Не успела она одернуть себя за такие неуместные мысли, как он обхватил ее рукой за талию и приподнял ее над полом, прижимая ее тело – теперь уже голое – к своему телу.

Все ее мысли куда-то улетучились. Сейчас, когда ее голое тело прижималось к его телу – пусть даже и одетому, – она могла только чувствовать.

Грасиэла тихонько пискнула. Она не была миниатюрной женщиной, но он, приподняв ее над полом, заставил ее почувствовать себя очень маленькой – чем-то вроде одной из тех изящных морских раковин, которые она когда-то собирала в море возле берега у себя на родине.

Держа ее на весу, Колин сделал несколько шагов. Его дыхание при этом оставалось ровным, как будто он ничуточки не напрягался. Затем он опустил ее на французский ковер, лежащий на полу напротив камина. В камине потрескивали поленья, пожираемые языками пламени.

Он опустился на колени рядом с ней и провел взглядом вдоль ее тела. Его ладонь обхватила одну ее грудь, и Грасиэла напряглась всем телом, жаждая и других прикосновений.

– Ваша кожа такая теплая, – прошептал Колин. – И такая нежная.

Он провел пальцем по ее напрягшемуся соску. У нее вырвался стон.

– Я мечтал о вас такой. Мечтал прикоснуться к вам снова. – Он опустил голову и, прищурившись, посмотрел ей в глаза. – Мечтал вас вкусить.

Она почувствовала на своем соске его теплое дыхание, а секунду позднее к соску прикоснулись его губы.

Она подняла руки к его голове и, запустив пальцы в его шелковые кудри, притянула Колина поближе к себе, слегка извиваясь и выгибая тело, чтобы ему было удобнее ее ласкать.

Его губы переместились к ее второй груди. Она испытывала огромное удовольствие от того, что его язык и губы играли с ее чувствительным соском. Она слегка извивалась под ним, и мягкий ковер под ее спиной усиливал эти эротические ощущения. Его ладони скользили туда-сюда по ее коже. Его пальцы ощупывали ее грудную клетку, живот, бедра. Он действовал руками вдоль ее бедер так, как будто она была каким-то музыкальным инструментом, созданным исключительно для того, чтобы он – и никто другой – на нем играл.

Он развел ее бедра и, засунув ладонь ей в промежность, стал гладить ее половые губы.

– Тут так влажно, – прошептал он.

Его голос был восторженным и слегка торжественным, как будто он произносил какое-то заклинание.

Из уголков ее глаз покатились слезы. Ее переполнили чувства. Она задрожала, когда его пальцы стали гладить ее кожу у входа во влагалище.

– Я мечтал о вас вот такой – голой и лежащей подо мной.

– В этих ваших мечтах вы были одетым?

Усмехнувшись в такой манере, что у нее от этой его ухмылки что-то сжалось в животе, он приподнялся, присел и поспешно стащил с себя всю свою одежду. При этом он исчез из ее поля зрения на несколько секунд, но даже эти секунды показались ей бесконечно долгими. Она приподнялась на локтях и посмотрела на него, срывающего с себя последние одежды, жаждущим взглядом.

Затем он лег сверху на нее, обнаженную. У нее стало сухо во рту при виде – и при ощущении – того, как к ней прильнуло его тело с шелковой упругой кожей и крепкими мышцами.

Она почти уже и не помнила, как выглядел ее покойный муж, будучи голым. Он всегда приходил к ней в постель в темноте. Тем не менее она точно знала, что ее обнаженный супруг выглядел совсем не так, как Колин.

Она посмотрела на широкие плечи и широкую грудь Колина. Его живот был плоским и мускулистым. Над его мужским органом виднелись волосы. Сейчас, когда освещение было получше, чем в прошлый раз, его мужской орган показался ей уж очень большим, но тем не менее Грасиэла уже знала, как хорошо эта часть его тела умещается внутри нее. Она заметила, что на кончике члена поблескивает капелька его жидкости, и напряжение между ее ног от этого только усилилось.

Ее лицо зарделось. Та ночь, которую они провели вместе, казалась ей очень даже далекой. Колин, встав на колени, протиснулся между ее разведенных в стороны бедер. Расположившись поудобнее, он прикоснулся своим органом к ее органу и затем, слегка отпрянув назад, посмотрел на нее горящим взглядом.

Ее женский орган жадно напрягся, жаждая быть заполненным его членом.

