Три часа спустя Ева наконец добралась до кровати. Полог она задергивать не стала: крепко спавшему Даниелю нужно было больше воздуха. Одежду свою он бросил прямо на пол, запил водой обезболивающее, которое она дала ему, повалился на спину и мгновенно заснул. С тех пор он даже не шелохнулся. Ева поставила ему на прикроватный столик стакан воды — наверняка, когда он проснется, его будет мучить жажда.

Глядя на Даниеля, она снова искренне посочувствовала ему. Она понимала, что его выбила из колеи не новость о сексуальной ориентации Пиеты, а то, что он так долго обманывал всех. Его можно было бы понять, будь Пеллегрини старомодными и консервативными. Но это было не так. Среди друзей и приятелей Даниеля были геи: один их них присоединился к ним памятным вечером в клубе «Жиру», и они с Даниелем непринужденно болтали о его свадебных планах. Франческа, звонившая час назад и узнавшая, что Даниель напился до беспамятства из‑за скандальных новостей, тоже была расстроена в первую очередь тем, что Пиета не нашел возможным довериться ей.

Погладив Даниеля по щетинистой щеке, Ева закрыла глаза, и ее захлестнула волна чувств к мужу. Как же она ошибалась в нем, когда сочла бездушным, самовлюбленным эгоистом! А он оказался самоотверженным и порядочным человеком. Он не нарушил ни одного обещания, которые дал ей. И тут ее словно молнией ударило. Она ведь тоже пообещала — пообещала никогда не влюбляться в него. Хотя и сделала это, ослепленная гневом. Тогда она ненавидела его. Ненавидела в нем буквально все. Но теперь вынуждена признать, что все изменилось. Он открыл в ней то, что она прятала глубоко в себе всю свою жизнь: ее чувственность, которая жаждала удовольствия и теперь вся сконцентрировалась на нем одном.

Ева напомнила себе, что испытывать нежность к мужчине, с которым занимаешься умопомрачительным сексом, вовсе не значит любить его. Даниель выбрал ее, потому что она умеет контролировать свои эмоции и никогда не теряет голову, так что настало время пустить свои способности в ход и взглянуть на ситуацию с логической точки зрения, а романтику выбросить из головы.

Музыка замолчала. Даниель аккуратно снял с проигрывателя пластинку, убрал в бумажный конверт. Двенадцать виниловых дисков — главный рождественский подарок Евы. Выбирала она его точно от души. Как‑то в разговоре с ней он заметил, что лучше всего музыка звучит на виниловых пластинках, она запомнила это, раздобыла и положила для него под елку все его любимые альбомы. По сравнению с этим спортивный автомобиль, который он подарил ей, — сущий пустяк.

Странно, как такие простые вещи могут заставить человека чувствовать себя так ужасно… Все рождественские планы и приготовления Евы к празднику пошли насмарку. Даниелю хотелось, чтобы она хотя бы пожаловалась, но она со свойственным ей спокойствием проявила такое сочувствие и понимание, что ему стало еще хуже.

Мать все время провела у себя в спальне, заливаясь слезами. Потеряв в один год любимого мужа и старшего сына, она сильно переживала, но заставила себя собраться и взбодриться, как и положено истинной Пеллегрини. Но, узнав, что ее старший сын скрывал от нее свою гомосексуальную ориентацию, она совершенно расклеилась. То, что он не доверился ей, больно ранило ее.

В разговоре с ним Ева высказала предположение, что Ванесса наконец осознала полностью смерть Пиеты. Ведь впервые после его гибели ей — да и всем им — так хотелось поговорить с ним, но это было невозможно… На это Даниель сердито возразил, что она не понимает, о чем говорит.

После своего тяжелого пробуждения утром накануне Рождества он был раздражен. С похмелья во рту было сухо, как в пустыне Гоби. Увидев стакан воды на прикроватном столике, он решил, что это мираж, но нет — стакан был настоящим. Ева предусмотрительно поставила его туда. Конечно, Ева, а кто же еще?

