина.

— Прекрати, безумец, — миролюбиво попросил раввин. — Ты и так уже наговорил себе на казнь. Не делай так, чтобы она была еще более жестокой, чем ты заслуживаешь…

Филипп молчал, выказывая этим скорее смирение, чем страх.

— Приведи его. Сейчас, — предложил намеренно равнодушным голосом Шаул. — Покажи тело. Он же не сбросил изношенную шкуру, как змея?

— Бог не приходит по требованию, — очень серьезно ответил Филипп.

— Что значит это Воскрешение? — помолчав, спросил Шаул, убедившись, что писец все успевает записывать.

Филипп тоже посмотрел на писца, склоненного над папирусом, на Луция, держащего себя правой рукой за левый локоть, на Шаула, склонившегося над своим правым бедром, закинутым на стол:

— Вечная жизнь! Для каждого… — Филипп протянул к Шаулу ладони, будто предлагал что-то невидимое. — Каждого, кто верит.

— Сколько вас? — сухо спросил Шаул.

— Сейчас нас мало, — признался Филипп. — Но наше оружие — любовь. И это… это меняет все!

— Каковы ваши намерения?

— Почему ты боишься Его? Империя Ему не нужна. «Отдайте кесарю кесарево» — вот чему он нас учил.

— А если я велю распять тебя?

— Я приму это с радостью, — Филипп раскинул руки и опустился перед Шаулом на колени. — Бей!

— Бей? Ха-ха-ха, — раввин зашелся громким хохотом. — Глупец! Ты не знаешь, что такое распятие.

Шаул взял со своего стола тяжелый четырехгранный гвоздь и бросил его к коленям Филиппа. — Возьми!

— Что это? — удивленно спросил проповедник.

— Представь, что это железо проходит сквозь твои руки. И такой же гвоздь проходит через твои ноги. Его вбивают в пяточную кость. Можешь представить?

Филипп оторопело смотрел на большой кованый гвоздь.

— Вот что ты пропустил, когда сбежал с места казни, — продолжил раввин. — Гвозди пробивают кости…

Шаул встал со стола и подошел к правому плечу коленопреклоненного Филиппа:

— И тебе решать, что хуже. Боль здесь, — Шаул взял Филиппа за правую руку и нажал ногтем на запястье. — Или здесь, — с этими словами раввин сильно пнул грека по щиколотке. Тот вскрикнул и упал на вытянутые руки.

— Ты понимаешь, что тебя мучает вес собственного тела, а потом ты просто не можешь дышать, — сладко продолжал Шаул, погладывая на Луция, который за свою службу распял не один десяток преступников. — Ты осознаешь, что больше никогда не сможешь легко дышать, потому что каждый вздох дается тебе с огромным трудом.

Раввин снова сел на стол.

— Иешуа повезло, он висел всего несколько часов. Обычно люди висят сутками. Тяжело убивать, когда знаешь, что жертва чувствует все до конца, даже когда пика протыкает легкое и достигает сердца. Наверное, много костей ломается, когда трупы снимают с креста. Иногда их снимают прямо с такими гвоздями в костях…

— Хватит! — выдохнул Филипп, склонив голову. — Хватит!

— Что сейчас с его телом? — спросил Шаул, поставив правую ногу на треугольный табурет. — Выглядит, наверное, ужасно? Спрашиваю в последний раз. Где. Другие. Ученики? Это последний вопрос. Скажи и можешь идти.

Филипп поднял голову. Он больше не улыбался.

— Сказать тебе? — переспросил книжник.

— Даю слово, что отпущу. Где они?

Филипп поднялся с колен, подошел к раввину Шаулу так, словно не хотел, чтобы легионер Луций услышал ответ:

— Они… Они повсюду! — произнес Филипп пониженным голосом и засмеялся.

* * *

Шаул спокойно смотрел, как выходит из римского двора Филипп, довольный тем, что его отпустили и даже не били. Раввин посмотрел на стоящего в тени колонны Никодима и приказал:

— А ты отведешь нас в фамильный склеп Иосифа Арифматрейского.

…Они спешились на тропе и оставили лошадей легионерам. Шаул, Луций и Никодим пешком поднялись к старинному склепу, укрытому в тени лавровых деревьев и олив. Вход в склеп преграждал огромный каменный диск. Трое мужчин с трудом откатили его в сторону по специальному желобу.

Раввин зашел в пустой склеп, дал глазам привыкнуть к полумраку и огляделся. Здесь могли поместиться три, максимум четыре человека. В высеченных в скале нишах было несколько костниц или урн-оссуариев для хранения праха усопших.

Шаул позвал Никодима и спросил:

— Где лежало тело?

— Вот здесь, рав Шаул, — указал Никодим, проведя указательным пальцем невидимую линию. — Вот его подголовный камень.

