Мне всегда казалось, что капитуляция – это просто. Сдали оружие, пожали друг другу руки, а дальше клятва не воевать, тюрьма или очередной бой. Из этого глупого заблуждения меня вывел доктор Роулингс, который через два дня все-таки пришел поговорить о брате. Я рассказала ему все, что смогла, уделив особое внимание дневнику, благодаря которому я и узнала Дэниела Роулингса. Со вторым доктором Роулингсом – его, как оказалось, звали Дэвид – общаться было легко. Он задержался, и наш разговор перешел на другие темы.

– Ничего странного! – сказал Дэвид, когда я удивилась, что капитуляция не произошла сразу после разговора о ней. – Видите ли, прежде всего необходимо обсудить условия сдачи, а это вопрос щекотливый.

– Обсудить? Разве у генерала Бергойна есть выбор?

Роулингс улыбнулся.

– Ну разумеется! Я случайно видел предложение, которое майор Кингстон утром принес на рассмотрение генералу Гейтсу. Оно начинается с довольно уверенного заявления, что генерал Бергойн уже дважды побил Гейтса и готов побить его и в третий раз. Разумеется, это не так. Зато он не уронит своего достоинства, когда далее укажет, что он, конечно же, заметил численное превосходство повстанцев и решил капитулировать, дабы спасти жизни храбрецов. Между прочим, война до сих пор официально не окончена. Генерал Бергойн предлагает перемирие на то время, пока ведутся переговоры.

– Вот как? Интересно, сразу ли генерал Гейтс примет эти условия?

– Нет, не сразу, – ответил голос с шотландским акцентом, и в палатку вошел Джейми в сопровождении Хэмиша. – Он прочитал условия Бергойна, а потом вынул из кармана свое предложение о сдаче. Он потребовал безоговорочной капитуляции, чтобы англичане и немцы сложили оружие и признали себя военнопленными. Перемирие продлится до заката, и к тому времени Бергойн обязан дать ответ. Я испугался, что майора Кингстона хватит удар.

– Думаешь, он блефует? – спросила я.

Джейми гортанно хмыкнул и взглядом указал на посетителя, намекая, что это не стоит обсуждать в присутствии врага, – тем более вхожего к высшему командованию.

Дэвид Роулингс тактично сменил тему, раскрыв саквояж, который принес с собой.

– У вас точно такой же, миссис Фрэзер?

– Да. – Я заметила сходство с первого же взгляда. Его саквояж был сильнее потрепан, чем мой, и с медной именной пластинкой, но в остальном оказался точь-в-точь таким же.

– Я и без того не сомневался в судьбе моего брата, – со вздохом сказал Роулингс. – Но это окончательно меня убедило. Наш отец тоже был доктором и подарил нам эти саквояжи, когда мы начали практиковать.

До меня дошло.

– Хотите сказать, вы были близнецами?

– Да. – Он удивился, что я не знала этого. – Мама всегда различала нас, но остальным это редко удавалось.

Я смотрела на него, и на сердце становилось теплее и вместе с тем тревожней. Разумеется, читая дневник Дэниела Роулингса, я мысленно нарисовала его портрет, но внезапная встреча лицом к лицу меня почти напугала.

Джейми с недоумением поднял брови. Я кашлянула, заливаясь румянцем, он хмыкнул, взял колоду карт, и они с Хэмишем ушли.

– Вам нужно что-нибудь из медицинских принадлежностей? – покраснев, спросил доктор Роулингс. – Лекарств у меня мало, но некоторых инструментов по два и довольно много скальпелей. Сочту за честь, если вы…

От столь любезного предложения моя тревога растворилась.

– Быть может, у вас есть пинцеты? То есть маленькие хирургические щипцы.

– Разумеется. – Он достал ящичек и принялся ворошить инструменты в поисках щипцов. Заметив нечто необычное, я спросила:

– Что это?

– Jugum penis, – пояснил Роулингс, сильно покраснев.

– Похоже на медвежий капкан. Для чего он? Вряд ли для того, чтобы проводить обрезание. – Я взяла вещицу, отчего доктор Роулингс поперхнулся. Я удивленно посмотрела на него.

– Это… м-м… пожалуйста, дражайшая леди… – Он практически выхватил у меня из рук странный предмет и сунул обратно в ящик.