Он начал судорожно вспоминать детали своего пьяного дебоша. Напился он изрядно. Алкоголь, конечно, развязал ему язык, и он наговорил Еве того, в чем не мог признаться даже себе самому. И от этого на душе стало еще хуже. Мало того: он мог бы поклясться, что она назвала его «любовь моя»…

Дверь его кабинета открылась. На пороге стояла женщина, о которой он только что думал.

— Могу я с тобой поговорить? — негромко спросила она.

Близость, установившаяся было между ними за три недели брака, испарилась без следа. Они были вежливы друг с другом, и только. Даниель не мог бы сказать, кто из них решил, что они слишком сблизились, и надо сделать шаг назад, чтобы не нарушать обоюдных договоренностей. В любом случае их отчуждение было очень даже кстати.

— Конечно. Входи.

Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Внимательно посмотрев на Даниеля, сообщила:

— Мне звонила твоя сестра.

Он пожал плечами. Ева и Франческа подружились. Насколько ему известно, они теперь частенько созваниваются.

— Она сказала, что ты отказываешься ехать на открытие больницы.

Он гневно заиграл желваками.

— Сестра знает мое отношение к этому.

Ева и сама знала, хотя он перестал обсуждать с ней любые мало‑мальски важные вещи. Накануне Рождества он проснулся совсем другим человеком. Отстраненным. Чужим. Никаких легкомысленных улыбок, шуток и намеков. Даниель ушел с головой в работу и целые дни проводил в обществе адвокатов, занимавшихся его наследством. Как‑то вечером он поставил ее перед фактом, что идет на ужин, и не пригласил составить ему компанию. Гордость не позволила Еве спросить, куда и с кем он идет, да еще заставила ее лечь спать до того, как он вернулся в замок далеко за полночь.

Единственное, чем они занимались вместе, — был секс. Но и он стал другим. Лишь когда они вдруг просыпались посреди ночи в объятиях друг друга, барьеры, которые они негласно воздвигли между собой, рушились, и они самозабвенно предавались любви.

Похоже, Даниель решил отдалиться от нее… При этой мысли Еве переставало хватать воздуха, сердце сжималось. Ненамного легче становилось ей, когда она напоминала себе, что брак их основан на взаимной выгоде, а не на чувствах. Инстинкт говорил ей, что любовницы у Даниеля нет, но она понимала, что это ненадолго. Он по натуре охотник. Преследователь. Она стала его добычей. Он поймал ее. И рано или поздно он выберет себе новую цель.

От ощущения неизбежности подобного развития событий у Евы скрутило живот.

— Я понимаю, почему ты не хочешь ехать, — аккуратно подбирая слова, сказала она. — Но ты должен.

Даниель сердито прищурился.

— Я никому ничего не должен.

— В этом случае должен. Ты же не хочешь, чтобы весь мир подумал, что тебе стыдно за нетрадиционную сексуальную ориентацию твоего брата?

— Это здесь вовсе ни при чем, — процедил он сквозь зубы, стискивая кулаки.

— Я знаю, однако выглядеть это будет именно так.

— Мне. Плевать. Как. Это. Выглядит.

— Ты нужен своей семье, — собрав волю в кулак, настаивала Ева. — Ты нужен матери. Ей придется сохранять лицо перед мировой прессой, и ей необходима будет твоя поддержка.

— Прежде ей моя поддержка не требовалась, — упрямо возразил он.

— Откуда ты знаешь? Ты ее спрашивал?

— О чем?

— Хоть раз ты спросил ее, нужна ли ей твоя поддержка? Или ты всегда рассчитывал, что в случае необходимости рядом с ней будет твой брат или сестра, поэтому в твоем участии нужды нет? Если так, то ты ошибался.

— Ты ничего об этом не знаешь!

— Я знаю, что она тебя любит и ты нужен ей. Ты в курсе, Наташа и Маттео приедут?

— Они не посмеют.

Ева сделала глубокий вдох.

— Они любят друг друга. Они не встречались за спиной Пиеты, хотя их можно было бы понять и простить. Твоя мать отчаянно пытается загладить вину перед ними. Она хочет вернуть свою семью. Она любит всех вас. И хочет почтить память Пиеты, присутствуя на открытии больницы, но ей надо, чтобы ты был рядом.

