Небо было пасмурное. Дул ветер, дождь лил, и не виделось конца этой непогоды. Алеша ходил по комнате, сочинял стихи. И в своих стихах взывал к небу: «Послушайте, небо, перестаньте хмуриться». А небо хмурилось еще сильнее, и от этого становилось всем тоскливо.

«Послушайте! Послушайте, небо, перестаньте же хмуриться! — повторял Алеша. Но дальше ничего не сочинялось. Потом Алеша стал сочинять другие стихи, написал и позвал Ярошку послушать. Тот сидел дома, скучал. Еще бы! Дождь лил третий день после того, как они вернулись от деда Ведуна. Приходится дома сидеть. Мама грустная. «Что с розами?» Град посек цветы и листья. «Придется поднимать те, что полегли от ветра и града», — говорила она и ходила от волнения по комнате.

— Послушай, Ярошка, я стихи сочинил, — сказал Алеша и стал читать:

Стихи получились какие-то заунывные, и читал он их тоже заунывно. Может, от смущения он читал их так, потому что он был человеком застенчивым.

Алеша кончил читать одни стихи, потом начал другие, про печальный туман, заслонивший от людей леса и горы. Читал он их нараспев, мрачно глядя в сторону. А когда кончил, Ярошка сказал:

— На улице дождь и скучно. И ты читаешь про скучное. Вот сам ты, Алеша, веселый, а стихи твои почему-то невеселые.

У Алеши испортилось настроение, оттого что его стихи не понравились Ярошке, но он все-таки не обиделся на своего друга. «Пусть, — подумал он, — люди правду говорят. Не нравится — так и скажи. Зачем хвалить стихи, которые не нравятся?»

Но Алеша не умел быть долго в плохом настроении. Бабушка Анисья говорила про него: «Алеша весь в отца: добрый, и веселье в нем играет. А веселье, — уверяла бабушка Анисья, — это хорошо для нашего состояния духа. Если же человек мрачный, так это отравляет всем настроение, пагубно на всех действует». Алеша ни на кого не действовал пагубно и не ходил с хмурым видом, хоть и писал про хмурые небеса.

— Если тебе, Алеша, хочется сочинять стихи, ты сочиняй. Даже про хмурое небо сочиняй, — великодушно сказал Ярошка. — Я тебя буду слушать. Вот пусть никто не захочет слушать, а я все равно буду. Правда!

— Хороший ты у меня друг, Ярослав Премудрый, совсем как Яшка-Семиряшка. Да, — вспомнил он, — вчера вечером я получил от него письмо. Хочешь, почитаю?

Он достал из ящика стола длинное письмо — и стал читать. Яшка-Семиряшка поздоровался и сразу начал так:

«Наверное, ты не поверишь, друг, тому, что я скажу. Но ты все-таки поверь. Я правду говорю. Это я своими глазами все видел.

Пришел наш корабль в южный порт. Вдруг откуда — неизвестно налетел смерч, завертел, закружил по воде и суше и умчался. Пошел сильный дождь. Странный он был какой-то. Не дождинки падали сверху и не град, а что-то крупное и твердое шлепалось на палубу нашего корабля. Может, на лунных горах землетрясение произошло и к нам сыпались небесные камни? Или комета зацепилась хвостом за край земли и рассыпался хвост? Что же это?

Кончился дождь. Мы выбежали на палубу и увидели: не град и не камни небесные засыпали палубу. Валялись там крепкие золотистые и светло-оранжевые апельсины».

— Апельсины? — радостно изумился Ярошка.

— Слушай, не перебивай. Дальше Яшка пишет:

«Мы все стали думать: Откуда же взялись эти крепкие сочные апельсины? Их было много, а больше всего плавало на воде. Моряки спустили шлюпки и стали собирать плавающие апельсины. Надолго нам их тогда хватило. Повар даже перестал компот варить из сухих яблок и слив: подавал апельсины на закуску.

— Откуда они только появились? — не переставали удивляться моряки. — Может, это какой южный Дед Мороз высыпал нам их из своего новогоднего мешка?