Все это казалось ей постыдным и распутным, но она не могла заставить себя хотя бы попытаться воспрепятствовать чему-нибудь из того, что сейчас происходило. Она протянула к нему руку и положила ладонь ему на грудь. Затем она провела рукой по его упругому животу, слегка царапая ногтями его кожу и наслаждаясь тем, как он вздрагивает от ее прикосновения. Она сняла пальцем капельку жидкости с кончика его члена. Глядя на него, она поднесла этот палец себе ко рту и слизнула.

Он прошептал какое-то слово, а затем – ее имя.

Он смотрел на нее, и его глаза казались скорее серебристыми, чем голубыми. Она взяла второй рукой его член и сдавила его, проводя уже увлажненным кончиком своего пальца по напрягшейся головке, легонько массируя края имеющегося в ней отверстия и зачарованно наблюдая за тем, как цвет его члена становится более насыщенным по мере того, как она с ним играет.

Колин вздохнул и, схватив ее за руку, убрал ее пальцы от своего члена.

– Пока не надо, – прошептал он. – Есть кое-что такое, что я хочу сделать в первую очередь.

– Что именно? – спросила она.

Его голова исчезла между ее бедер.

– Например, вот это.

Она почувствовала на своем женском органе его дыхание, а затем его язык лизнул ее там.

Она дернулась под ним и вскрикнула. Она знала, что он делает. Он уже делал ей это раньше, но ее все еще удивляло, что мужчины могут делать женщинам такое. Уж Отенберри, так тот точно никогда не потрудился бы сделать нечто подобное и не проявлял к этому ни малейшего интереса. Если что-то не доставляло удовольствия ему самому, то это «что-то» его абсолютно не интересовало.

– Колин! – Она схватила его за волосы и потянула за них, чувствуя, как ее переполняют чувства… Напряжение, которое она чувствовала у себя между ног, становилось уже почти болезненным.

– У вас тут такая милая и сладкая штучка, Эла, – прошептал Колин, не обращая внимания на то, что она тянет его за волосы, и еще интенсивнее лаская ее губами там. Он засунул язык ей во влагалище, имитируя совокупление.

Его руки скользнули под нее, и его пальцы впились в нежную плоть ее ягодиц. Он приподнял ее таз навстречу своим губам – так, как будто она была вкусным блюдом и ему все никак не удавалось этим блюдом насытиться.

– Колин, пожалуйста… – сказала она, тяжело дыша.

Напряжение у нее между ног заставляло ее приподнимать таз. Ее таз двигался то по направлению к Колину, то обратно. Ощущения, которые она при этом испытывала, были для нее уж слишком сильными. Ей казалось, что еще немного – и она зарыдает.

Наконец она сдалась нахлынувшей на нее волне чувств, и ее тело опустилось на ковер. Ее голова запрокинулась, а волосы уже едва ли не вставали дыбом по мере того, как он лизал ее между ног.

Наконец его язык коснулся маленького бугорка, находящегося в верхней части ее полового органа, и она почувствовала, что ее охватывает исступление.

Она раскинула руки и сжала их в кулаки. Он продолжал сосать ее бутон удовольствия, орудуя языком таким образом, что она едва не теряла сознание и чувствовала, что вот-вот умрет. Ей вдруг стало понятно, почему французы используют для подобных ощущений термин «la petite mort».

Она несколько раз дернулась всем телом, испытывая пик наслаждения и всхлипывая при этом. Затем ее ощущения постепенно начали ослабевать. Губы Колина перестали ее ласкать. Она прижала ладонь к голой коже повыше своего бешено колотящегося сердца, желая его успокоить.

Однако смысла в этом не было. Еще ничего не закончилось.

Колин вдруг лег на нее сверху и, пристально глядя ей в глаза, вошел в нее, причем глубоко.

Она охнула, и ее пульс снова участился.

Колин закрыл глаза, и выражение его лица стало блаженным. Такое выражение ей было вполне понятным, потому что и она испытывала блаженство.

– Эла, – застонал он. – У вас там самое сладкое, что только может быть на свете…

Она жалобно захныкала, когда он почти полностью вышел из нее. Он сделал паузу, держа головку члена у входа в ее влагалище.

– Колин, – произнесла она, тяжело дыша, его имя, а затем впилась зубами в его плечо.

Тогда он снова вошел в нее, причем с такой силой, что она немного сдвинулась на поверхности ковра.

Наслаждение заискрилось в том месте, где их тела соединились. Он опустил голову и прильнул лицом к ее шее. Его губы коснулись ее кожи, и он сказал:

– Я подумал, что мне, наверное, лишь кажется, что это так восхитительно…

– Я – тоже, – прошептала, тяжело дыша, она.

