Следующая неделя промелькнула почти незаметно. Пока в их крыле замка шел ремонт, они много времени проводили вместе: гуляли по улочкам Пизы и Флоренции, ходили в музеи, неспешно обедали в ресторанчиках, а ночами самозабвенно занимались любовью.

Они многое узнали друг о друге. Даниель рассказал, что стремится создавать здания, в которых гармонично сочетались бы наследие прошлого и современные архитектурные тенденции. Они обсудили, с чего Еве лучше начать некоммерческий бизнес по консультированию состоятельных людей в вопросах благотворительности. Оба сошлись на том, что этим будет лучше заняться после того, как замок перейдет во владение Даниеля, и решили, где будет их главный дом. Они переговорили об очень многом, но ни разу не заводили бесед о чем‑то личном. Так было безопаснее.

Ева не собиралась рассказывать Даниелю о своем детстве, сожалеть о том, что это произошло, было поздно. Кроме того, Даниель был ее мужем, так что ему стоило бы знать о ее прошлом, даже если он этого и не хотел. Это стало для нее еще и напоминанием о том, что надо держать свои чувства при себе. Она не собирается принадлежать Даниелю или кому‑то другому. У него не должно быть ничего, чем он может ранить ее.

Она не была глупышкой. Сейчас между ними все прекрасно, но ведь это самое начало их совместной жизни. Рано или поздно Даниелю она наскучит, и его потянет на поиски новых приключений. И когда это случится, ей придется закрыть на это глаза. А если она не сможет, то ничего не останется, как собрать вещи и уйти.

Она надеялась, что он охладеет к ней не слишком скоро. Что он останется верен ей хотя бы до их первой годовщины и успеет пожертвовать на благотворительность внушительную сумму. Так Ева говорила себе, но каждое утро, просыпаясь в его уютных объятиях, слышала в своей голове голос, который советовал ей сильно не обольщаться на этот счет.

Эти мысли не мешали ей желать, чтобы это подобие медового месяца не кончалось, однако ничто не длится вечно. Через шесть дней после того, как они стали любовниками, они вернулись с дневного спектакля и обнаружили, что новый рабочий кабинет Даниеля готов.

— Прекрасный кабинет, и как быстро его сделали, — заметила Ева, оглядывая просторную комнату с бирюзовыми стенами, рядами полок и шкафов из ореха.

— Вот, что получаешь, когда платишь втройне за срочность, — с усмешкой отозвался он. — Большинство рабочих трудились на строительстве больницы на Кабальерос, где привыкли к дополнительным часам работы и повышенной оплате.

— Его, должно быть, совсем скоро закончат?

— Торжественное открытие в этом месяце.

— Ты поедешь?

— Если мы откажемся, моя сестра нас убьет.

— А твоя мама там будет?

— Ничто не сможет помешать ей приехать на открытие мемориала любимого сына.

Он произнес это легко и непринужденно, но что‑то в его голосе заставило ее подумать, что ему совсем не весело.

Сердце Евы сжалось, она протянула руку и нежно погладила его по щеке.

— Не знаю, был он ее любимчиком или нет, но уверена, что она обожает тебя.

Он явно напрягся, однако заставил себя улыбнуться.

— Никогда не сомневался в матушкиной любви.

Потом взял ее руку и поцеловал в ладонь.

— Мне пора вернуться в реальный мир. Нужно проверить, как там идут дела: переговорить с адвокатом по поводу оформления наследства, пообщаться с бухгалтером.

— Я могу чем‑то помочь?

Несколько секунд он изучающе смотрел на нее, размышляя.

— Ты помнишь, что через восемь дней Рождество?

— Надо же, совсем вылетело из головы.

Рождество она праздновала только с Иоганном. Несмотря на ограниченные средства, они всегда старались сделать этот день особенным. Ее родители, не отмечавшие даже дни рождения собственных детей, считали Рождество бессмысленным языческим праздником. С тех пор как Иоганна не стало, Ева словно вычеркнула декабрь из жизни. Она научилась ходить по улицам и магазинам, не замечая ярких украшений и огней, не слыша звучащих отовсюду рождественских песенок.

— Назначаю тебя ответственной за украшение нашего дома. Понадобится ель высотой примерно три с половиной метра, ну и все, что, по твоему мнению, сделает наши покои праздничными.

— В этом деле у меня маловато опыта, — предупредила Ева, хотя Даниель заметил вспышку предвкушения новой волны удовольствия в ее голубых глазах. И как только он мог думать, что они холодные? Глаза Евы всегда светились теплотой, когда она смотрела на него. — Но я постараюсь. А что ты обычно делаешь в Рождество?

