Ева чувствовала себя ужасно несчастной. Она не сказала Даниелю ничего плохого о его брате, но чем‑то разозлила его. Ей бы стоило держать рот на замке. Она никогда не считала, что Пиета был из тех филантропов, которые действуют ради того, чтобы ими восхищались. Даниель же не переставал удивлять ее: под маской самовлюбленного эгоиста скрывался прекрасный человек, который не нуждался во всеобщем поклонении. Напротив, он делал все, чтобы его благотворительность не бросалась в глаза.

Последние десять минут поездки до замка в салоне машины царило молчание. Когда они заехали во внутренний двор и остановились, Даниель вышел из машины и предложил Еве руку, чтобы помочь выйти. Однако вместо того, чтобы, как обычно, попытаться задержать ее ладонь в своей, выпустил, едва Ева ступила на землю.

Они молчали, пока шли в теперь уже теплую спальню.

Готовясь ко сну, Ева размышляла, что же сказать Даниелю, чтобы между ними снова воцарилось взаимопонимание. В процессе этих размышлений она вдруг с испугом осознала, как быстро изменились ее чувства к нему.

Их отношения с Иоганном развивались очень медленно, даже как‑то застенчиво. Их связывала искренняя дружба и любовь, но не страсть. Глядя на него, она ощущала себя в безопасности. Целуя его, она чувствовала безмятежность.

Когда она смотрела на Даниеля, ей казалось, что в ее груди бьются два сердца. А когда он поцеловал ее, она ощутила желание, которое едва могла укротить.

Нет, не укротить. Это неверное слово. Разве возможно укротить силу природы? От нее можно только бежать и надеяться, что бежишь достаточно быстро. Или спрятать и уповать на то, что она спрятана в надежном месте. От чувства, которое вызвал в ней поцелуй Даниеля, Ева попыталась бежать, но понимала, что это бесполезно. Все время, что она была рядом с ним, между ними пульсировало взаимное притяжение — пугающе сильное притяжение. И Ева изо всех сил старалась справиться со своими страхами. Чего же ей бояться? Это же просто секс…

Секс всегда мало значил для нее, так почему сейчас все иначе? Она в самом начале прямо сказала Даниелю, что секса между ними никогда не будет, потому что их брак зиждется лишь на деньгах, а тело свое продавать она не намерена.

Но ее чувства изменились. Она… влюбилась. Так что теперь в сексе с Даниелем нет ничего зазорного. Какую власть теперь он получит над ней? До сих пор она была свободна и могла уйти, когда пожелает.

Ева поспешно схватила халат, надела его на голое тело и туго затянула пояс вокруг талии. Больше никаких раздумий. Никаких опасений. Никаких сомнений. Все же стало так просто! Она хочет Даниеля, он хочет ее. Какие тут могут быть страхи?

Она решительно вышла из ванной комнаты. Даниель уже лежал в постели — на своей стороне кровати, отвернувшись лицом к стене и закутавшись в одеяло. Свет в спальне был погашен, горела только прикроватная лампа на стороне Евы. На ее появление Даниель не отреагировал ни звуком, ни движением.

Неслышно ступая, Ева подошла к своей стороне кровати, но вместо того, чтобы скользнуть под одеяло, распустила перевязь полога и потянула его к центральной опоре. Даниель, перевернувшись на спину, молча наблюдал, как она идет вокруг кровати, постепенно закрывая ее пологом. Когда тяжелые занавеси сомкнулись, она проскользнула между ними, оказавшись около Даниеля.

Отгороженные от всего мира плотной занавесью, они словно оказались в далеком прошлом. Еве нетрудно было представить, как точно так же уединялись здесь предки Даниеля столетия назад. Крошечные огоньки, обрамлявшие деревянное изголовье, которые он, должно быть, включил, пока она шла к нему вокруг огромного ложа, окутали их мягким красным мерцанием.

Даниель лежал, закинув руку за голову, и не сводил с Евы глаз. Она положила ладонь ему на грудь, не давая себе времени на сомнения, стянула с него одеяло и замерла, залюбовавшись его прекрасным нагим телом, которое видела впервые.