– Для чего это используют? – спросила я, скорее изумленная, чем обиженная его реакцией. – Судя по названию он, очевидно…

– Он предотвращает ночные… э-э… набухания. – Лицо доктора стало нездорового темно-красного цвета.

– Да, я представляю, как он может действовать.

Предмет состоял из двух металлических концентрических кругов, внешний был подвижным, с заходящими друг на друга концами и механизмом, при помощи которого круг можно уменьшать. На внутреннем круге имелись зубчики, словно на медвежьем капкане. Стало ясно, что его надевали на мягкий пенис, чтобы тот оставался в подобном состоянии.

Я откашлялась и спросила:

– Зачем он?

Смущение Роулингса переросло в потрясение.

– Но… ведь… ведь потеря мужской эссенции подрывает силы. Наносит ущерб здоровью и вызывает у мужчины различные заболевания, серьезно ухудшает умственные и духовные качества.

– Какое счастье, что моему мужу об этом не сказали.

Роулингс возмущенно посмотрел на меня, но прежде чем обсуждение приняло еще более неподобающее направление, нас отвлек шум снаружи. Воспользовавшись случаем, Роулингс закрыл саквояж, поспешно повесил его на плечо и следом за мной вышел из палатки.

Через лагерь шла небольшая процессия. Двое американских солдат вели под руки английского майора в парадной форме и с завязанными глазами. Лицо у майора было таким красным, что я боялась, как бы он не лопнул. На почтительном расстоянии от майора шел еще один солдат и наигрывал на дудочке мотив «Янки дудль». Вспомнив слова Джейми об апоплексии, я не сомневалась, что это был несчастный майор Кингстон, которого выбрали доставить условия капитуляции Бергойна.

– Боже мой. Боюсь, капитуляция затянется, – прошептал доктор Роулингс, качая головой.

* * *

Так и вышло. Неделю спустя оба лагеря один-два раза в день обменивались письмами. Доктор Роулингс больше не приходил, так что судить об успешном или неуспешном продолжении переговоров о капитуляции можно было лишь по слухам. Генерал Гейтс совершенно точно блефовал, а Бергойн оказался достаточно проницательным, чтобы это понимать.

Мне была по душе столь длительная стоянка – можно хотя бы постирать одежду, не боясь, что тебя подстрелят или оскальпируют. Кроме того, в последних двух сражениях многих солдат ранили, им требовался уход.

Вокруг нашей палатки частенько бродил какой-то мужчина. Он никогда не подходил близко и не пытался заговорить, и я заподозрила, что он болен чем-нибудь наподобие гонореи или геморроя. Таким больным нередко требуется время, чтобы набраться храбрости – или совсем отчаяться – и попросить о помощи. Впрочем, даже тогда они предпочитают говорить со мной наедине.

Увидев его в третий или четвертый раз, я жестом предложила ему подойти ближе. Однако, опустив глаза, он ускользнул в лагерь, где и затерялся среди ополченцев, солдат и маркитантов. И объявился внезапно, на закате следующего дня, когда я готовила нечто наподобие похлебки. В нее пошла кость неизвестного животного, еще свежая, с лоскутами мяса, – ее дал мне пациент, – два дряблых батата, пригоршня зерна, столько же бобов и немного черствого хлеба.

– Вы миз Фрэзер?

Слова он выговаривал пусть и с южношотландским акцентом, но правильно, что выдавало его образованность. «Эдинбург», – решила я, с болью в сердце вспомнив Тома Кристи – у него был похожий выговор. Это он всегда обращался ко мне с урезанным, официальным «миз». Впрочем, я тут же забыла о Томе Кристи.

– И вас называют Белой ведьмой? – уточнил мужчина и улыбнулся. Улыбка у него была неприятная.

– Некоторые называют, а что? – Я удобней перехватила палку, которой помешивала похлебку, и смерила его взглядом. Высокий и худой, лицо узкое, волосы темные, одет в мундир солдата Континентальной армии. Интересно, почему он пошел не к полковому доктору, а к ведьме? Ему нужно любовное зелье? Вряд ли, не тот типаж.

Он рассмеялся и кивнул.

– Мадам, я всего лишь хотел удостовериться, что не ошибся. Я не хотел вас обидеть.