— Это один из немногих дней, которые я провожу с семьей.

— А я буду участвовать? — нерешительно спросила Ева.

Он нежно обнял ее.

— Ты моя жена. Мои сестра и мать обожают тебя. Да они линчуют меня, если ты останешься без приглашения. Ладно, мне надо сделать несколько звонков.

— Хочешь, я подготовлю им подарки? — нерешительно спросила она.

— Тебя это не затруднит?

— Вовсе нет!

Он подумал, что надо не забыть предупредить сестру не покупать всем родным подарки от его имени — что она делала каждый год — и придумать подарок жене. Ева достойна чего‑то особенного. Возможно, ему и не удастся стереть ее грустные детские воспоминания о Рождестве, но он точно сможет обеспечить ей новые — приятные.

С украшением жилых покоев к Рождеству Ева справилась как нельзя лучше. На мгновение Даниелю показалось, что он попал в дом самого Санты. Громадная ель, достававшая почти до потолка, была сплошь увешана сверкающими игрушками и мишурой. Повсюду блестели роскошные гирлянды, окна украшали снежинки и звездочки. На диванах и кровати пестрели декоративные подушки и покрывала с рождественскими орнаментами.

Он и не представлял, что спокойная и практичная Ева способна на такое. Было больше похоже, словно здесь от души порезвились детишки. Однако никогда еще жилые покои замка не выглядели такими душевно нарядными. Никогда еще Даниель не входил сюда с такой довольной улыбкой.

До сих пор он не занимался любовью с женщиной под наряженной елкой. И вот они с Евой сделали это.

Он все ждал, когда ее очарование для него исчезнет, но этого не происходило. Этого не произошло, даже когда он зашел в ванную и увидел, что она красит волосы. Он просто присел на стул и наблюдал за процессом, а когда пришло время смывать краску, помог ей. Он полюбопытствовал, почему она не пошла в парикмахерскую. Она ответила, что не уверена, что там смогут добиться нужного оттенка. Тогда он сделал пометку в своем телефоне распорядиться оборудовать для нее салон в одной из гостевых комнат, чтобы в следующий раз, когда ей пора будет привести волосы в порядок, она могла вызвать парикмахера в замок.

За два дня до Рождества, когда Ева уехала за покупками, Даниель занялся подготовкой проекта подземного дома в Швейцарских Альпах, на строительство которого недавно получил заказ.

От работы его оторвал телефонный звонок. Звонила его личная помощница. Даниель сделал музыку тише и взял трубку.

— Ты вроде должна быть в отпуске, — без предисловий проворчал он.

— Даниель… Ты уже видел новости?

Что‑то в ее тоне встревожило его.

— Какие именно новости?

— Скандальные…

Даниель застонал. Меньше всего ему сейчас нужно, чтобы одна из бывших подружек решила поправить свои финансовые дела за его счет. А Ева? Ему даже думать не хотелось, как она отреагирует на подобную шумиху.

— Кому понадобились деньги на этот раз?

Ассистентка нервно кашлянула.

— Гм… Скандал связан не с тобой. С твоим братом.

— С Пиетой? — Нет, это маловероятно. Должно быть, это Маттео. Его злополучный кузен, который прожил с ними так много лет, что порой его принимают за члена семейства Пеллегрини.

— Да. Мне очень жаль.

— Жаль? Чего?

— Даниель… Пожалуйста, прочти сам.

— В какой газете?

— В любой… Новость муссируется везде.

Нажав отбой, Даниель схватил планшет и включил.

Через полминуты он обалдело смотрел на экран, не в силах поверить тому, что прочел.

Ева вернулась в замок куда позже, чем рассчитывала. Она здорово задержалась в музыкальном магазине во Флоренции. Теперь ей надо было спрятать приобретенные для всех, включая Даниеля, подарки в комнате Франчески — единственной, которую не затронул его проект модернизации покоев замка. Закончив с подарками, Ева отправилась разыскивать Даниеля.

Спальня и его кабинет были пусты, так что она пошла в гостиную. Едва переступив порог, замерла в изумлении. Переполнявшее ее все эти дни счастье моментально померкло…

Все рождественские украшения были содраны, разбиты и разорваны в клочья. Ковер усеивали осколки стекла и фарфора. Один из стульев валялся на боку, две ножки у него были отломаны и раздроблены. Бюро упало, все ящики были выдвинуты, содержимое разбросано. В целости и сохранности осталась только рождественская ель.