Другие возражали:

— Какой же Дед Мороз на юге, если здесь морозов не бывает? Скорее всего Бабка Жара нам их подарила.

— С неба упали, — пошутил я. А один ученый, который ехал с нами в научную экспедицию, сказал:

— Верно вы заметили, товарищ Семиряшкин. Апельсины с неба упали. Дождь апельсиновый прошел. Нам повезло, уважаемый товарищ Семиряшкин. Апельсины с неба не часто падают, да еще такие свежие и крепкие. Я знаю другие дожди — когда камни сыплются с неба. Или вдруг лягушачий дождь. А то один раз был змеиный. Вот страшно-то было. И так как ученый все знает, он и объяснил, что чуда в таком дожде нет никакого. Подхватит сильный вихрь ну, например, лягушек из болота, несет их, несет и сбросит на землю. Так и с апельсиновым дождем. Сорвал вихрь все апельсины в садах и унес их, а здесь, в южном порту, выбросил прямо на наш корабль.

Так что апельсиновый дождь самое обыкновенное дело. Может, обыкновенное, а все-таки удивительное, — не согласился Яшка, — просто чудо».

Яшка-Семиряшка человек любознательный — все ему интересно. И обо всем ему всегда хотелось рассказать своему другу Алеше. После апельсинового дождя Яшка-Семиряшка увидел еще удивительное в природе — на маленьком заброшенном острове. Он увидел птицу колибри. «Когда они собираются вместе на ветке, — писал Яшка-Семиряшка, — то можно подумать, что это осколки радуги рассыпались в листьях. Или когда-то радуга, добрая волшебница, спустилась на землю, увидела крошечных, незаметных птичек и раскрасила их так ярко, чтобы все их заметили и любовались ими.

Если бы ты сам увидел колибри, — писал Яшка, — ты бы тоже подумал, что их радуга раскрасила. Иначе откуда появились бы такие радужные птицы на земле?

Я знаю, — пишет Яшка-Семиряшка, — тебе не доводилось видеть колибри. Я расскажу тебе о них. Они так красивы, что их называют маленькими драгоценностями. Но они прекрасней драгоценностей, потому что живые.

Они свежие и яркие, как цветы. Но цветы недвижны, а колибри могут пролететь тысячи километров и видеть весь мир. И откуда только берутся силы у таких крох? Ведь они малы, как шмели, а быстры, как молнии, и выносливы.

Понравились мне их гнезда. Они устраивают гнезда иногда прямо над водой, на ветках лиан, или на кончиках пальмового листа. Весело им, безопасно в таких гнездах-скорлупках. Колибри качаются в них, как на качелях. А если их вздумает кто обидеть, они смело защищаются. Я видел, как они змею преследовали. Та шипела, злилась, еле живая уползла. Вот так крохи, эти колибри!

А еще я видел на том же заброшенном острове фламинго-родственницу журавля Кирюхи. Прекрасна эта птица. Стройная, ноги тонкие, высокие, на ногах сапожки ярко-красные, а сама снежно-белая, и по снежно-белому будто рассвет утренний восходит. И непонятно, как сравнить, рассвет ли похож на птицу фламинго, или птица фламинго на утренний рассвет. Очень они друг на друга похожи. Мы забрели случайно на острове к соленому озеру. И остановились изумленные. Что это? Неужели розы расцвели прямо в озере? Подошли ближе, а эти огненные и белые розы взметнулись, будто сразу у них выросли огромные крылья, и полетели треугольниками. Так летают у нас на родине журавли. Мы остались на озере, чтобы еще раз посмотреть на фламинго. Залегли в высокой траве и лежали долго, чтобы не спугнуть их.

Так мы дождались рассвета.

