— Что тебя так беспокоит?

Даниель обернулся и увидел Франческу.

— Ева все еще не приехала.

Он сидел в одном из баров отеля «Иден» за столиком недалеко от входа. Сестра устроилась рядом.

— Она же час назад написала, что задержится. Какие‑то проблемы в аэропорту, разве нет?

Он кивнул. Когда они планировали поездку с Кабальерос на Агуадиллу, то не учли, что журналисты массово станут покидать страну. Оно и понятно. Кому захочется задерживаться там дольше необходимого? Разве что самоотверженным людям вроде его жены, которая так и работала бы в лагере беженцев, если бы он не предложил ей выйти за него замуж, пообещав щедрое вознаграждение. Так что аэродром был переполнен ожидающими разрешения на взлет самолетами.

— Скоро она будет здесь.

— У ее телефона разряжен аккумулятор…

Если что‑то случится, она даже сообщить ему об этом не сможет. Надо было настоять на том, чтобы поехать в лагерь вместе с ней, невзирая ни на какие возражения!

— Ну и что? С ней же Себ и пара его ребят. Все будет в порядке. Так что успокойся. — Себ — правая рука Филиппа, бывший британский спецназовец.

Франческа указала на мать, оживленно беседовавшую с Наташей, у которой уже заметно округлился животик. Тетя Рэйчел болтала с Маттео, смотревшим на нее с трудноскрываемым замешательством: она так сильно жестикулировала, что воздух, казалось, пришел в движение.

— Я так рада, что наша семья воссоединилась. До сих пор чувствую себя виноватой в том, что так долго сторонилась их.

— Не стоит. Ты же не знала.

Она вздохнула:

— Не знала. Но должна была догадаться.

— О чем? Что Пиета был геем?

— Нет же, глупый. Что Маттео не прикоснулся бы к Наташе, не питай он к ней сильного чувства, и она не взглянула бы на него, если бы была женой Пиеты по‑настоящему.

— И что значит, по‑твоему, быть женой по‑настоящему?

— Когда ты любишь мужа, а он любит тебя. Как мы с Филиппом и вы с Евой.

— Мы с Евой вовсе не любим друг друга.

— Не притворяйся, Даниель. Я же вижу, как ты на нее смотришь. Не говори, что ничего не чувствуешь к ней.

Сердце его внезапно забухало о ребра.

— Мы хорошо ладим. И только. Мы четко придерживаемся наших договоренностей о браке. Он такой, какой есть, таким и останется.

— Ой, ну не надо. Все это чушь!

— Франческа…

Однако сестра проигнорировала предупреждение, прозвучавшее в его голосе.

— Ты в нее влюбился.

— Ты что, напилась? Любовь и романтика — сплошная глупость. И я и Ева прекрасно это знаем. Мы установили правила нашего брака и соблюдаем их.

— Правила устанавливают, чтобы их нарушать.

— Не в нашем случае. Я не люблю Еву и никогда не полюблю.

— Ну раз ты так говоришь, пусть будет так.

— Да, именно так.

— Мне сказать Филиппу, что ты считаешь его глупцом? Он романтик. И любит меня.

— Давай‑ка или сменим тему, или иди доставать кого‑нибудь другого.

— Я тебя достаю, значит?

— Да.

Франческа рассмеялась:

— Ладно, дурачок. Больше не буду.

Он тоже рассмеялся и с облегчением перевел дух. Нет, в Еву он определенно не влюблен, но вот с речью на открытии больницы без ее присутствия и молчаливой поддержки не справился бы точно…

Кто‑то легонько прикоснулся к его плечу. Даниель обернулся. Сзади стояла Ева. Не глядя ему в глаза, она слабо улыбнулась.

— Прости, я задержалась. В аэропорту такой хаос.

Он внимательно посмотрел на нее. Она была совершенно бледная, особенно на контрасте со своими ярко‑рыжими волосами и черным брючным костюмом.

— С тобой все нормально? Ты похожа на привидение. Себ и его парни приглядывали за тобой?

— Они были на высоте. Спасибо. Но у меня страшно болит голова. Ключ от номера у тебя? Не против, если я пойду лягу?

— Я пойду с тобой.

— Нет! — резко возразила она. Потом снова вяло улыбнулась и чуть мягче сказала: — Прости. Пожалуйста, останься со своей семьей. Мне просто надо поспать. И я приду в норму.

С нескрываемым разочарованием Даниель отдал ей ключ.

— Номер тот же, что был в прошлый раз.

— Тот, где ты предложил мне выйти за тебя замуж?

Он кивнул и снова пристально посмотрел на нее. Да, она действительно выглядела больной.

— Я скоро поднимусь к тебе.

— Хорошо. — И Ева ушла, даже не поцеловав его.

Даниель вошел в номер. У кровати с его стороны горела лампа. Ева спала, свернувшись калачиком под одеялом. Стараясь не шуметь, чтобы не потревожить ее, скользнул в постель…

Ева открыла глаза и уставилась на стену перед собой. Судя по дыханию Даниеля, он заснул.

Он не любит ее и никогда не полюбит. Она слышала это собственными ушами. Вот все и прояснилось — раз и навсегда.