Торсянин шагнул в сторону, чтобы свет от входа упал на каменное погребальное ложе высотой от пола до колена. Тело по иудейскому обычаю лежало ногами на восток (то есть ко входу), головой на запад. Там, где была голова Иешуа, лежал правильной формы кусок черного вулканического стекла размером с плоский кирпич-плинфу. Больше никаких следов не было.

— Сейчас мы проверим, воскрес он или не воскрес. Я лягу на место покойного Иешуа, а ты, Никодим, сходи за Луцием и попытайтесь вдвоем вынести меня из склепа, — распорядился раввин.

Никодим исчез в дверном проеме. Шаул лег на ложе, коснувшись головой плинфы из черного обсидиана.

Черный обсидиан, по египетским поверьям, которые евреи вынесли из египетского плена, помогал покойнику добраться до Царства мертвых. Камень был дорогой, зачастую покойнику клали лишь небольшой обломок черного обсидиана. Иосиф Арифматрейский оказал почесть «царю Иудейскому»: «камень мертвых» размером с плинфу — это поистине царский подарок усопшему.

«Куда же ты делся?» — подумал Шаул по-арамейски, ведь это был его родной язык.

— Не ищи меня среди мертвых, но ищи меня среди живых, — вдруг прозвучало у него в голове тоже по-арамейски.

Голос был чужим. То есть Шаул, конечно, как и все люди, разговаривал сам с собой, но здесь голос, ответивший ему, не был голосом Шаула из Тарса.

— Что это?!

Кровь ударила в виски, бешено заколотилось сердце. В один момент перед молодым раввином пронеслись все события и допросы трех предыдущих дней: ясновидение Мирьям и прорицание Мары, преданность своей вере Иосифа и предательство Никодима, тупая бессильная злость и угрозы первосвященника Каиафы. Неужели истина была так близка?

— Как тебя зовут? — спросил вслух по-гречески тарсянин.

— Иешуа, сын Иосифа из Назарета, — раздалось в голове.

— Луций! — ответил на прозвучавший вопрос вошедший в склеп римлянин.

— Погоди, Луций, — отозвался Шаул. — Я еще полежу здесь, подумаю.

— Крикнешь, когда надо будет, — отозвался бесстрастный стражник и вышел из гробницы. Но раввин его не слышал. Он был всецело поглощен откровением, которое ему открылось.

— Ты и вправду иудейский царь? — спросил по-арамейски Шаул, не произнося ни звука.

— Ты спрашиваешь меня, потому что остальные считают меня таковым? — последовал беззвучный ответ.

— Ты царь? — еще раз спросил мысленно Шаул, не поддаваясь на уловку.

— Мое царство не в этом мире. Если я земной царь, неужели ты думаешь, что мои ученики выдали бы меня? — ответил голос.

— Значит, ты действительно царь? — подумал Шаул.

— Я был рожден, чтобы принести правду в мир, — последовал ответ. — Все, кто слышат правду, слышат мой голос.

— Правда… что есть правда? — спросил Шаул на латыни, раздосадованный уклончивостью ответов голоса, назвавшегося «Иешуа из Назарета».

Он приподнялся на локте и не услышал ответа. «Ага, — смекнул молодой раввин. — Я слышу голос в своей голове только тогда, когда она покоится на “камне мертвых”».

Он перевернулся на живот и приложил к обсидиану лоб. «Это правда, что ты исцелил слепого… и воскресил мертвого?»

Молчание.

Шаул поднялся, переложил «камень мертвых» с ложа на пол склепа и опять лег затылком на вулканическое стекло.

— Это твое рождение было предсказано в Писании? Ты сотворишь для меня маленькое чудо? — спросил Шаул на латыни.

— Ego non satis intelligo[26], — раздалось в его голове.

— Что есть правда, Иешуа? — снова перешел на мысли по-арамейски Шаул. — Ты слышишь ее, узнаешь, когда ее произносят?

— Да, узнаю.

— Как? Ты можешь мне объяснить?

— Если ты сам не слышишь правды, никто не сможет тебе объяснить…

Никодим и Луций так и не дождались, когда Шаул их позовет. Он сам вышел из склепа с черным камнем в руке.

— Рав Шаул, — обратился к нему начальник римской стражи, но тарсянин не слышал его, что-то бубня себе под нос.

— Рав Шаул! — громко повторил начальник стражи.

— Да, — наконец откликнулся раввин, пряча обсидиан в свою походную сумку.

— Пришло донесение, что христиане покинули Иерусалим и направились в Дамаск. Бегут, негодяи! — отрапортовал Луций.

— Значит, мы отправимся в погоню! — воодушевленно произнес Шаул. Глаза его сверкали, обуреваемые новыми мыслями и желаниями.

— Но у меня нет разрешения покидать территорию гарнизона! — возразил римлянин.

— Тогда я поеду к христианам… в погоню за христианами один. Мне есть о чем с ними поговорить, — твердо сказал раввин.