Длинные мускулистые ноги, широкая, почти совсем гладкая грудь с островком кудрявых волосков между темных сосков и… столь внушительная эрекция, что она даже моргнула, подумав, не игра ли это света и тени.

Где‑то глубоко внутри она ощутила тяжелую горячую пульсацию. Сила природы, от которой она тщетно пыталась сбежать, настигла ее, живительным потоком разливаясь по венам, и Ева с радостью приняла ее. Вот оно! То, чего она так хотела. То, чего хотели они оба.

Она невольно перевела взгляд на его ноги. Она и не представляла себе, что ноги мужчины могут быть такими красивыми. Протянув руку, Ева дотронулась до правой — пальцы его чуть шевельнулись. Медленно и нежно провела ладонью по его лодыжке, голени, бедру, затем выше — по плоскому животу, по часто вздымавшейся груди, по напряженной шее и наконец остановилась, добравшись до его губ. Приложила к ним указательный палец и уселась на край кровати рядом с ним. Глядя ему в глаза, развязала пояс своего халата и открыла ему свою ослепительную наготу.

Зрачки его расширились, он издал восхищенный стон. Она взяла его руку, погладила длинные крепкие пальцы, потом поднесла к губам и провела языком по широкой ладони.

Дыхание его участилось.

Она положила его руку себе на грудь.

Ощущение от его прикосновения к ее нагому телу было столь ошеломительным — словно ее кожу прошили горячие иглы, — что она резко запрокинула голову.

Даниель вдруг почувствовал себя так, будто очутился в своем самом сладком эротическом сне. Весь его гнев и недовольство вмиг были забыты. Тяжелый полог надежно отгородил и укрыл их от всего мира.

Ева соблазняла его. Сама. Он едва мог поверить в то, что это происходит на самом деле.

Даниель чувствовал восхитительную тяжесть ее груди в своей ладони. Слышал ее частое прерывистое дыхание. Его мечта стала реальностью.

Никогда еще он не видел такой неукротимой страсти, которой пылали ее голубые глаза. Никогда еще не чувствовал такой неукротимой страсти внутри себя.

Сколько раз он представлял себе ее груди! Но реальность превзошла все его фантазии. Белые как молоко, с нежно‑розовыми сосками, на ощупь словно… словно атлас.

Все в ней было прекрасно. Безупречно.

Мгновенно поднявшись, он обхватил Еву за талию, склонился и приник губами к ее груди. Голова ее вновь запрокинулась. С губ сорвался протяжный стон удовольствия.

Он стянул с нее халат, оставив совершенно нагой, и стал ласкать другую грудь. Она зарылась пальцами в его волосы и выгнулась, молча требуя большего.

Ему очень хотелось поцеловать ее, но сначала он должен был взглянуть на нее еще раз.

Обхватив ее за бедра, он рывком поднял ее, усадил на себя и откинулся на спину. Одно движение — и он будет внутри.

Его член готов был взорваться, и Даниель попытался отвлечься от мыслей о неизбежном пике удовольствия, чтобы не опережать события.

Длинные рыжие волосы Евы рассыпались по ее плечам и красивым тяжелым грудям, которые на вкус были словно нектар. Ее животик — такой женственно‑мягкий… Да она вся была невероятно нежной и мягкой, особенно на контрасте с его собственным крепким телом. Это невероятно возбуждало!

Он положил ладонь ей на живот, потом коснулся сосков кончиками пальцев, потом — треугольника темных волос между ее ног… Его инстинкт подсказывал ему, что она натуральная брюнетка, и он не ошибся.

Ева вздрогнула и закрыла глаза. Склонилась к нему и приникла к его губам долгим глубоким поцелуем. Он вновь ощутил ее восхитительный вкус, который не взялся бы описать, однако теперь он узнал бы его безошибочно — этот неповторимый восхитительный вкус Евы.

