Высоко в горах над Радуганью стоят дольмены. Говорят, в древности хоронили там какие-то племена своих вождей. По другим преданиям, ставили те дольмены люди, шедшие откуда-то из Индии, с Гималайских гор, самых высоких в мире. Они поклонялись Солнцу — богу и приносили ему жертву на жертвенниках, которые и назывались дольменами. Каждый дольмен ставился так, чтобы на востоке против него в горах обязательно была глубокая седловина. И в конце марта первый луч восходящего солнца падал через седловину прямо на дольмен.

— Я никогда не видел дольменов, — сказал Ярошка.

— Я тоже не видел, — ответил Алеша. — Мне недавно Яшка-Семиряшка писал о них. Спрашивал меня: видел я дольмены или нет? Он знает от ученых, что над Радуганью где-то в горах есть дольмены. Только как добраться туда, Яшка-Семиряшка мне не писал. Я не знаю туда дороги. Что ж, будем искать дольмены, — решил Алеша.

И они пошли с Ярошкой в горы. Они шли как придется, спрашивать некого было. И когда очень устали, увидели неожиданно перед собой избу, прилепившуюся к скале.

— Может, это дольмен? — спросил Ярошка.

— Нет, — возразил Алеша. — Мне Яшка-Семиряшка писал, что дольмены из громадных камней сделаны. Древние люди обтесывали эти камни и складывали из них каменный дом, сверху камень и по бокам тоже. А эта изба из дерева. Какой же это дольмен?

Навстречу им вышел человек.

— Здравствуйте, дедушка! — закричал Ярошка.

Это был дед Ведун. Его в Радугани все знали. Говорили, что пришел он сюда жить давным-давно из брянских лесов, как бабушка Анисья. Вроде бы даже они земляки. О нем говорили, что он очень сильный и добрый. Сильные всегда добрые. Это давно известно. Они не обидят ни птицу, ни зверя, ни слабого человека. А Ведуном его прозвали за то, что знал он много и умел лечить целебными травами. «Он с природой в ладах» — так говорили о нем люди.

Иногда дед Ведун спускался в Радугань. Он заходил к Ярошкиной маме и бабушке Анисье, и они долго разговаривали обо всем. Но это случалось зимой. А в другое время, особенно весной и осенью, некогда было. Дед Ведун пчеловодом был. И хозяйство у него разное: сад хороший, огород. А работников — он один.

— Вы не слыхали, дедушка, про дольмены, близко они отсюда или нет? Это такие дома каменные, вроде пещер, — пояснил Алеша.

— Слыхал, как же не слыхать, туда не близко. И не советую сейчас идти туда, потому что гроза будет скоро сильная и дождь.

— Небо чистое, откуда дождю быть? — засомневался Алеша. — Мы лучше пойдем поищем дольмены, а то мне уезжать скоро. Так и не увижу их.

Дед Ведун усмехнулся, оттого что не поверили его предсказаниям, и сказал:

— Ну, идите, коли вам нужно непременно сегодня. А загремит гром — бегите ко мне укрываться. Может, водицы холодной хотите? — предложил он. — Вон ведь как горите-пылаете от жары.

Дед Ведун принес холодной воды из родничка. Он бы и самовар с удовольствием поставил своим гостям, да жарко. Они поели хлеба с медом и выпили холодной воды. После этого им захотелось еще сильней в дорогу, к дольменам.

Дед Ведун показал им совсем заросшую тропку, сразу было видно, что по ней давно уже не ходили.

— Идите, не сбивайтесь с тропки, прямо выйдете к дольменам, — напутствовал им в дорогу дед Ведун.

Идти было трудно: ветки царапались, ноги спотыкались о выступавшие корни дерев. Но все-таки они не сбились, вышли в совсем уже густые заросли. И увидели перед собой каменное сооружение. По бокам — стены из обтесанного камня, сверху каменная глыба — крыша. И все это странное сооружение древних заросло кустарником и травой. Сюда и солнце не проникает, отсюда с заросшей крыши и небо не увидишь.