— Если так, почему она сама не скажет мне об этом?

— Потому что ты отказываешься говорить об этом. Даниель… Твой брат заслуживает этот мемориал. Какие бы ошибки он ни совершил, они не отменяют все то хорошее, что он сделал. Если его вдова может публично простить его, то и ты тоже сможешь.

В душе Даниеля шла отчаянная борьба. Он сидел, обхватив голову руками и закрыв глаза. Ева подошла к нему и нежно положила руку на плечо. В горле ее пересохло, на глаза навернулись слезы.

— В тот день, когда ты напился, я сказала, что ты стоишь тысяч таких, как твой брат. Докажи, что я права. Будь настоящим, а не тем, кем я сочла тебя при нашей первой встрече.

В комнате надолго воцарилось молчание. А потом Даниель нарушил его холодным ответом, от которого по спине Евы прошла дрожь.

— Я не изменюсь, Ева. Что бы ты там ни думала обо мне, я никогда не стану другим.

Он мягко убрал ее ладонь со своего плеча.

— Извини. Мне нужно работать.

Собрав все свои душевные силы, чтобы скрыть, как ей тяжело, Ева с едва заметной улыбкой спросила:

— Так ты подумаешь насчет открытия?

Он резко кивнул и выдвинул ящик рабочего стола.

— Подумаю.

— Спасибо.

Что ж, наконец‑то ей удалось перемолвиться с Даниелем хотя бы парой слов — с тех пор как выяснилась неприятная правда о Пиете, они совсем перестали общаться.

Даниель сдержал свое обещание. Через два дня за завтраком он сообщил Еве, что решил посетить открытие больницы на Кабальерос.

И вот, спустя пять дней после того, как он принял это решение, они ехали к мемориалу Пиеты по узким улочкам в колонне автомобилей, сопровождаемой охраной. Еве казалось, что она не была на Кабальерос целую вечность, хотя после ее отъезда не прошло и двух месяцев. Наконец они пересекли парк и остановились у здания, построенного благодаря стараниям семьи Пеллегрини.

Огромное белоснежное сооружение, в котором безошибочно узнавалась больница, сочетало современные тенденции и лучшие традиции местной архитектуры. Возле него в кольце охраны стояли сотни людей, большинство представляли прессу. Чуть поодаль, окруженные телохранителями под предводительством Филиппа, сгруппировались сами Пеллегрини и еще около дюжины гостей. Здесь был и губернатор города со своими людьми. За кордоном же собрались тысячи обыкновенных горожан, чтобы стать свидетелями события, жизненно важного для их разоренной бедствиями страны — открытия больницы, места, где будут рождаться их дети, места, куда они смогут приезжать, чтобы излечиться от ран и недугов.

Даниель крепко держал Еву за руку, когда они присоединились к его, а теперь уже и ее, семье. Он обнял мать и сестру, потом повернулся к Маттео. Ева затаила дыхание. Ей показалось, то же самое сделали и остальные, ожидая, что будет дальше.

Маттео протянул Даниелю руку…

Когда они виделись в последний раз, между ними произошла драка, после чего Даниель заявился в лагерь беженцев, где Ева оказала ему первую помощь. И вот теперь, при вспышках фотокамер, Даниель, игнорируя протянутую руку, заключил Маттео в объятия. А потом, с чисто итальянским темпераментом, обнял и расцеловал Наташу.

Они стояли спиной к центральному входу под мемориальной доской с именем Пиеты. Перед ними возвышался небольшой подиум с микрофоном. Даниель шагнул вперед. Негромко прокашлялся, взглянул на Еву и заговорил по‑английски.

— Дамы и господа, благодарю вас всех за то, что вы пришли на открытие больницы, построенной благодаря моему брату Пиете, к несчастью, безвременно ушедшему от нас. Пиета был прекрасным человеком, который всегда стремился помогать другим, используя привилегии, полученные им по праву рождения. Уверен, все вы читали, что писали о нем в газетах в течение последних нескольких недель. И все это правда.

Толпа пришла в движение, люди зашептались. Никто не ожидал, что Даниель коснется столь болезненной темы.