Как только она могла быть такой беспечной? Даниель ведь выбрал ее, поскольку не сомневался, что она никогда не влюбится в него. Он ведь был абсолютно честен с ней!

Оставаться с ним теперь, когда она убедилась в своих чувствах к нему, нельзя. Она не сможет быть с ним каждую ночь и принимать его интимные ласки, зная, что он равнодушен к ней. Без любви он не станет хранить ей верность, а это разобьет ей сердце окончательно. Вынести эту боль она не сможет. Как только они вернутся в замок, ей надо собрать свои вещи и уехать.

Полет до Пизы стал для Даниеля самым долгим в его жизни. Его мать и тетя летели вместе с ними в его самолете, но даже их присутствие не могло избавить его от гнетущего предчувствия чего‑то нехорошего.

Ева проснулась с головной болью. В самолете, извинившись, пошла подремать в спальный отсек. Хоть она и ссылалась лишь на головную боль, Даниелю было очевидно, что она лжет. Он решил, что, как только они доберутся до дома, оставшись с ней наедине, он выпытает, что же ее так мучает.

И вот в самолете, пока она спала, он коротал время за игрой в покер с матерью и тетей. Эти две дамочки оказались весьма опытными картежницами и быстро очистили его карманы от наличности.

Даниель вдруг понял, что многого не знает о собственной матери, и, несмотря на терзавшее его беспокойство, искренне наслаждался ее обществом.

Далеко за полдень они приземлились в Пизе. Машина с водителем ждала их у трапа. Они довезли до дома мать и тетю и наконец‑то остались с Евой наедине.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался он.

— Так себе… Замок уже переписали на твое имя?

— Да. Вчера получил официальное уведомление. Мне надо сделать несколько звонков, а потом куда‑нибудь съездим. И ты расскажешь, что тебя мучает. Только не надо больше врать про головную боль.

— Я и не врала, — вяло возразила она.

— Но с тобой явно что‑то не так.

Ева в ответ лишь пожала плечами. И Даниель подумал, что надо побыстрее разобраться с делами и вывезти ее в какое‑нибудь спокойное уютное местечко, где им никто не будет мешать. Там он отключит телефон, чтобы они смогли нормально поговорить и выяснить, в чем дело.

Внезапно ему пришла мысль, что Ева может быть беременна. Он, конечно, не был экспертом, но от друзей слышал, что на ранних сроках беременная может чувствовать сильную усталость… Если Ева носит его ребенка, ему следует узнать об этом как можно скорее.

Добравшись до рабочего кабинета, он взялся за телефон. Надо было позвонить адвокату, потом — переговорить с Талосом Каллиакисом о сроках реновации концертного зала в Париже.

Он, Даниель, — отец… Их с Евой малыш наверняка будет умным и красивым. Он сможет стать кем угодно! Астронавтом. Талантливым хирургом. Великолепным шеф‑поваром…

— Даниель! Ты слышишь, что я говорю? — вырвал его из грез нетерпеливый голос Талоса.

— Прости. Я задумался. Так о чем ты?

— Амалия требует, чтобы я устроил нам встречу. Она жаждет познакомиться с Евой.

— Хорошая мысль. Сейчас взгляну в ежедневник.

Свои дела и встречи Даниель предпочитал записывать по старинке — в толстый ежедневник в кожаном переплете.

Ну и куда он запропастился?

В поисках ежедневника, Даниель поднялся из‑за стола. И вдруг внимание его привлекло какое‑то движение за окном. Все дела в момент вылетели у него из головы: во дворе Ева укладывала чемодан в багажник машины, которую он подарил ей на Рождество.

Даниель бросил трубку и затарабанил в окно.

— Ева!

Она оглянулась, пытаясь понять, откуда раздается шум. Наконец заметила его. Даже с такого большого расстояния Даниель увидел панику в ее глазах.

Он судорожно принялся открывать окно, чувствуя, что пальцы ослабли и совершенно не слушаются. Она же захлопнула багажник и бросилась к водительскому сиденью. Наконец Даниель сумел справиться с окном. Высунувшись, он грозно закричал:

— Не вздумай уехать! Ты меня слышишь?! Стой, где стоишь!

Он бежал по лестницам, коридорам, и путь казался ему бесконечным. В голове билась мысль, что он не успеет и Ева уедет.

Но она не уехала. Она даже не шелохнулась.

— Куда ты собралась?! — выкрикнул он, выхватывая ключи от машины из ее пальцев.

Но ответ был ему очевиден.

Он знал его с тех пор, как она вернулась из лагеря — словно оцепеневшая и безжизненная. Знал, но не хотел принимать.

— Уезжаю.

— Уезжаешь куда? И надолго ли?

Она закрыла глаза и потерла кулаками виски.

— Даниель, я так больше не могу. Замок теперь твой по закону. У тебя его никто не отберет. Ты сохранил его для своей семьи. Я здесь больше не нужна. Я могу уехать. Я ведь вольна уйти…

— Даже не попрощавшись? Ничего не объяснив? Вот так просто ты можешь уехать?