Не прерывая поцелуя, он обхватил ее одной рукой за шею, другой провел по талии и упругим округлым нежным, словно персики, ягодицам. Потом резко поднялся и перевернулся так, что она оказалась под ним. Он готов был войти в нее, но сначала ему хотелось до конца познать ее вкус.

Оторвавшись наконец от ее восхитительных губ, языком и кончиками пальцев он принялся исследовать тело женщины, которую так давно желал, которая сводила его с ума, заставляя ее стонать и требовать еще и еще. Когда он добрался до самой сокровенной и чувственной зоны и раздвинул ее бедра, она содрогнулась прежде, чем его язык коснулся нежных складок.

Этот вкус… Вкус Евы… Вкус ее страсти… он был фантастическим. И принадлежал только ему одному.

Когда губы Даниеля первый раз коснулись той части ее тела, которую не целовал еще никто и никогда, Ева подумала, что теряет рассудок, стиснула кулаки, в попытке сдержаться и не отпрянуть от него. К подобному она была совершенно не готова. Этого просто не могло происходить на самом деле. Такая близость не могла быть реальной. Но все же она таковой была…

По всему ее телу прошла сладкая дрожь, огонь желания превратился в неукротимый пожар. Язык Даниеля нашел самую чувственную часть ее тела… Горячая внутренняя пульсация стала невыносимой. Ева протяжно застонала. У нее перехватило дыхание в ожидании чего‑то неизвестного, но такого восхитительного и неизбежного… И в этот момент язык и губы Даниеля вдруг скользнули на внутреннюю часть ее бедра. Она негромко вскрикнула от разочарования, но тут же почувствовала новый, неожиданно еще более бурный всплеск страсти, когда Даниель принялся ласкать ее живот и грудь. Вот он снова приник горячими губами к ее губам, и Ева, ощутив какой‑то незнакомый вкус, поняла, что это она сама. Дрожа от нетерпения, она шире развела бедра, обвила его шею руками, зарылась пальцами в его густые волосы, подалась к нему всем телом и наконец ощутила его горячую упругую плоть внутри себя.

И как же это оказалось сладко!..

Он двигался неторопливо, тихо постанывая. Тела их сплетались и вжимались друг в друга. Она обхватила его ногами, наслаждаясь ощущением его крупного мускулистого тела, не в силах сдерживать громких стонов. Он что‑то шептал ей на ухо, движения его ускорились, стали более настойчивыми. И вдруг в какой‑то миг словно что‑то взорвалось внутри ее, подняв ее на пик удовольствия. Она как будто растворилась в нем, на несколько мгновений утратив связь с реальностью… И тут же, поняв, что с ней происходит, Даниель остановился, позволив ей самой поддерживать ритм, даривший наивысшее наслаждение.

Но едва он ощутил, что ее волна стала отступать, и убедился, что она получила удовлетворение своей страсти, возобновил движение, чтобы тоже дойти до кульминации. Пара секунд — и его толчки стали более резкими и неистовыми, он издал низкий, гортанный стон, содрогнулся и вдруг обмяк и затих на ней в изнеможении.

Отголоски экстаза еще отдавались пульсацией во всем ее теле. Казалось, пройдет целая вечность, прежде чем ее тело успокоится. Ева обняла Даниеля, лежавшего на ней, чувствуя его тяжелое, жаркое дыхание на своей шее. Нежно прикоснулась губами к его чуть влажной щеке и глубоко вздохнула.

— Я сделал тебе больно? — негромко, с явной тревогой в голосе спросил он.

— Нет. — Она провела пальцами по его спине и снова вздохнула. Ей было трудно дышать, казалось, ее горло и легкие сжались, но виной тому был не вес тяжелого тела Даниеля. Она с трудом сглотнула, и вдруг ее глаза наполнились жаркими слезами.

Она собирается расплакаться?! Нет, она не должна плакать!

Но стоило ей об этом подумать, как слезы хлынули из ее глаз.

Млея от сладостной боли в конечностях, утомленный и удовлетворенный, Даниель почувствовал, как сон туманит его мозг. Он скатился с Евы, устроился рядом, голова к голове, и обвил рукой ее талию.