А на рассвете совсем близко разглядели чудо-птиц. Они стояли в воде на одной ноге, как журавли, и ели мелкие ракушки. Их было много. Может быть, тысячи. И вдруг взметнулись стаей. Это часовой предупредил их об опасности. Фламинго всегда выставляют часовых, самых чутких птиц. Фламинго взмахнули крыльями, и показалось нам тогда, будто бело-розовое облако окутало землю. Они полетели к морю. И уже не облако, а пунцовые розы и гвоздики пылали над синим морем при свете солнца. Далеко мы сейчас от того острова, где увидели фламинго. Но я все вспоминаю о них. Я даже спать не ложусь, все жду. Вдруг на заре появятся снова над морем эти птицы, величественные и нежные. Но мы плывем все дальше и дальше. Высаживались еще на других островах, но нет на них птицы фламинго. Лишь изредка видится над морем фламинговый рассвет, розовый, нежно-фиолетового оттенка. Он напоминает мне самую удивительную птицу на земле — птицу-рассвет фламинго.

Ты поищи там в Радугани эту птицу, — попросил Яшка-Семиряшка. — Без нее очень грустно. Каждый должен увидеть птицу фламинго. А не найдешь, выйди рано-раненько на берег и жди рассвета. Когда-нибудь тебе посчастливится, друг мой, увидеть фламинговый рассвет, нежно-розовый, с нежно-фиолетовым оттенком. Дождись его обязательно.

До свиданья! Наш корабль отправляется к новым островам, где растут редкие растения и живут незнакомые птицы и звери. Привет твоим друзьям. Яшка-Семиряшка».

— Я знаю, — сказал Алеша, когда кончил читать письмо, — Яшка-Семиряшка напишет нам с тобой еще много писем. Он собирается всюду побывать. И побывает обязательно. Потому что он не только любознательный, но и храбрый. Путешественники и ученые должны быть храбрыми. Они то забираются в непроходимые чащи, то поднимаются на скалы, чтобы сорвать какой-нибудь редкий цветок, а то и в мрачные пещеры проникают. Куда им только не приходится забираться!

Идут они и в холод и в зной. И голодают они часто. Опасность подстерегает их всюду. Но они все равно идут, и едут, и плывут. Потому что любят природу и науку, любят познавать тайны.

Такой и мой друг Яшка-Семиряшка. Я ему очень завидую. Мне хочется тоже бродить пешком по земному шару и плавать по океанам. Все самому мне хочется открывать и видеть.

— Зато у нас тут радуганский цветок в грозу расцветает. И дольмены тут есть, — сказал Ярошка. — Ты напиши об этом Яшке-Семиряшке.

— Верно, — согласился Алеша. — У нас здесь тоже есть что открывать. Нам пока хватит. Ты прав, Ярослав Премудрый. Будем открывать.

На улице уже стемнело. Перестал дождь, может, завтра будет хорошая погода?

Вера Николаевна позвала Ярошку ужинать, и Алеша снова остался один. Он зажег старую керосиновую лампу, которую нашел у бабушки Анисьи на чердаке. Ему нравилось сидеть под лампой. Все тогда становилось в полумраке таинственным и даже печальным, и Алеша сочинял стихи. Оттого, может быть, и получались они у него печальными?

В доме все уже уснули. Тихо. Только скрипит перо. Алеша сочиняет стихи.

«Ррр-мяу!» — Это кот Мацуп вежливо извещает Алешу: «Я пришел! Ты не соскучился по мне?» Обычно Алеша весело восклицает:

— А, Мацуп, где же ты пропадал? Пришел наконец! — И Мацуп, довольный такой встречей, ложится в конце дивана вверх животом. Он усердно вымывается языком и с гордым видом укладывается спать. Здесь его место, отсюда его не выгонят, твердо знает он. Даже коту важно иметь свое место на земле.

«Рру-мяу», — снова произнес Мацуп у двери, ожидая, когда пригласят его в комнату. Но в ответ он услышал сердитое:

— Не до тебя тут, Мацуп. У меня стихи не получаются, а ты мешаешь. Уходи.

И Мацуп обиделся. Так с ним еще никогда не разговаривали. Его все любили за его характер и за то, что был он красивый. Пушистый, дымчатый, с синими глазами. «Какой неправдоподобный кот, — говорили все. — Подумайте, у него синие глаза!» Что же тут удивительного? У Даренки зеленые глаза, а Мацуп не удивляется.

Все непривычное кажется странным и удивительным. Всех удивляло имя Мацуп.