— Ошибся Яшка. Он писал мне: дольмен ставили так, чтобы первый луч солнца мог на него упасть. А тут ни утренний, ни вечерний луч не пробьется. Лес кругом, — вслух рассуждал Алеша.

— Что ты там говоришь непонятное? — крикнул ему с крыши Ярошка.

Алеша молча обошел дольмен, потом сказал радостно:

— Нет, все правильно. Яшка верно говорил. Тут и седловина, чтобы первый луч восходящего солнца мог упасть на дольмен. Сейчас в седловине деревья и вокруг дольмена тоже. Но ведь это же лес молодой, а дольмену тысячу лет, может быть. Такие леса за тысячу лет много раз вырастали и падали. Понимаешь, Ярошка, если древние люди могли обтесать такие громадные камни и сложить из них дольмены, то расчистить лес перед ним им ничего не стоило. Правда?

— Конечно! — охотно согласился Ярошка.

— Говорят, в день солнечного праздника перед дольменами собирались люди. Все, сколько их было, может быть, много тысяч человек. И перед глазами у всех жрец вынимал живое сердце у человека — жертвы и поднимал его вверх, даруя солнцу. Вот что происходило здесь у дольмена в день солнечного праздника.

Ярошке не понравилось, что когда-то здесь приносили в жертву человека.

— Пойдем отсюда, — сказал он. — Мне больше не хочется смотреть дольмен.

Алеша записал что-то в свою записную книжку, и они с Ярошкой пошли той же, чуть заметной тропкой назад, какой и пришли. И оказались снова у деда Ведуна. Он показал им свой двор и сад — им все понравилось. Особенно понравилось, что все у него сделано красиво: и двери, и наличники, и загородка вокруг сада — все украшено резными фигурками.

— Дедушка, зачем вы все так красиво делаете? Все равно же вы один на это все смотрите. Здесь ведь редко кто бывает, — сказал Алеша.

— А моя душа любит красоту, — пошутил дед Ведун. — Посмотрит и порадуется. Делать-то все равно надо. Так оно лучше, когда дело весело делается, с затеей да выдумкой.

Во дворе возле сарая сушились распиленные деревца — дед Ведун собирался новые наличники делать, красивей, чем были.

Он сказал:

— Вы, дорогие гости, посидите, отдохните в саду, персиков поешьте, а я сейчас уберу сухие деревца от дождя.

Когда пришли к персиковому деревцу, Ярошка закричал испуганно:

— Ой, тут пчелы! Их много тут. Все летят и летят. Еще ужалят!

— Не бойся, — успокоил его дел Ведун, — им сейчас не до тебя. Они грозу предчувствуют, к ульям летят. Они всегда перед грозой к ульям торопятся.

Алеша с Ярошкой переглянулись. Откуда дождю быть? На небе ни тучки!

— И не сомневайтесь, — заверил их дед Ведун, — будет дождь. Пчела лучше знает. Так вы посидите тут, — заторопился он, — а я скоро вернусь.

Он ушел, а Ярошка с Алешей растянулись под деревцом прямо на траве. Им не хотелось лежать на старом коврике, который постелил дед Ведун. Жарко. А от земли — прохлада. Над ними низко наклонились персики, мягкие, желто-розовые. Алеша сорвал один и разломил. Оттуда выбежал муравей, за ним еще, а два ни с места. Сидят сытые, лень им бежать.

— Откуда они? — изумился Ярошка. — Персик закрытый был.