– Я не обиделась.

Он не делал ничего угрожавшего – разве что стоял слишком близко. И все же он мне не нравился, и сердце мое билось чаще, чем обычно.

– Вы знаете мое имя. А как зовут вас?

Он снова улыбнулся и прошелся по мне взглядом столь внимательным, что еще немного – буквально чуть-чуть – и я сочла бы его оскорбительным.

– Мое имя не имеет значения. Вашего мужа зовут Джеймс Фрэзер?

Я подавила внезапный порыв ударить его палкой – это лишь разозлит гостя. Мне почему-то не хотелось говорить ему, что Джейми мой муж, и я, извинившись, сняла с огня котелок, поставила его на землю и ушла. Он этого не ожидал и не сразу последовал за мной. Я быстро дошла до маленькой палатки Нью-Гемпширского ополчения, завернула за нее и юркнула в собравшуюся у костра толпу ополченцев и их жен.

Мое внезапное появление кое-кого из них удивило, однако меня здесь знали и потому радушно пропустили, кивая и бормоча приветствия.

Я оглянулась. У брошенного костра на фоне заходящего солнца виднелся темный мужской силуэт. Мне он показался зловещим, но виной тому, разумеется, было мое разыгравшееся воображение.

– Кто это, тетушка? Один из отвергнутых тобой поклонников? – с ухмылкой в голосе шепнул Йен-младший.

– Что отвергнутый – это точно, – сказала я, не сводя с мужчины глаз. Я думала, он пойдет за мной, но он остался на месте, глядя в мою сторону. – Не знаешь, где сейчас твой дядя?

– Знаю. Выигрывает с кузеном Хэмишем у полковника Мартина деньги в карты. – Йен дернул подбородком в сторону палаток Вермонтского ополчения. Палатка полковника Мартина выделялась среди остальных благодаря желтой ситцевой заплате на месте прорехи у самого верха.

– Хэмиш хорошо играет? – удивилась я.

– Нет. Зато дядя Джейми – да, а еще он видит, когда Хэмиш собирается сделать неверный ход, что почти так же хорошо, как если бы Хэмиш умел играть, правда?

– Поверю тебе на слово. Не знаешь, что это за человек? Тот, у моего костра?

Йен посмотрел против заходящего солнца и внезапно нахмурился.

– Нет. Но он только что плюнул в твой суп.

– Чтоб тебя, гребаный засранец! – Я развернулась на пятках в ту сторону, но мужчина уже уходил, расправив плечи.

Йен кашлянул, толкнул меня локтем и указал на одну из жен ополченцев, которая смотрела на меня с крайним неодобрением. Проглотив дальнейшие замечания, я примирительно улыбнулась ей. В конце концов, чтобы поужинать, нам теперь, возможно, придется рассчитывать на ее радушие.

Когда я снова посмотрела в сторону своего костра, мужчины уже не было видно.

– Похоже, он еще вернется, – сказал Йен, задумчиво хмурясь на длинные тени деревьев, за которыми уже никого не было.

* * *

Джейми и Хэмиш на ужин не пришли, и я предположила, что им везет в карты. У меня дела тоже шли отлично: миссис Кеббитс, жена ополченца, накормила ужином Йена и меня, причем весьма щедро: свежими кукурузными лепешками и тушенной с луком крольчатиной. Что еще лучше, мой зловещий гость так и не вернулся.

Йен в сопровождении Ролло ушел по своим делам, а я подбросила в костер дров и принялась готовиться к осмотру больных в госпитальных палатках. Большинство серьезно раненных умерли в первые два-три дня после битвы. Тех выживших, у кого были жены, друзья или родственники, забрали. Осталось около тридцати человек с долго заживающими ранами или затяжными болезнями.

Я надела вторую пару чулок, плотнее закуталась в шерстяной плащ и поблагодарила Бога за холодную погоду. Холода наступили уже в конце сентября, одев леса в огненный багрянец и любезно уничтожив всех насекомых. Жить в лагере без мух стало чудесно само по себе – неудивительно, что они были одной из десяти казней египетских. К сожалению, вши остались с нами, но без мух, блох и комаров эпидемии болезней нам практически не грозили. И все же каждый раз, проходя мимо госпитальной палатки, я невольно принюхивалась, пытаясь учуять характерный запах экскрементов, свидетельствующий о внезапной вспышке холеры, тифа или меньшего зла в виде сальмонеллеза. Впрочем, сегодня пахло лишь обычным смрадом отхожего места, к которому примешивалась вонь немытых тел, грязного белья и застарелой крови. Привычные и знакомые запахи.

