Дорога извивалась, ныряла в каньоны и взлетала на холмы. Отсюда три пирса казались очень далекими — тонкими линиями света на черном бархате моря. В каньонах клубился туман, пахло зеленью. Но на холмах тумана не было.

Я проехал мимо маленькой, едва освещенной заправки, нырнул в очередной широкий каньон и с полмили поднимался вдоль дорогого проволочного забора, ограждающего невидимую с дороги виллу. Дома встречались все реже и реже. За домом с круглой белой башней я свернул налево и проехал между единственными на всем шоссе фонарями к большому оштукатуренному зданию. Сквозь задернутые занавеси окон просачивался свет, слабо освещая колоннаду и скопление машин на стоянке.

Это был клуб Конрида. Я не знал точно, зачем сюда приехал, но клуб казался одним из мест, которые следовало посетить. Доктор Остриэн все еще был у пациентов. В регистратуре городской поликлиники ответили, что он обычно возвращается около одиннадцати, а сейчас только десять пятнадцать.

Я припарковался на свободном месте и направился вдоль колоннады. Шестифутовый негр в форме южноамериканского фельдмаршала из комической оперы открыл широкую дверь и сказал: «Вашу карточку, пожалуйста, сэр».

Я вложил доллар в коричневую ладонь. Огромные пальцы накрыли бумажку, как ковш экскаватора. Другая рука смахнула нитку с моего левого плеча и незаметно сунула металлический жетон в нагрудный карман.

— Новый босс строг, — прошептал негр. — Спасибо, сэр.

Я вошел в фойе, похожее на декорации «Бродвейской мелодии», снятой на МГМ[15]. Размером оно было не меньше площадки для игры в поло. Ноги утопали по щиколотку в ковре. У стены были хромированные ступени, сделанные в виде корабельного трапа и ведущие в главный зал. У входа стоял старший официант-итальянец с застывшей улыбкой, двухдюймовой атласной полосой на штанах и пачкой позолоченных меню под мышкой.

На второй этаж, где располагалось казино, вела лестница с белыми эмалированными перилами. На потолке сияли звезды. За входом в бар, в котором, как в зыбком кошмаре, царил фиолетовый полумрак, стояло огромное круглое зеркало, украшенное египетским головным убором. Перед зеркалом расчесывала серебряные волосы леди в зеленом наряде. Ее вечернее платье имело такой глубокий вырез на спине, что открывалось значительно больше, чем обычно показывают женщины.

Гардеробщица в пижаме цвета персиков с маленькими черными драконами взяла мою шляпу и с неодобрением посмотрела на костюм. Ее глаза были такими же черными, блестящими и невыразительными, как кончики кожаных туфелек. Вместе со шляпой я вручил ей четвертак. По сходням спустилась продавщица сигарет с подносом, на котором могла бы поместиться пятифунтовая коробка с леденцами. Из волос торчали перья, а одежды на девушке было как раз столько, чтобы прикрыть трехцентовую марку. Одну прекрасную, длинную, голую ногу она выкрасила в золотой цвет, другую — в серебряный. На лице продавщицы застыло холодное, презрительное выражение дамы, у которой так много кавалеров, что она дважды подумает, прежде чем отправиться на свидание к сногсшибательному магарадже с корзиной рубинов под мышкой.

Я вошел в нежные фиолетовые сумерки бара, где тихо звенели стаканы и раздавался приглушенный шум голосов. В углу дребезжало пианино и женоподобный тенор выводил «Мой маленький ковбой» так же сокровенно, как бармен смешивает «Мики Финн»[16]. Понемногу я стал различать предметы. В баре сидело немало посетителей, но свободные места были. Неожиданно раздался чей-то громкий смех, и пианист выразил недовольство, пробежав пальцем по клавишам в стиле Эдди Дачина.

Мне удалось отыскать пустой столик у покрытой мягкой обивкой стены. Глаза привыкли к фиолетовому полумраку, и теперь я даже разглядел певца-ковбоя. Его волнистые рыжие волосы, вероятно, были выкрашены хной.

За соседним столиком сидела женщина тоже с рыжими волосами, разделенными посередине пробором и зачесанными назад. Огромные, черные, голодные глаза, не очень правильные черты лица и полное отсутствие косметики, за исключением пылающего, как неоновая вывеска, рта. Под пиджак со слишком широкими плечами она надела оранжевую блузку. Из робингудовской шляпы торчало черно-оранжевое перо. Женщина улыбнулась, показав маленькие острые зубы. Но я не улыбнулся в ответ.

Опустошив стакан, она постучала им по столу. Откуда-то выпорхнул официант в белоснежном пиджаке и замер передо мной.

— Виски с содовой! — рявкнула рыжая голосом, в котором слышались пьяные нотки.

Официант едва взглянул на нее и в ожидании уставился на меня.

— Бакарди с гренадином[17], — заказал я.

— Тебя стошнит от этой дряни, медведь.

Я даже не посмотрел в ее сторону.