— Сам не понимаю, — не менее его изумился Алеша. — Нет, — поспешно сказал он, — я догадался откуда. Вот что здесь было. Полз муравьишка по дереву, карабкался с ветки на ветку и добрался до ветки, к которой толстеньким черенком прицеплен большой шар. С одного бока — розовый, с другого — желтый, а в том месте, где шар к ветке прицеплен, возле черенка — дырка. Не большая и не маленькая, ровно такая, чтоб одному муравью пролезть и даже, если потесниться, можно двум. И муравьишка пробрался через дырку. Видит — пещера, большая, на сто муравьев места хватит. И не темно, потому что солнце через шар просвечивает. Так ярко, что муравьишка может собственные ноги разглядеть.

Муравьишка бежал по пещере, бежал и остановился, потому что увидел перед собой маленькое озеро. Попробовал — сладко-пресладко. Ткнулся в стенку — стенка тоже сладкая. Прямо чудо какое-то! Все сладкое и всего так много, что на всю жизнь хватит. И тогда решил муравьишка остаться в сладкой пещере на житье. Здесь и попить, и поспать, и поесть можно. Чего еще муравью надо! Вдруг он заметил, как из входа в пещеру просунулась голова другого муравья. Хозяин сладкой пещеры рассердился, побежал вверх и закрыл собой вход.

«Уходи, — говорит сердито. — Это мое!»

И стал своего бывшего приятеля, другого муравья, назад выталкивать. Тот упирается, не уходит. Пока они так возились, третий, тоже не чужой, протиснулся между ними и оказался в сладкой пещере. Известно, куда один муравей, туда и другой. Сообразил тут первый муравьишка, что не удержать ему сладкой пещеры, выбрался наверх, стал на задних ножках на чудесном шаре-персике и закричал:

«Эй, все сюда! Открыл я великую сладкую пещеру. Хватит здесь всем и поесть и попить. Сюда идите!»

Тут и двинули все, а он приглашает:

«Идите в пещеру! Это я ее открыл».

И хоть не довелось ему одному попользоваться сладкой пещерой, зато он прославился. Долго потом о нем говорили:

«Такой он добрый! Не жадный!»

И это так на него подействовало, что он и вправду стал добрым. Ничего один не ел и нам оставил, — сказал Алеша и сам рассмеялся истории, которая пришла ему на ум. — Давай поедим и мы.

Они попробовали необычного персика, а серединку с косточкой положили под деревцо.

— Что мы, разве враги муравьям? Пусть и они полакомятся, — решил Алеша.

И тогда двинули муравьи — один за другим, один за другим. Может, тот добрый муравьишка их созывал, только голос его людям не был слышен. Но вдруг все разом, будто по команде, они повернули и побежали, как только умели быстро. И исчезли. Кто напугал их? Или позвал их кто? Вот загадка!

— Надо деда Ведуна спросить, он, наверное, знает, раз он Ведун, — сказал Алеша и снова заговорил о персике:

— Видишь, Ярошка, не обязательно чудеса на краю света искать, как Яшка-Семиряшка. Тут рядом чудеса, в персике! Твоя мама мне всегда говорила, что чудеса рядом. Если хочешь знать, она сама удивительная какая-то. Цветы у нее не вянут, долго цветут, люди ее любят, даже дельфин о ней заботится. Потому что она добрая и природу понимает и любит.

— Тебя, Алеша, моя мама научила птиц и зверей понимать. А ее научил дед Ведун понимать все. Она говорила, когда была маленькой, он ей травы целебные показывал. И теперь мама тоже умеет лечить травами. А я пока только знаю, как подорожником лечат. Смотри, Алеша. Все чему-нибудь друг друга научили. Правда?

— Угу! — согласился Алеша, заглядевшись на двух кузнечиков, которые старательно стрекотали над головой. Один из них свалился прямо на коврик и оторопел от неожиданности. Уставился на Алешу. Что это, мол, за зверь огромный? Ведь для маленького кузнечика Алеша великан настоящий. Но великан не шелохнулся, и кузнечик осмелел. Он стал продвигаться по краю коврика, готовый сразу прыгнуть в траву. Полз, полз, остановился и снова уставился на Алешу. А тот сорвал длинную сочную травинку и пощекотал храбреца по головке. Кузнечик возмутился. Что за бесцеремонное обращение! И ударил лапкой по травинке: «Отстань!» Алеша пощекотал строптивого кузнечика по усикам, тот совсем уж рассердился и откусил кончик травинки.