— Бывает кот Дымок, или Пушок, или Васька, а тут Мацуп! Иностранец он, что ли? Кто назвал его так? — допытывались люди.

Назвали, и все. А пока разбирались, бывают ли у кошек такие имена или не бывают, Мацуп привык к своему имени, и все привыкли.

Он и по характеру не был ни на кого похож. Ему, например, нравилось ходить с людьми к морю. Сядет у воды — добычу высматривает. Долго сидит и вдруг бултых в воду — может, рыба проплыла? Потом лапки на берегу старательно отряхивает. Не любит, когда они мокрые.

— Странный Мацуп, — говорили соседи, — удивительно смотреть, как он к морю идет.

Кому что удивительно. То, что людям кажется необыкновенным, Мацупке или Кирюхе не кажется так. А обыкновенное кажется им необыкновенным. Или вот банан. Посмотришь на него — настоящее дерево. Листья широкие, огромные, ствол толстый, и все равно ученые называют это огромное растение травой. Необыкновенное явление: банан и вдруг — трава! Но сам банан знает, что он трава, и считает себя травой. Так же как считает себя травой обыкновенный клевер. Важно, с точки зрения кого смотреть. Муравью и клевер кажется деревом.

Так рассуждал Алеша после ухода Мацупа. Он любил рассуждать, или, как еще говорят, философствовать и писать потом философские стихи. Сейчас ему захотелось написать стихи об удивительном и обыкновенном, которое встречается все время. Но почему-то не находилась нужная рифма, чтобы складно было. Он засмотрелся в открытую дверь, будто оттуда может появиться рифма. Вместо рифмы снова появился Мацуп.

«Рру-мяу! — тревожно произнес он. — Мне страшно. Там кто-то есть. Слышишь? Ррру-мяу!» Алеша пошел за Мацупом. «Вдруг, — подумал он, — змея заползла или зверь какой запрятался? Ведь кругом лес и горы. Лучше уж проверить».

Он осмотрел все в коридоре — ничего нет.

«Ррру-мяу! — возразил Мацуп, еще сильнее выгибая спину. — Я видел, поищи, пожалуйста!»

Но ничего не находилось, и Алеша понял, что Мацуп пошутил над ним. Он просто изображал страх и совсем не боялся. За это Алеша назвал его мистификатором.

Утром Мацуп проснулся, серьезно посмотрел на Алешу и сказал:

«Рру-мяу! Доброе утро. Как спалось?»

Утро было доброе, солнечное, и Мацуп ушел на улицу. Был он серьезным и степенным, каким привыкли его все видеть. Алеша подумал: «Никто даже не поверит, что Мацуп пошутил вечером надо мной». И никому не стал рассказывать про кота-мистификатора. Одному Ярошке рассказал — тот поверит.

— Никому не говори, — сказал Алеша, — но теперь я убедился: все звери немножко люди. Они способны и обижаться, и радоваться, как люди. И даже шутить. Мацуп умный, я понял давно. И Кирюха тоже умный. Иногда я слежу за Кирюхой — получается, как в немом кино. Он ходит, что-то делает, только сказать не может. Мне хочется всегда разгадать, о чем он думает. Давай-ка мы с тобой понаблюдаем за ним. Журавль — интересная птица. Мне хочется записать потом в свою книжку все про него и назвать эту запись «День Кирюхи».

И они стали наблюдать за Кирюхой.

С утра он отправился к речке Радужнице, забрался в воду, наловил мелкой рыбешки, поел и зашагал домой медленно, спокойно, очень уважая себя. Больше он никуда не уходил. Стоял у своего гнезда на одной ноге и видел журавлиные сны.

Рядом переговаривалась курица Чернушка со своим единственным цыпленком Горемычным. Остальных недавно унес ночью хорь. Бабушка Анисья не успела помочь Чернушке. Выбежала на ее крик и увидела, как она мечется по двору, а за ней семенят цыплята, не одиннадцать, а пять.

«Наверное, хорь побывал во дворе, — подумала тогда бабушка Анисья. — Надо спрятать цыплят в коридор».

Пока готовила им место в коридоре, хорь еще унес цыплят. Один только и остался!