Ни с кем ни разу в жизни он не испытывал такого единения и наслаждения, какие испытал сегодня. Это было гораздо больше, чем просто секс, хотя он не смог бы внятно объяснить почему. Просто знал, что это было нечто совершенно невероятное. Он чувствовал себя совсем иначе. Другим…

Пытаясь мысленно конкретизировать свои необычные ощущения, Даниель вдруг заметил, что глаза Евы мокрые от слез.

— Что случилось, tesoro? — Он нежно притянул ее к себе, и ее заплаканное лицо прижалось к его груди. — Я оказался до слез плохим любовником?

Его мягкая шутка сработала. Ева тихонько рассмеялась и взяла его за руку.

— Я не представляла, что это бывает так… — прошептала она.

— Так — это хорошо или так — плохо?

— И то и другое.

— Как это?

— А вот так. — Выдержав короткую паузу, она продолжила: — Я ничего толком не знала о сексе. Иоганн и я были девственны, когда поженились. Ни один из нас не умел ничего и не знал, как надо. То есть Иоганн знал… основы, но я была абсолютно невежественна. — Голос ее дрогнул. — Даже не представляла, что это так приятно.

Ева замолчала, не в силах больше произнести ни слова. Но Даниель и без ее объяснений понимал: после того, что произошло между ними, она испытывает смешанные чувства. И одно из них — вина. Вина за то, что она получила наслаждение с ним, а с тем мальчиком, с которым ее связывала искренняя дружба и нежная любовь, не могла.

— Ева… — Он помедлил. Спать ему расхотелось. — Ева, ты же из Голландии. Твоя страна славится взрослым подходом к половому воспитанию. Как же вышло, что ты почти ничего не знала о сексе?

— В моей семье это слово было под строгим запретом, — тихо пояснила она. — Я знала, откуда берутся дети, но не знала — как и почему.

— А как же школа? Там вам об этом не рассказывали?

— Мы с сестрами не посещали эти уроки.

— И друзья тебе ничего не рассказывали? — Ему вспомнились собственные школьные приятели. Стоило кому‑то из них выяснить что‑нибудь новенькое о сексе и женщинах, он спешил поделиться своими открытиями с товарищами.

Она молчала долго, прежде чем ответить.

— У меня не было друзей…

Это было выше его понимания. Как это — не было друзей? У всех детей есть друзья. Дети сбиваются в группы: крутые дружат с крутыми, умники — с умниками, а неудачники, которых гонят отовсюду, словно бродячие кошки, ищут таких же, как они сами.

— Другие дети избегали нас.

— Да уж, детишки могут быть очень жестокими.

Она плотнее прильнула к нему.

— Вспоминая себя, я понимаю почему. Нас считали… странными.

— В смысле?

— Ну… У нас не было телевизора — одно только это делало нас ненормальными. Мать всегда стригла нас сама и всех одинаково — «под горшок». Сама шила нам школьную форму и другую одежду — простую и уродливую, и эта одежда делала нас тоже простыми и уродливыми. Я не умела разговаривать с людьми. Не умела заводить друзей. У меня не было ничего, чем я могла бы поделиться с другими детьми, я не смогла бы пригласить никого к себе в гости. Мы жили очень закрыто. Скудно.

— А Иоганн учился в твоей школе?

— Мы учились в школе для девочек. Он жил на той же улице, что и мы. Я считала его странным, потому что он всегда улыбался мне.

— И как же вы подружились?

Она помолчала, словно раздумывая.

— Я не помню. Это заняло несколько лет. Мы просто тайком улыбались друг другу, понимаешь? Мы даже не могли нормально поболтать по дороге в школу. Он заканчивал раньше и ждал меня у ворот, чтобы проводить до дома. Тессель прикрывала меня, чтобы Анжела и Кика не видели. Они рассказали бы родителям, и меня бы наказали.

— Они все твои сестры? — поинтересовался он, не решившись спросить, что значит «наказали».