«А вкусно!» — удивился он и стал жевать быстро-быстро, держась за травинку обеими лапками. Будто лакомка мальчишка держит двумя руками краснощекое яблоко и жует, боясь оторваться, чтобы не отняли. Алеша потянул травинку к себе, но кузнечик не собирался ее выпускать. Он цепко держался за нее, даже прополз на брюшке в зеленом жилете, спешно дожевывая на ходу травинку.

— Еще пальцы откусит! — засмеялся Алеша и отпустил кончик травинки. Кузнечик доел, отпрыгнул в сторонку и весело застрекотал.

— Он рассказывает своим приятелям про нас с тобой: «Ну и великанов я сейчас встретил, — говорит. — Состязался с ними и победил! Вот я какой сильный!» — изображал Алеша кузнечика.

Ярошка засмеялся. Он сразу представил себе, как рассказывает кузнечик о своей победе. И стрекочет еще сильнее от радости.

Пришел дед Ведун, он только что управился со своими делами.

— Дедушка, вам тут не страшно жить? Вы один тут живете? — спросил Ярошка.

— Если бы один! Тут кругом живое: звери, птицы, да пес во дворе добрый, пчелы в саду. А поднимусь выше или спущусь к поселку, и там жизнь — деревья растут, дышат. А цветов — каких тут только нет!

— Каких нет цветов, дедушка? — переспросил Ярошка, сощурившись хитро.

— А ты шутник, — улыбнулся дед Ведун. — Тут разве только из жарких стран цветов нет да из пустынь. Если же про птиц говорить, тут разве нет журавля. Он дальше летит, от нас. Я даже и не упомню, когда в последний раз видел его. В молодости, тому семьдесят, наверное, а может, пятьдесят лет. Давно это было. А все мечтаю повидать эту птицу.

— Ой, дедушка! — воскликнул радостно Ярошка. — Есть у нас дома журавль Кирюха. Он ручной и добрый. Приходите к нам посмотреть. Приходите, дедушка!

— Приду, — пообещал дед Ведун. — Вот управлюсь с делами.

За разговорами и не заметили, как все изменилось в природе. Синее небо уже не было синим. Плывут-бегут по небу тучи, то все вместе, мирно, а то вдруг, осердясь, толкнут друг друга и рассыплются в разные стороны. Правильно предсказывал дед Ведун: быть дождю. И как он только догадался?

— У меня свой календарь, — смеется дед Ведун, — и спин-календарь — спина у меня к непогоде болит; и свин-календарь — свинья тоже чует непогоду. И то, как птица к гнезду летит или пчела к улью, и как солнце заходит или восходит — все мне календарь. Пауки прячутся, бросают пряжу, муравьи бегут к муравейникам — и это календарь: жди непогоды. Ее чувствуют и пчелы и муравьи. Им нужно ее чувствовать. Не то пропадут, застань их дождь в открытом месте. Э! — сказал дед Ведун. — Природа, она на все свой характер имеет. Свои у нее приметы. Вот цветы взять: ни с того ни с сего вдруг цветок головку закрутит. К дождю, стало быть. Про цветы еще мне известно: они перед дождем сильно пахнут. И птицы гомонят перед дождем не так, как в обычный день. Там у них, в природе, все с разумом, с догадкой.

Дед Ведун говорил об этом с гордостью. Он ведь всю жизнь с природой в ладах живет и любит ее.

— Надо записать мне ваши приметы, дедушка, — сказал Алеша.

— Они не мои, их еще раньше меня знали старые люди. И мне рассказали. А кое-что и я сам приметил. Насмотришься за всю жизнь — оно и без книг читать научишься в лесу и в горах.