— Я оставила записку в спальне.

Он сжал ключи в кулаке. Гнев накрыл его с головой.

— А, ну тогда все в порядке! Ты оставила мне записку!

— Пожалуйста, Даниель, не усложняй. Просто отдай мне ключи и иди домой.

— Хочешь ключи? Забирай! Но ты никуда не поедешь, пока не объяснишь мне, почему вдруг уезжаешь, просто оставив какую‑то дурацкую записку. Никогда не думал, что ты трусиха. Скажи мне в лицо, почему ты поступаешь так пренебрежительно по отношению ко мне?

— Я поступаю пренебрежительно по отношению к тебе?! — Она снова потерла виски, подняла глаза к небу. А когда взглянула на Даниеля, в глазах ее больше не было паники и страха. — И это после того, что ты сказал своей сестре…

— О чем ты?

— Я слышала… Слышала, как ты сказал: «Любовь и романтика — сплошная глупость. Я не люблю ее и никогда не полюблю». Это твои слова. Обо мне!

— И что? Мы же об этом и договорились, когда…

— К черту договор! — гневно выкрикнула она. — Вот почему я хотела уйти без объяснений! Я знала, что ты напомнишь мне о нашем идиотском договоре! — Она в ярости стукнула его кулаком в грудь. — Ты думал, что женился на расчетливой стерве, которая никогда не влюбится в тебя! «Любовь и романтика — сплошная глупость. И я и Ева прекрасно это знаем. Мы установили правила нашего брака и соблюдаем их».

Она вдруг отшатнулась от него. Лицо ее исказила гримаса гнева и боли. Ее всю трясло.

— Я нарушила эти правила. Я влюбилась в тебя и не могу больше притворяться. Я хочу, чтобы наш брак был по‑настоящему счастливым. Хочу, чтобы ты любил меня! Можешь ты полюбить меня? Можешь?!

— Ева…

— Конечно нет. Я слышала это от тебя. Ты же абсолютно бесчувственный!

Такое обвинение оскорбило и еще сильнее разозлило Даниеля.

— Ты называешь меня абсолютно бесчувственным, а сама сбегаешь?!

— Я не сбегаю. Я ухожу.

Как будто есть разница!

— Ты всегда бежишь! Сбежала от родителей, а потом, потеряв Иоганна, сбежала от собственной жизни. А теперь бежишь от меня, и знаешь почему? Потому что ты слишком труслива, чтобы остаться и бороться!

— И как же я должна была бороться с родителями? Я же была ребенком!

— С тех пор ты так и справляешься с трудностями — бежишь.

— О, раз уж ты возомнил себя психоаналитиком, может быть, скажешь, за какую жизнь я должна была бороться, потеряв Иоганна? Кто у меня был? Я порвала со своей семьей. Родные Иоганна эмигрировали в Австралию. У меня не было друзей. Так за что же мне было бороться, скажи?

— За свою жизнь! А ты спряталась в стране третьего мира, избегая дружбы и отношений.

— Надо же, ты теперь эксперт по отношениям?! Ты сам всю жизнь избегаешь отношений, ты слишком занят соперничеством с собственным братом и тем, чтобы доказать свою ценность своим родным, которые и без того тебя любят. Ты ведешь жизнь плейбоя, кичишься своими дорогими машинами, собственными самолетами и яхтами. И больше тебя ничто не волнует. И все для тебя одноразовое, включая меня!

Ярость захлестнула Даниеля с такой силой, что он готов был ударить Еву.

— Ты слишком далеко зашла!

— Правда глаза колет, да? Тебя бы устроил брак с женщиной с эмоциональными потребностями золотой рыбки! С этим бы ты справился. Ну прости, что разочаровала тебя и оказалась куда более эмоциональной, чем ты думал! У меня есть чувства, и если ты не способен ответить на них, то бороться мне не за что. Так что отдай мне ключи от машины и отпусти!

— Ева… — Он сделал, кажется, самый долгий и глубокий вздох в своей жизни, осознавая, что если немедленно не успокоится, то просто перекинет ее через плечо, утащит в замок и посадит под замок.

— Если ты не можешь сказать мне, что любишь меня или хотя бы что когда‑нибудь полюбишь, лучше просто молчи.

Сердце в его груди колотилось как шальное, заставляя вибрировать каждую клеточку тела — от кончиков пальцев до корней волос.

— Как я могу дать такое обещание? Я хочу тебя. Я тебя уважаю. Ты нравишься мне. Разве этого недостаточно?

— Для меня — нет. Я хочу большего. Хочу от тебя детей. Хочу состариться рядом с тобой.

— Хочу, хочу, хочу… — передразнил он. — Важно лишь то, чего хочешь ты, да? А как насчет того, чего хочу я?

— И чего же хочешь ты?

— Брака, о котором мы договорились!

— Плохо. Потому что я этого не хочу. Я не хочу потратить лучшие годы своей жизни, тоскуя по тебе и ожидая от тебя того, что ты дать мне не можешь. Верни ключи.

— Ладно. Хочешь ключи — иди и возьми их!

И он с силой швырнул ключи на землю.