— Даниель? — шепотом позвала Ева, холодея от ужаса.

Он словно ждал ее зова: дверь, которая вела в кухню замка, распахнулась, и в гостиную ввалился Даниель с опустошенной на три четверти бутылкой скотча в руке. Вид у него был неважный.

Ступая босыми ногами, он поинтересовался на итальянском:

— Удачно съездила?

— Даниель, что тут произошло?

— А что? — Он обвел комнату мутным взглядом. — А… Это. Да. Прости… Я слегка потерял голову. Завтра закажу новые украшения. Елку я не тронул…

Елка Еву не волновала, а вот муж, явно пребывавший в сильном шоке, очень даже.

— Это ты натворил? — с напускным спокойствием уточнила она. — Почему? Что‑то случилось?

Он яростно закивал:

— Именно! Ты очень точно подметила. Да. Что‑то. Случилось.

— Не хочешь рассказать?

— Нет. — Он отхлебнул из бутылки и вытер губы рукавом. — Но ты в любом случае об этом узнаешь. Наверное, сейчас ты единственный человек в мире, который не знает…

— Не знает чего?

Его лицо скривилось.

— Что мой совершенный брат с его совершенной жизнью и совершенной женой оказался геем.

Мой идеальный брат был жалким лжецом. Мистер Совершенство, которого все, кому не лень, ставили мне в пример и считали куда лучше меня, был лжецом! — Даниель в бешенстве замахнулся бутылкой, явно намереваясь разбить ее обо что‑нибудь.

— Даниель, пожалуйста, не надо. — В ужасе оттого, что он может поранить себя, Ева подскочила к нему и схватила его за руку.

— Отпусти! — прорычал он, пытаясь вырваться.

— Нет! Ты можешь разбить эту бутылку и поранить ею себя или меня. Ты этого хочешь?

В его налитых кровью глазах вдруг появилось смущение.

— Я никогда не причиню тебе вреда.

— Тогда, пожалуйста, любовь моя, опусти бутылку. Не надо больше ничего крушить.

То ли прислушавшись к ее увещеваниям, то ли просто от накатившей вдруг усталости, Даниель обмяк и выпустил из руки бутылку. Ева отшвырнула ее на диван. Потом взяла его ладони в свои и заглянула ему в лицо, пытаясь привлечь его пьяное внимание. Он бессильно покачивался.

— Даниель, сделай одолжение.

Он кивнул.

— Пойдем со мной в спальню. Тут такой хаос. Боюсь, как бы ты не упал тут и не поранился.

— О‑о…

— Пойдешь со мной?

— Да…

Ева шла чуть впереди, увлекая его за собой, и торопливо расшвыривала ногой осколки и обломки, чтобы он ненароком не наступил на что‑нибудь босыми ступнями.

Ее надежды довести Даниеля до спальни рухнули, когда на полпути он вдруг привалился спиной к стене и потихоньку сполз на пол. Усевшись, обхватил руками колени и уткнулся в них лицом. Она опустилась на колени рядом. Через некоторое время он поднял голову и уперся затылком в стену, вытянул ноги и одарил Еву печальной улыбкой.

— Я напился.

— Я знаю.

— Прости.

— Ничего.

Она принялась нежно поглаживать его ноги. Он вздохнул и закрыл глаза…

Казалось, они просидели так целую вечность. Еве ничего не оставалось, как легонько массировать ему ноги и надеяться, что это хоть немного успокоит его. Сердце ее разрывалось.

— Зачем он врал? — вдруг спросил Даниель, открыв глаза и уставившись на нее, словно она могла ответить на его вопрос.

— Зачем все врут? Обычно потому, что боятся последствий правды.

— И какие же последствия ждали Пиету, скажи он правду о себе?

— Я не знаю… Потеря замка?

— Если бы он так сильно хотел замок, он бы женился.

— Он и женился, — напомнила она.

— Он мог бы жениться честно. — Лицо Даниеля снова исказилось, руки сжались в кулаки. — Он любил Альберто. Они были вместе десять лет.

— Альберто? Тот, который управлял вместе с ним его фондом?

Даниель угрюмо кивнул.

— Это он рассказал все журналистам. Предоставил в доказательство письма и фотографии.

— Почему он сделал это именно сейчас?

— Чтобы журналюги прекратили преследовать Наташу.

— Жену Пиеты? Которая ждет ребенка от твоего кузена?

Даниель удивленно заморгал. Хоть он и был пьян, но помнил, что не обсуждал с Евой связь Маттео и Наташи. Ева нежно посмотрела на него и пояснила:

— О них мне рассказала Франческа, когда мы с ней впервые поехали по магазинам.