— Понял! — хлопнул себя Алеша. — Теперь понял, отчего муравьи персик тогда не стали есть, они к муравейникам бежали от дождя.

— Я тоже знаю примету, — похвалился Ярошка. — Бабушка Анисья говорила, что если на речке белая кувшинка закрывается, то пойдет дождик.

— На каждом месте своя примета, — сказал дед Ведун. — Про кувшинки я не знал.

Пчелы залетели в улей. Все видимые и невидимые приметы предсказали грозу. И она началась.

Ярко блеснула молния. Сначала все ослепли от света, потом оглохли от грохота. Показалось, что рассыпалась скала, к которой прилепилась изба деда Ведуна, и камни с грохотом посыпались вниз. Стало тоскливо от такого грохота.

— Как бы молния в дом не попала, — сказал Ярошка, когда все вбежали в дом. — Тут у вас, дедушка, небо близко, — сокрушался он. — Страшно тут в грозу.

— В такую грозу радугань-цвет расцветает, — сказал неожиданно дед Ведун. И помолчал, ждет, чтобы стали расспрашивать его о цветке.

— Я много знаю цветов, читал про них книги и сам находил в горах и лесах. Но про цветок с таким названием никогда не слышал, — сказал Алеша.

— Потому и не слышал, что даже самый ученый человек не все знает. Редко кому доводилось видеть этот цветок. А цветет он только в нашем краю, в горах. И нигде больше. Говорят, когда-то жила здесь Радуга-Красавица. Бывало, сумрачно на небе, на море еще сумрачней, а наш берег сияет, переливается огнями разноцветными. «Откуда красота такая?» — удивлялись всякий раз моряки, проплывая на своих судах. И решили однажды пристать к берегу, посмотреть, что это такое. Пристали. Вышли на берег, а там все померкло. Красавица-радуга в горах укрылась от глаза людского. И только цветок один на память людям оставила. Кому доведется увидеть цветок, счастлив тот будет редким счастьем. Поймет он голоса птиц и зверей, всю природу со всеми тайнами ее поймет.

Говорят, на первых порах кое-кто находил радугань-цвет. Я знал человека, кому довелось увидеть его, потому что тот человек умел распознавать все тайное в природе. Сам я всю жизнь ищу радугань-цвет. И не перестану искать, потому что хочется мне понять голос птицы и зверя.

— Теперь я знаю, почему наш поселок Радуганью назвали. Потому, что здесь радугань-цвет расцветает. Правда? — спросил Алеша.

— Может, и так, — согласился дед Ведун.

Гроза не утихала. Ярошка сидел съежившись, он боялся грозы. Дед Ведун сочувственно посмотрел на него и начал новый рассказ.

— Вот в такую грозу постучалась раз ко мне в избу девочка. В войну это было. Радугань тогда немцы захватили. Сюда они почему-то не добрались. И вот ночью началась гроза. Столько я этих гроз в жизни повидал, а такую грозную ночь впервой мне было видеть. Затаился я в избе, свет погасил, тут и без света все видно. Вдруг сильный стук в дверь. Сверкнула молния, и на пороге появилась девочка — докторши радуганской дочка. Косы длинные, до пят. Глаза большие, зеленым светом светятся. И нет в них страха. Сказала шепотом:

«Мама лекарство велела передать. Срочно велела. А еще показала она мне, как надо укол сделать. Я шприц несу. Ей самой сейчас не пробраться. А я пробралась, тропку знаю».

Надо сказать, что в те времена в дольмене укрывались от немцев раненые партизаны. Им-то и несла моя ночная гостья лекарство. Повел я ее в горы. Мне страшно, а она ничего, только торопит:

«Скорей, скорей, дедушка, мама велела скорей: без укола умрет раненый».

В дольмене ее ждали раненые. Она часто носила лекарства и еду. Партизаны прозвали ее Даренкой. Оттого что являлась она, как из сказки доброй, с дарами. Радость дарила и здоровье.