Трое санитаров играли в карты под парусиновым навесом. Ветерок трепал пламя лампады, и тени на светлой ткани навеса то разрастались, то опадали. Я услышала смех – значит, никого из полковых докторов сейчас нет. Тем лучше. Многие из них были благодарны за любую помощь и разрешали мне делать все, что я считала нужным. Однако кое-кто цеплялся за свое звание и требовал подчинения. Мне это почти не мешало, но могло оказаться опасным, случись что серьезное.

Слава богу, сегодня не произошло ничего чрезвычайного. В тазу у входа лежали жестяные подсвечники и свечные огарки разной длины. Я зажгла свечу и, нагнув голову, вошла внутрь. Прошла по обеим палаткам, проверила, все ли живы, поболтала с теми, кто не спал, и осмотрела их. Ничего серьезного не обнаружила, опасения внушал лишь капрал Джебедия Шодич, получивший три удара штыком при штурме редута. Штык лишь чудом не задел жизненно важных органов, и, хотя капрал испытывал некоторые неудобства – на его левой ягодице была сквозная рана, – температура у него почти не повысилась. Правда, рана на ягодице воспалилась.

– Нужно промыть, – сказала я, глядя на полупустую бутыль с настойкой горечавки. Бутыль была последней, но, если повезет, успею сделать еще. – Удалить гной, я имею в виду. Как это случилось? – Промывание – неприятная процедура, лучше, чтобы больной отвлекся на рассказ.

– Я не отступал, мадам, даже не думайте, – заверил меня капрал и схватился за край тюфяка, когда я отлепила от раны пропитанную дегтем и терпентином повязку. – Один из гессенцев, подлый сукин сын, притворился мертвым, а когда я наступил на него, подскочил, словно щитомордник. И в руке у него был штык.

– Джеб, ты хотел сказать, штык был в твоей руке, – пошутил приятель, лежавший по соседству.

– Не, в руку меня другой парень ранил, – поежившись от шутки, возразил Шодич и посмотрел на перевязанную правую руку.

Гессенский наемник пришпилил ее к земле штыком, а Шодич в ответ левой рукой подхватил оброненный нож и полоснул врага по икрам. Тот упал, и Шодич перерезал ему горло, не заметив еще одного гессенца, который снес ему верхушку левого уха.

– Слава богу, его кто-то застрелил, прежде чем он исправил свой промах. И раз уж мы заговорили о руках… Мадам, а у полковника рука зажила? – При свете фонаря было видно, что лоб капрала покрылся испариной, а на руках проступили вены, но он по-прежнему говорил вежливо.

– Похоже на то, – ответила я, медленно надавливая на рычаг распылителя. – Если бы он страдал от боли, то уже вернулся бы, а так он с обеда играет в карты с полковником Мартином, буквально не покладая рук.

Шодич и его приятель оценили каламбур. Я закончила перевязку, Шодич глубоко вздохнул и перевернулся на здоровый бок.

– Большое спасибо вам, – сказал он и добавил, скользнув взглядом по движущимся в темноте фигурам: – Если вы увидитесь с другом Хантером или доктором Толливером, не могли бы вы попросить их прийти сюда ненадолго?

Я удивленно подняла бровь, но кивнула и налила Шодичу в кружку эль – ему не повредит. К тому же эля у нас теперь много: мы перехватили обоз с продовольствием для английской армии.

Налила я и его соседу из Пенсильвании, Нефу Брюстеру, страдавшему от дизентерии; вот только добавила ему в кружку еще и отвар от поноса по рецепту доктора Роулингса.

– Не думайте, мадам, что Джеб вас не уважает, – шепнул Неф, наклоняясь, чтобы взять эль. – Просто он не может оправиться без посторонней помощи и не хочет просить об этом леди. Если мистер Дензил или доктор Толливер не придут, я ему сам помогу.

– Может, прислать санитара? Они как раз снаружи.