— Ты об этом не говорила мне.

Она пожала плечами:

— Не думала, что ты захочешь обсуждать их.

— Я и не хотел… Я звонил ему.

— Альберто?

— Он сказал, что Наташа узнала о них почти сразу после свадьбы. Она решила хранить их секрет ради семьи. Ради нас. Думаешь, это правда?

— Откуда мне знать? Я же с ней не знакома.

— Ну хоть предположи.

— Не могу. Ты ее знаешь. Ты мне скажи.

Даниель знал Наташу, кажется, всю жизнь. Пиета привел ее к ним в дом, когда ей было всего восемнадцать, и тянул с женитьбой на ней целых шесть лет. Он утверждал, что не торопится со свадьбой, чтобы она могла вполне насладиться беспечной молодостью, а оказалось, что все это время он просто не хотел, чтобы открылся его настоящий роман. Боялся, что любопытная жена узнает о нем.

Они с Наташей поженились всего за несколько недель до смерти отца, так что Пиета смог унаследовать замок и все состояние семьи Пеллегрини.

Даниель сделал глубокий вдох, пытаясь хоть чуть‑чуть утихомирить клокочущую внутри ярость.

— Она защищала нас. Не его. Ждала его целых шесть лет.

И Ева, нежно поглаживающая его ноги, защищала его сейчас — защищала своими чуткими пальцами, пониманием и тихим успокаивающим голосом. Он вдруг осознал: будь она рядом с ним в тот момент, когда он узнал шокирующую и такую болезненную правду о брате, он не устроил бы такой дикий погром.

— Я сожалею, — грустно повинился он. — Обо всех твоих украшениях.

Она улыбнулась:

— Подумаешь! Сделаем новые.

Он коротко кивнул:

— Да… Восстановим. Вот только брата восстановить я не могу. И спросить его, почему он лгал. — Даниель вздохнул. — Знаешь, всю жизнь меня с ним сравнивали. Отец ставил его в пример. Все, что я делал, было недостаточно хорошо. Все его достижения были куда лучше и ценнее, чем мои.

— Вы соперничали?

— Он был моим соперником. Я — нет. — В голосе Даниеля звучала горечь. — Он всегда говорил со мной так, словно я ему не конкурент. И даже без слов он умел дать мне понять, что я ему не чета, что он способен на большее, чем я. Я его ненавидел.

Впервые Даниель признался в этом не только кому‑то другому, но и себе. И почувствовал, как приятно говорить эту правду.

— Я ненавидел его. Его покровительственное отношение. Ненавидел, что вся моя семья считала, что солнце светит из его задницы. — Он вдруг посмотрел на Еву прояснившимся взглядом. — Но только не ты. Ты его раскусила.

Она смотрела прямо ему в глаза.

— Я думаю, он был великим человеком. Но ты стоишь сотен таких, как он. Тысяч таких, как он.

Слова Евы успокаивали, так же как и ее пальцы, поглаживавшие его ноги. Горечь вдруг отступила, но на ее место вдруг накатила волна тошноты.

Даниель посмотрел на единственного в мире человека, с которым мог так открыто и свободно говорить.

— Скажи мне, жена моя. Если я ненавидел его так сильно, почему я не радуюсь тому, что он умер. Почему от этого так… больно?

Взяв его лицо в ладони, она заглянула ему в глаза:

— Тебе больно, потому что ты любил его. Боюсь, выбора у тебя не было. Это просто есть внутри тебя, так же как моя любовь к родителям. Я ненавижу их, ненавижу то, что они сделали со мной и сестрами. Но если бы кто‑то спросил меня, когда я была ребенком, не хочу ли я сообщить обо всем в полицию или в социальную службу, я бы ответила — нет. Почему? Потому что, несмотря на всю боль, которую они причинили мне, я любила и люблю их.

Он хотел рассмеяться ей в лицо, сказать, что она глупая, ведь это глупо — любить того, кто обращается с тобой хуже, чем с животным. Но не смог. Ему вдруг подумалось, что она права. Ни у нее, ни у него не было выбора. Он просто любил Пиету, хотя и ненавидел его. И вот Пиеты нет, и ему больно от этого. Очень, очень больно.

— Прости, что так по‑свински вел себя, когда обманом заманил тебя на свидание… Я был не в себе…

Она легонько поцеловала его в губы.

— Извинения приняты. А теперь давай уложим тебя в постель, пока ты не уснул прямо тут?