— Так это же о маме моей, — заволновался Ярошка. — Ее так папа называл и бабушка Анисья. Другие тоже называли ее Даренкой. А я не знал почему. Это мама моя, — повторял, волнуясь, Ярошка.

— Она и есть, — подтвердил дед Ведун, — кому ж еще. Тогда ей лет двенадцать было, а она меньше чем на двенадцать выглядела. Косы — больше ее. Надо сказать, нетерпеливо ждали свою Даренку раненые. Я с ней тоже приходил, за ранеными ухаживать. Одни выздоровят — других принесут. Так до прихода наших и не дознались немцы о тайном каменном госпитале.

Последний раз пришла Даренка вместе с матерью. Очень тяжелых раненых в тот день после боя принесли. Пришлось самое докторшу звать. Перевязала она, операцию сделала. Пообещала снова прийти, да так и не пришла. Схватили ее вместе с Даренкой, когда они ночью к дому пробирались. И повели нашу Даренку вместе с матерью на расстрел. Мать расстреляли, а она жива осталась — только ранили ее. Люди видели, как гонял ее немец по берегу, плакали, да помочь не могли.

Ярошка вздохнул, на глазах у него показались слезы. Он опять вспомнил тот день, когда мама плакала из-за чайки, которую мучили ребята. И вздохнул еще тяжелее от этих воспоминаний.

— А я не знал, почему Веру Николаевну Даренкой называют. — Алеша тоже волновался, как и Ярошка. — Я спросил бабушку: почему Даренка? Она ответила, оттого Даренка, что она людям радость дарит, а земле красоту.

— Наверное, и от этого ее так зовут, — согласился дед Ведун. — Но главное, оттого, что партизаны тогда ее так назвали за доброту и заботу. Кто-то назвал зеленоглазой Даренкой, так и пошло.

— Он поэт был, тот партизан, раз нашел ей такое имя.

— Наверное, — согласился снова дед Ведун, — один кто-то назвал ее так, а другие, может быть, думали, что это имя такое от Дарьи. А твоей маме, Ярошка, нравилось новое имя. И до сих пор бережет она его как память о тех днях.

— Дедушка! Какой удивительный день сегодня! — кричал от волнения Алеша. — Я все запишу про Даренку. Ей стихи надо посвящать. Только у меня они плохо получаются. И знаете, дедушка, что удивительно. Там, в дольменах, в древности людей в жертву приносили. А в наше время там людей спасали, тех, которые жертвовали своей жизнью для Родины. И это через тысячи лет. И Даренка тогда жертвовала жизнью, и Ярошкина бабушка пожертвовала, и те партизаны, что укрывались в дольменах от врагов. Подумать только, дедушка, этот тысячелетний памятник послужил убежищем для партизан.

Алеша, размахивал руками и все говорил, говорил, и никто уже больше не обращал внимания на гром.

— У нас с Ярошкой получилось, как у настоящих путешественников. Отправляются они искать неизвестный остров, а открывают новое. Открывают такие тайны, о которых раньше и не ведали. Вот пошли мы искать древний дольмен, а узнали про Даренку и партизан. И все это было не сто лет назад, не тысячу, а совсем недавно. И живы свидетели тому. Правильно говорила мне Ярошкина мама: «Надо искать Прекрасное! Всю жизнь». Спасибо вам, дедушка, — сказал Алеша, — мы много сегодня узнали.

Небо прояснилось, хоть дождь и не совсем перестал. Надо было добираться домой, пока он не пошел сильнее.

— Кланяйтесь бабушке Анисье и Даренке, — сказал дед Ведун. — Да не забудьте передать привет вашему соседу, рыбаку Андрею.

Вернулись Алеша с Ярошкой поздно, уже темнело. Дождь шел все сильнее и сильнее. А ночью превратился в настоящий ливень.