— Ах ты, Горемычный! Дай я тебя спрячу, хоть ты один жив будешь.

Куда там! Чернушка так испугалась, что даже от бабушки Анисьи забилась под крыльцо и сидела под крыльцом, пока та не ушла.

В это время из-под садовой калитки выполз хорь — пришел за последним цыпленком, за Горемычным. Чернушка загородила Горемычного. А тому и страшно, и любопытство одолевает. Вытянул шейку, доглядеться хочет, что это за чудовище, которое пожирает цыплят. Хорь нацелился на него, но сразу отпрыгнул, потому что Чернушка яростно набросилась на него и закричала так страшно, что хорь испугался. До самой лазейки в калитке преследовала его Чернушка, защищая своего Горемычного. А он стоял на месте, еще испуганный, вытягивая сбою шейку, чтобы видеть зверя. Чернушка вернулась и спрятала Горемычного под крыло. Она и днем не отпускала его от себя, а к вечеру забрала его на насест. Не увидела бы этого бабушка Анисья, она бы и слушать не захотела, что цыпленок на насест поднялся. «Такого еще не бывало», — сказала бы она. Но, оказывается, и небывалое бывает. Привела Чернушка Горемычного к насесту, его внизу поставила, а сама стала подниматься по доске вверх, зовет цыпленка за собой. Несколько раз показывала она ему, как надо подниматься наверх. И он сообразил наконец, пошел за своей мамой. Там на насесте она и спрятала его под крыло.

— За мою память, — сказала после этого бабушка Анисья, — первый случай, чтоб цыпленок забрался на насест. А еще говорят, глупая птица — курица! Неверно это, оказывается.

Тихо, спокойно на дворе. Кирюха все еще дремал. И Алеша с Ярошкой решили, что сегодня ничего интересного о нем они не узнают. Так и ушли на море с чистой записной книжкой. Может быть, там встретится что интересное. И сразу же во дворе произошло событие. Нечаянно задремала Чернушка. Очень она утомилась оберегать своего Горемычного. Вдруг появилась кошка с чужого двора и стала медленно подбираться к цыпленку. И тут через весь двор перемахнул Кирюха и ударил кошку крепким клювом.

«Кирр-киррри! — закричал он. — Кирр-кирри!»

«Мяу!» — завопила кошка.

На шум выбежала бабушка Анисья.

— Ах ты, разбойница тощая, несытая! — закричала она вслед убегавшей кошке. — Последнего цыпленка вздумала украсть.

Тощая разбойница опрометью бежала со двора. Ей еще не доводилось видеть зверя страшней Кирюхи. Какой-то он весь длинный: ноги длинные, шея длинная и клюв крепкий, длинный. «Не надо мне вашего цыпленка, повкусней есть еда!» — думала в тот миг неудачливая охотница, утешая себя. И все бежала уже через чужие дворы, остановиться не могла. Так напугал ее Кирюха. В тот день его все хвалили.

— Ах ты, Кирюха, сторож наш зоркий, — похвалила его бабушка Анисья. — Ах ты, птица благородная! — И погладила его по голове. Кирюхе нравилось, когда с ним ласково разговаривали, особенно когда гладили его длинную шею. И еще нравилось, когда его угощали горохом или сладостями.

Ему досталось много лакомств, и, чтоб никого не обидеть, он ел все, чем его угощали. Алеша отозвал Ярошку в сторону и сказал таинственно:

— Теперь ты убедился, что Кирюха тоже немножко человек. Он храбрый и благородный. И разве не по-человечески поступил он сегодня, когда защищал Горемычного?

— Конечно, по-человечески! — согласился Ярошка.

— Тише, не кричи, — еще таинственнее проговорил Алеша. — И никому пока не говори об этом. Мы запишем все в записную книжку и каждый раз будем всякие случаи записывать. И про Кирюху, и про птиц, и про Мацупа, и про дельфинов. Давай всем докажем, что звери и птицы разумны. Ты согласен?

— Согласен! — подтвердил Ярошка. И они решили доказать всем на свете, что звери разумны и относиться к ним нужно с уважением, по-человечески.