— Значит, не хочешь играть, — слегка заплетающимся голосом заявила она. Я закурил и выпустил кольцо дыма в мягкий фиолетовый воздух. — Тогда вали отсюда! — дружелюбно добавила рыжая соседка. — Я могла бы подцепить с дюжину таких, как ты, обезьян на каждом перекрестке Голливудского бульвара. Там шатаются толпы безработных актеров и блондинок с рыбьими мордами, которые не откажутся опохмелиться.

— При чем тут Голливудский бульвар? — спросил я.

— При том — только мужик с Голливудского бульвара не ответит вежливо оскорбившей его девушке.

Сидящие за соседним столиком мужчина и женщина посмотрели в нашу сторону. Мужчина с симпатией улыбнулся мне.

— Это относится и к тебе, — заверила его любительница шотландского виски.

— Вы меня еще не оскорбили, — возразил он.

— Меня опередила природа, красавчик.

Вернулся официант с подносом. Сначала он дал мне бакарди. Рыжая громко возмутилась:

— О, эти официанты настоящие джентльмены. Они всегда пропускают даму вперед.

— Прошу прощения, мадам, — ледяным тоном извинился официант и поставил на ее столик бокал виски с содовой.

— Ничего страшного. Забеги как-нибудь, и я сделаю тебе маникюр, если раздобуду тяпку. Этот парень платит за меня.

Официант посмотрел на меня, получил деньги, отдал сдачу, оставив чаевые, и растворился между столиков.

Женщина пересела ко мне, не забыв захватить стакан с виски. Она поставила локти на стол и положила подбородок на ладони.

— Вот это транжира. Я и не знала, что таких рыцарей еще делают. Я тебе нравлюсь?

— Еще не понял, — ответил я. — Говори тише, а то тебя вышвырнут отсюда.

— Конечно! Пока я не начну бить зеркала, никто меня не трогает. Кроме того, я и их босс вот так, — она крепко сжала два пальца и рассмеялась, отхлебнув виски. — Где я тебя могла видеть?

— Да везде.

— А где ты меня видел?

— Тоже везде.

— Ага, — согласилась рыжая женщина. — Сейчас девушке трудно сохранить свою индивидуальность.

— Конечно, она так легко растворяется в бутылке, что потом днем с огнем не найдешь, — заметил я.

— Черта с два. Я могла бы назвать тебе с миллион людей, которые храпят с бутылкой под головой вместо подушки, и им приходится кое-что впрыскивать, чтобы они, проснувшись, не откинули копыта от белой горячки.

— Хм? — усомнился я. — Алкаши из кинобизнеса?

— Угу. Я работаю у парня, который колет их за десять баксов[18], а иногда берет двадцать пять или даже пятьдесят.

— Чудненький бизнес, — позавидовал я.

— Конечно, если только он не прерывается очень быстро. Думаешь, он длится долго?

— Чего бояться? Когда вас отсюда выставят, всегда можно переправиться куда-нибудь с Палм Спринг.

— Кто собирается кого и откуда выставлять?

— Не знаю, — ответил я. — О чем мы вообще говорили?

Привлекательностью эта рыжая девчонка не отличалась, но у нее были изгибы в нужных местах. И, кроме того, она работала у человека, который колол пьяниц.

Я облизнул губы.

В бар вошел рослый брюнет и остановился в дверях, ожидая, когда его глаза привыкнут к слабому свету. Затем он начал, не спеша, разглядывать посетителей. Наконец его взгляд наткнулся на нас, и он направился в нашу сторону.

— Ого! — воскликнула рыжая. — Смотри, вышибала. Ты ведь с ним справишься?

Я не ответил. Она гладила щеку бледной рукой и искоса поглядывала на меня. Пианист провел рукой по клавишам и завыл «Мы все еще можем мечтать, не так ли?»

Рослый мужчина остановился у нашего столика. У парня были черные блестящие волосы, холодные серые глаза, словно нарисованные карандашом брови, очаровательный рот и перебитый, но нормально сросшийся нос. Он спросил, почти не разжимая губ:

— Давно вас здесь не видел или меня подводит память?

— Не знаю, — ответил я. — Все зависит от того, что вы пытаетесь вспомнить.

— Ваше имя.

— Не стоит напрягаться, — посоветовал я. — Мы не встречались.

Я вытащил из нагрудного кармана металлический жетон, визитку и бросил их на столик.

— Этот билет мне подарил полковой барабанщик, который стоит на воротах. А на карточке мое имя, возраст, вес, рост, отличительные приметы, количество судимостей и дело, по которому я пришел к Конриду.

Черноволосый франт проигнорировал жетон, дважды прочитал визитку и даже посмотрел на обратную сторону. Он одарил меня слащавой улыбкой. На рыжую женщину этот любознательный тип не обращал ни малейшего внимания. Брюнет постучал ребром карточки по столу и фыркнул, как очень молодая мышь. Моя соседка, уставившись на потолок, притворилась, что зевает.

— Значит, вы один из этих частных сыщиков, — сухо проговорил он. — Какая жалость, что мистер Конрид первым утренним самолетом улетел на север в небольшую деловую поездку.

— Должно быть, днем на Сансете я видела его двойника в сером «корде»[19], — вмешалась рыжая пьянчужка.