Он увеличил скорость своих движений, яростно входя в нее. Она обхватила руками его крепкие плечи и прижалась приоткрытыми губами к одному его плечу. Он двигался все быстрее и быстрее. Их совокупление было таким энергичным и вызывало у нее такие сильные ощущения, что ей пришлось обхватить его ногами вокруг таза.

Одна из его широких ладоней скользнула вдоль ее бедра, обжигая прикосновением пальцев ее кожу, и, крепко и властно ухватившись за это бедро, приподняла его так, чтобы можно было входить в нее еще глубже. Благодаря изменению угла своих движений он стал касаться членом какого-то труднодоступного чувствительного места внутри нее, которого раньше еще никто не касался, и это вызвало у нее настоящий взрыв чувств.

Она вцепилась пальцами в кожу на его плечах, ставшую уже слегка влажной от пота, – вцепилась так, как будто только это позволяло ей удержаться на земле и не улететь сейчас куда-нибудь в небеса.

Он отпустил ее ногу, расположил обе свои ладони возле ее головы и приподнялся на локтях, чтобы не придавливать ее всем своим весом.

Они теперь смотрели друг другу прямо в глаза, едва переводя дух и пытаясь выровнять свое дыхание. Она, медленно и нежно улыбнувшись, подняла руку и прикоснулась к его лицу. Ее пальцы скользнули по щетине на его челюсти. Его голубые глаза показались ей бездонным озером, в котором она может тонуть и тонуть…

– Ну что, теперь-то мы уже стали любовниками? – спросил он.

Она напряглась. Тонуть в его глазах, может, и приятно, но у этого тоже есть свои недостатки. Он заставил ее забыть буквально обо всем, а этого она себе позволить не могла. Особенно сейчас. Ей было необходимо принять решение, как же ей поступить, а не прятаться от реальной действительности.

Она окинула взглядом комнату, вспоминая о том, где они сейчас находятся, и в ужасе толкнула его в грудь. В эту комнату сейчас вполне мог кто-то зайти: они ведь вдвоем только что вели себя довольно шумно. Что, если они разбудили кого-то из слуг? Por favor, Dios. А что, если сюда зайдет Клара или Энид?

Она снова толкнула его в грудь:

– Вам необходимо отсюда уйти.

Он нахмурился:

– Мы можем подняться на второй этаж…

– Нет. Вам необходимо просто уйти. Мы не любовники, и вы должны выкинуть мысли об этом из головы.

Отстранившись от нее, Колин присел и с сердитым видом потянулся к своей одежде.

– Продолжайте обманывать саму себя, Эла. Продолжайте убегать.

– Я вас сюда сегодня не приглашала, – напомнила она ему. – Вы пробрались сюда, как какой-нибудь ночной воришка.

Он хрипло засмеялся:

– Однако я ничего не украл. Даже соблазнения – и того не было. Соблазнение предполагает уговоры. А вы не оказали мне даже символического сопротивления.

– Хм!..

Грасиэла схватила свой халат, поспешно надела его и тщательно подпоясалась. Она сильно рассердилась, но больше на саму себя, чем на него. Потому что он был прав. Она отдалась ему охотно и с радостью. И если бы данная ситуация повторилась, она сделала бы это снова.

– Вы и сами знаете, что то, что происходит между нами, нечто абсолютно неуместное.

Она выставила палец по направлению к нему. Если бы он смог понять это, разговаривать с ним уже не было бы так трудно.

Колин, внимательно посмотрев на нее, кивнул:

– Вы правы. Раз вы так думаете, значит, это и в самом деле нечто неуместное.

Одевшись, он вышел из библиотеки и хлопнул за собой дверью.

Она уставилась на то место, где он только что стоял. Ей хотелось почувствовать какую-то завершенность, хотелось почувствовать, что между ними все кончено… А еще ей хотелось не чувствовать себя так, как будто она делает что-то неуместное по отношению к нему и по отношению к себе самой.

Ее ладонь скользнула к животу.

Проснувшись на следующее утро, Грасиэла медленно раскрыла глаза. Солнечный свет просачивался сквозь шторы, тем самым сообщая ей о том, что уже давно наступил новый день. Она, получается, проснулась довольно поздно. Она полежала еще некоторое время на своей огромной кровати, пытаясь хоть как-то собраться с мыслями и все еще пребывая где-то посередине между сном и бодрствованием.

А затем на нее нахлынули воспоминания. Воспоминания о Колине и его вчерашнем приходе. Вчера она не смогла удержаться от соблазна близости с ним. Она была похожа на камешек, который не в состоянии противостоять силе прибрежных волн, которые гоняют его туда-сюда.