О да, он не стал бы отрицать, что его захлестнули эмоции и повлекли к тому, чего он так хотел избежать. А они ведь договаривались: никаких душещипательных разговоров, никакой романтики. Но любопытство взяло над ним верх и совершенно заглушило голос разума, призывавший прекратить расспросы и поспать.

— Да. Анжела старшая, потом Кика, Тессель и последняя я. Я не видела их уже десять лет.

— С тех пор как сбежала?

— Да. Я виделась с Тессель через год после того, как сбежала. Она рассказала, что родители отреклись от меня. Сначала они выпытали кое‑что у нее, потом встретились с родителями Иоганна. Те знали, что творится у нас дома, и немного помогали нам деньгами. И лишь тогда выяснили, что мы поженились. Тессель рассказала, что они сожгли все мои фотографии и вырезали меня со всех семейных снимков.

— Ты общаешься с ней? С Тессель?

— Больше нет. Я не говорила с ней с тех пор, как Иоганн умер. В нашу последнюю встречу она рассказала мне о группе, к которой примкнула. Когда мои электронные письма стали возвращаться, я поискала информацию о ней. Это культ, думаю, безобидный, если культ вообще может быть безобидным. Так что в конце концов она тоже сбежала. — Ева вздохнула. — Жизнь порой выкидывает странные фортели, да? Тессель всегда была бунтаркой. Анжела и Кика были очень послушными и всегда выполняли родительские правила. А правил было очень много. Так чертовски много, что легко можно было нарушить какое‑нибудь, даже не подозревая об этом. Тессель же нарушала все подряд. Логично было бы, чтобы она сбежала при первой же возможности, но нет. А когда все же сделала это, попала из одной тюрьмы в другую.

— Считаешь своих родителей тюремщиками?

— Все мы были их собственностью. Понимаешь, с самого рождения нас воспитывали так, чтобы мы повиновались. Мы ужасно боялись их, и на то были причины. Мы знали, как карается неповиновение.

Он с трудом заставил себя спросить:

— И как?

— Зависело от нарушения и их настроения. Если они были в хорошем настроении, тебя могли просто выгнать ночевать в сарае. А если в плохом… то…

— То?

— Однажды Тессель излупили ремнем по спине за то, что она принесла грязь в дом. — Ева крепче сжала его руку. — Как‑то мать наступила мне на пальцы, когда я не смогла доесть и попыталась выбросить остатки в помойное ведро.

Даниель тихо чертыхнулся. От рассказов о такой жестокости у него скрутило живот.

— А люди ничего об этом не знали? Соседи ваши?

— Мой отец был местным врачом. Он сам занимался нашими увечьями, если наказания заходили слишком далеко. Взрослые видели в нем лишь эксцентричного человека, но уважали его. Думаю, они просто были слепы. Дети подозревали, что у нас не все ладно, но не понимали, что именно. Нас считали просто семьей со странностями.

В комнате долго царило молчание. Мысли Даниеля крутились вихрем. Он рассеянно перебирал пальцами ее волосы. Волосы, яркий оттенок которых так восхищал его.

— Когда ты начала красить волосы?

— Это было первое, что я сделала, когда мы приехали в Амстердам. — Она тихо рассмеялась, и этот легкий смех согрел его кровь, которая стыла в жилах, пока он слушал ее. — Видел бы ты ванну после того, как я закончила. Она была похожа на место кровавого убийства.

И прежде чем он успел хоть как‑то отреагировать на внезапную смену атмосферы, она приподнялась над ним, обхватив его бедра своими. Ее соски коснулись его груди, и, несмотря на то, что они только‑только завершили любовный акт, он снова был готов к действию.

Застыв над ним, Ева пристально смотрела ему в глаза.

— Теперь ты понимаешь, почему я никогда не согласилась бы на наш брак, если бы он означал, что я стану твоей собственностью? То, что мы занимаемся любовью, ведь не изменит этого, да?

На душе у него стало легче. Конечно, правила их союза остаются в силе. Никакие душещипательные разговоры их не изменят.