— У мистера Конрида нет серого «корда».

— Он вешает тебе лапшу на уши, — объявила рыжая. — Держу пари, Конрид сейчас наверху мухлюет за рулеткой.

Брюнет по-прежнему не смотрел на нее. Это подчеркнутое игнорирование производило большее впечатление, чем пощечина. Ее лицо медленно побледнело.

— Ну что же, спасибо за разъяснение. Может, как-нибудь в другой раз, — предложил я.

— Конечно, но мы не пользуемся услугами частных детективов. Какая жалость.

— Скажешь еще «какая жалость», и я закричу, — предупредила рыжая пьяница.

Брюнет сунул визитку в карман и встал.

— Надеюсь, вы понимаете, — туманно пояснил он. — Так что…

В этот момент девчонка фыркнула и выплеснула виски ему в лицо. Парень отскочил от столика, достал накрахмаленный белый платок и, тряся головой, быстро вытер лицо. Когда он отнял платок, на воротнике осталось большое пятно.

— Какая жалость, — извинилась рыжая скандалистка. — Я приняла вас за плевательницу.

— Забирай ее отсюда, — промурлыкал брюнет. — И чем быстрее, тем лучше.

Он быстро вышел из бара, прижав платок ко рту. К нашему столику подошли два официанта. Все посетители бара наблюдали за нами.

— Первый раунд прошел в неинтересной борьбе, — прокомментировала рыжая. — Оба боксера действовали в осторожной манере.

— Не хотел бы я находиться рядом с тобой, когда ты разозлишься по-настоящему, — заметил я.

Ее голова неожиданно дернулась, и мертвенно-бледное лицо с ярко-красными губами прыгнуло на меня. Она прижала руку ко рту и закашляла, словно больная туберкулезом. Рыжая любительница острых ощущений потянулась к моему стакану, проглотила бакарди с гренадином, и ее начало трясти. Затем для чего-то открыла сумочку и, закрывая столкнула ее на пол. Под мой стул упал позолоченный портсигар. Для того, чтобы достать его, пришлось встать и отодвинуть стул. Один из официантов, стоящий у меня за спиной, вежливо поинтересовался:

— Помочь?

Когда я нагнулся, со столика упал пустой стакан. Поднимая портсигар, случайно увидел небольшую фотографию крупного брюнета, украшавшую крышку. Я опустил портсигар в сумочку, взял рыжую за руку, а официант, предлагавший помощь, — за другую. Девчонка непонимающе смотрела на нас, крутя шеей, будто та затекла.

— Мамусик чуть не откинулась, — хриплым голосом проговорила она, когда мы выходили из бара. Рыжая так шаталась, словно пыталась доставить мне как можно больше хлопот. Мы выбрались из фиолетовых сумерек в ярко освещенное фойе.

— Женский туалет, — официант кивнул на дверь, не уступающую великолепием боковому входу в Тадж-Махал. — Там сидит тяжеловес, который может справиться с кем угодно.

— Черта с два женский туалет! — гнусавым голосом возразила рыжая женщина. — И отпусти мою руку, мажордом. Меня отлично отвезет мой дружок.

— Он не ваш дружок, мадам. Он даже не знает вас.

— Брось, макаронник. По-моему, ты не очень-то вежлив с дамой. Смойся, прежде чем я забуду о своем воспитании и плюну в тебя.

— О'кей. Я справлюсь сам, — заверил я официанта. — Она пришла одна?

— Да, — официант отошел от нас.

Я вытолкнул новую подругу на холодный, туманный воздух и повел ее вдоль колоннады, чувствуя, как с каждым шагом походка женщины становится все увереннее.

— Ты отличный парень, — простодушно заявила она. — А я отлично вас всех разыграла. Вы прекрасный парень, мистер. Я и не надеялась выбраться оттуда живой.

— Почему?

— Мне пришла в голову дурацкая идея, как добывать деньги. Пусть лучше она пылится вместе с другими такими же кретинскими идеями, которые постоянно возникают в моем котелке. Как будем выбираться? Я приехала на такси.

— Кстати, как тебя зовут?

— Хелен Мэтсон.

Я не подпрыгнул, так как давно догадался, что имею дело с медсестрой доктора Остриэна.

Пока мы шли по мощеной дорожке к парковочной стоянке, Хелен опиралась на мою руку. Я открыл дверь своей колымаги. Она упала на сиденье и откинула голову. Перед тем, как закрылась дверь, я поинтересовался:

— Не расскажешь мне еще кое-что? Что это за физиономия на крышке портсигара? Кажется, я его где-то видел.

— Старый дружок, — она открыла глаза, — который мне осточертел. Он… — ее глаза в ужасе широко раскрылись, челюсть отвисла.

Я едва услышал слабый шорох у себя за спиной.

В лопатку уперлось что-то твердое, и приглушенный голос любезно сообщил:

— Тихо, приятель. Ограбление.

Револьвер переместился к моему уху, и в моей голове вспыхнул огромный розовый фейерверк. Затем волнами появилась темнота, которая скоро поглотила меня.