Застонав, она потерла ладонями лицо. Однако это было еще не самой большой проблемой. Ее ладонь опустилась к животу. Вот она, проблема. Ребенок, про которого ей пора уже было перестать мыслить категориями «возможно» и «если».

Это было реалией. Ее новой реалией, и она должна была принять какое-то решение.

Раздавшийся стук в дверь заставил ее присесть на кровати.

– Войдите, – громко сказала она.

В спальню вошла Минни.

– Прошу прощения, ваша милость, но там, внизу, находится леди Толбот, и она настаивает на том, чтобы с вами увидеться. Она говорит, что никуда не уйдет, пока с вами не поговорит.

Что ж, отделаться от Мэри-Ребекки ей вряд ли удастся. Как не удастся отделаться и от реальной действительности. Осознав это, Грасиэла кивнула служанке и поднялась с кровати.

– Доктор Уилкокс сказал, что я никогда не смогу забеременеть. Как такое могло произойти? – тихо спросила Грасиэла.

Она только что закончила рассказывать Мэри-Ребекке о том, в какой ситуации оказалась. А точнее, о том, что в этой ситуации ничего не изменилось и что месячные у нее так и не начались. Они сидели сейчас вдвоем в гостиной. Здесь была явно более подходящая для нее обстановка, чем в библиотеке. Там она невольно то и дело вспоминала бы о том, что произошло между нею и Колином.

– Уилкокс!.. – Мэри-Ребекка, сидевшая рядом с Грасиэлой, фыркнула. – Тот старый шарлатан. Он что, все еще жив?

– Я не знаю, жив он сейчас или нет. Я не видела его уже несколько лет, но после моего второго выкидыша он сказал мне, что я больше не способна…

– Нужно, чтобы тебя осмотрела моя акушерка, – перебила ее Мэри-Ребекка. – Она принимала все мои роды и разбирается в анатомии женщины.

– Акушерка?

– Мы у себя в Ирландии обращаемся за помощью к акушеркам. Моя мама родила девять детей, и каждый раз ей помогала при родах акушерка. Все ее дети родились здоровенькими. Ты думаешь, что я подпустила бы к себе старикашку с ледяными руками? – Она поежилась. – Что вообще может быть известно старым закоснелым врачам и аптекарям?

Грасиэла задумалась над словами Мэри-Ребекки. Ей в свое время даже и в голову не приходило, что она может отказаться от услуг доктора Уилкокса, которого к ней неизменно вызывал Отенберри. Уилкокс приходил к ней только для того, чтобы определить, забеременела она или нет, а также тогда, когда она рожала Клару и в тех случаях, когда с ней случались выкидыши.

– Ну хорошо. Мне хотелось бы увидеться с твоей акушеркой как можно скорее.

Произнеся эти слова и вздохнув, Грасиэла почувствовала, что на душе у нее стало легче.

Ей захотелось, чтобы на душе у нее стало легче и относительно всего другого. В частности, Колина. И Маркуса. Но особенно – Колина. А еще ей хотелось наладить отношения с девочками, которые рано или поздно узнают, что она забеременела, ибо удержать это от них в тайне не представлялось возможным. Этого не утаить и от Колина.

При мысли о нем ее сердце обливалось кровью, особенно в те моменты, когда ей казалось, что их отношения, похоже, никогда уже больше не станут нормальными. В их отношениях все переменилось, и, хотя они испытали друг с другом страсть и наслаждение, ей казалось, что что-то при этом было утрачено. Грасиэла тосковала по той любезности и обходительности, с которой они друг к другу раньше относились. И по тем беззаботным улыбкам, которыми они друг друга одаривали.

Тем не менее она знала, что все это было лишь поверхностным. Это было как-то странно – знать человека на протяжении многих лет и при этом в действительности не знать его. Или же, по крайней мере, знать его только с одной стороны. Но теперь она знала его достаточно хорошо. А еще она знала, что их отношения уже никогда не будут такими, как прежде. Отныне у нее появилось ощущение, что он стал частью ее самой… Даже если бы она и не носила в себе его ребенка, у нее все равно было бы такое ощущение. От этой мысли ей стало как-то не по себе.

– Эла?

Мэри-Ребекка ласково произнесла ее имя, тем самым отвлекая ее от этих грустных мыслей, что было, наверное, хорошо, потому что Грасиэле не хотелось уж слишком много размышлять над теми чувствами, которые она испытывала к Колину.