— Да, он совершал ошибки. Он ведь был обычным человеком. Он лгал и изворачивался — такое часто случается, такое может произойти с любым из нас.

Люди снова притихли.

— И я, и вся наша семья — все мы хотели бы, чтобы у него хватило смелости признаться нам, что он гей. Но теперь ничего не изменишь. И, несмотря ни на что, мы любим его. Любим всей душой и не хотим, чтобы память о той огромной работе, которую он проделал, была омрачена открывшимися обстоятельствами. Ничто не должно умалять его заслуг. Ведь только благодаря его трудолюбию и стремлению делать мир лучше место, где мы сегодня собрались, не осталось пустошью. Эта больница — реакция Пиеты на страшный ураган, который разорил эту страну. И я уверен, если рай существует, его душа сейчас там, и он счастлив видеть, что труд его получил достойное завершение.

Даниель кивнул собравшимся, сошел с подиума, встал около Евы, взял ее за руку и крепко сжал.

— Великолепная речь, — с нескрываемой гордостью прошептала она.

На подиум поднялся губернатор, однако за громким биением собственного сердца Ева почти не слышала, что он говорил.

Только сейчас она осознала, как сильно ранило ее отчуждение Даниеля. И этот брак стал для нее совсем не тем, на что она подписалась. Она хотела, чтобы у них с Даниелем все было по‑настоящему. Хотела растить вместе с ним их детей. Хотела наблюдать, как с годами седеют его темные волосы, а на его лице появляются морщинки… Она хотела гордиться им всегда, как гордилась сейчас. Хотела, чтобы он всегда — вот так крепко — держал ее за руку…

— Ты в порядке?

Она заморгала, возвращаясь к реальности. Речи были произнесены. Даниель пристально смотрел на нее, вопросительно изогнув бровь. Ей хотелось улыбнуться, но мышцы лица не слушались ее.

— Я в порядке. Просто немного… ошеломлена.

Нет, не немного. Совершенно ошеломлена собственными чувствами, от которых ее охватил ужас.

Она боялась и раньше, много раз, но так сильно — никогда. Она сделала худшее из того, что могла сделать. Влюбилась в Даниеля. Ну как ее угораздило влюбиться в мужчину, который никогда не ответит ей взаимностью?

Однако хотя он ее и не любит, что‑то к ней он определенно чувствует. Это ясно читалось в его глазах. Но что?…

— Ты все еще хочешь побывать в лагере?

Она как‑то упомянула, что хотела бы навестить знакомых ребятишек в лагере, узнать, как у них дела. И Даниель предложил ей съездить туда после церемонии открытия, перед отлетом в Италию. А потом удивил, поинтересовавшись, не хочет ли она, чтобы он поехал с ней. Предположив, что ему приятнее будет провести время с семьей, она отказалась. Пеллегрини собирались слетать на Агуадиллу, а она присоединилась бы к ним после визита в лагерь. На том и порешили. Филипп выделил Еве троих своих людей. Она было рассмеялась — зачем ей, мол, телохранители? Но Даниель строго напомнил, что теперь она богатая женщина, муж которой — человек широко известный, и за нее можно потребовать большой выкуп, так что телохранители в лагере беженцев ей совсем не помешают.

Вспоминая, как он был настойчив, она спросила себя: возможно, Даниель совсем не равнодушен к ней? И теперь, когда тревоги позади, может быть, он даст волю своим чувствам? И они станут настоящей счастливой парой?

Поднявшись на цыпочки, Ева легонько поцеловала Даниеля в губы.

— Да, хочу. А ты побудь с семьей. Всего через несколько часов я снова буду рядом.

Он с тревогой посмотрел ей в глаза.

— Обещай, что будешь очень осторожна.

— Обещаю.

И он поцеловал ее. Поцеловал по‑настоящему, впервые после долгого перерыва, поцеловал так, что от радости она едва не расплакалась.

Ожидая машину, которая должна была отвезти ее в лагерь, Ева пообещала себе, что вечером поговорит с Даниелем начистоту. Вечером она откроет ему свое сердце, чтобы узнать, есть ли у них общее будущее.