– Ох нет, мадам. Как только солнце садится, они сразу же начинают вести себя так, словно освободились с дежурства. Они придут, только если начнется драка или палатка загорится.

Я хмыкнула. Определенно, санитары во все времена одинаковы.

Руки тощего желтокожего Брюстера так тряслись, что мне пришлось ладонями удерживать их, помогая ему пить. Вряд ли он сможет сам справить нужду, а уж тем более помочь капралу Шодичу. Зато он готов предложить помощь.

– Испражнение – это то, в чем я к нынешнему времени преуспел, – ухмыльнулся он. Отер дрожащей рукой лоб, сглотнул и, глубоко вздохнув, попросил: – Не могли бы вы принести мне немного жира? Мой зад словно ошкуренный кролик, сплошное сырое мясо. Я смажу его жиром. Можете мне помочь, если хотите.

– Я скажу доктору Хантеру. Уверена, он с радостью вам поможет, – сухо ответила я.

Я быстро завершила обход – большинство больных спали – и пошла искать Денни Хантера. Он стоял у своей палатки, закутав шею шарфом, и мечтательно слушал доносящуюся от соседнего костра балладу. При моем появлении он очнулся, хотя в себя пришел не сразу.

– Наверняка друг Джебедия. Конечно, я сейчас же пойду.

– У вас есть гусиный или медвежий жир?

Денни поправил очки и озадаченно посмотрел на меня.

– Неужели у друга Джебедии запор? Мне казалось, он испытывает трудности с организацией процесса, а не с физиологией.

Я рассмеялась и объяснила.

– Вот оно что. У меня есть мазь, но она с ментолом – для лечения гриппа и плеврита. Боюсь, от нее заду друга Брюстера легче не станет.

– Согласна. Поможете Шодичу, а я пока поищу жир?

Жир – главное при готовке, и уже у второго костра мне дали чашку с жиром. Женщина сказала, что это топленый жир опоссума. «Жирнее не бывает, – заверила она меня. – И вкуснее тоже». Последнее вряд ли заинтересует Брюстера, но я горячо поблагодарила ее и направилась в темноте к госпитальной палатке.

Луна еще не взошла, и вскоре я обнаружила, что спотыкаюсь о корни и опавшие ветки в густом подлеске на склоне холма, который показался мне незнакомым. Бормоча под нос ругательства, я повернула налево… Нет. Я остановилась. Как можно заблудиться посреди лагеря, где стоят палатки по меньшей мере половины армии?! Вот только в какой именно части пресловутого лагеря я нахожусь? Из-за деревьев я видела мерцание костров, но не узнавала их. Сбитая с толку, я повернулась в другую сторону и начала взглядом искать залатанную крышу большой палатки полковника Мартина – уж этот ориентир должно быть видно даже в темноте.

Что-то пробежало по моей ноге, и я непроизвольно дернулась, пролив немного жира на руку. Сердце от испуга екнуло, когда из зарослей справа вылетела сова – словно клочок ночи внезапно промчался в нескольких футах от моего лица. Хрустнула ветка, мимо прошли несколько человек, они что-то бормотали, продираясь сквозь заросли.

Внезапно сердце затопил беспричинный страх.

«Все хорошо, – яростно убеждала я себя. – Это всего лишь солдаты, ищут короткий путь. Ничего страшного, никто тебе не угрожает!»

«Ничего подобного», – ответила моя нервная система в ответ на приглушенные ругательства, хруст сухих листьев и ломающихся веток. Со звуком, похожим на треск лопнувшего арбуза, на чью-то голову опустилось что-то тяжелое. Раздался крик и шум падения тела, а вслед за тем торопливое шуршание – воры потрошили карманы жертвы.

Я не могла шевельнуться. Отчаянно хотелось убежать, но ноги не слушались, я словно вросла в землю. Как в кошмарном сне, когда приближается что-то ужасное, а ты не в силах шевельнуться. Собственное шумное дыхание эхом отдавалось у меня в ушах, и внезапно я ощутила першение в горле от попавшей в него крови, дышать стало трудно, а нос словно заткнули. Что-то тяжелое, бесформенное придавило меня к земле, вжало в камни и сосновые шишки. Горячее дыхание обдало ухо. «Прости, Марта, тебе придется… Я сделаю это… Да, вот так… о боже… да…»

Не помню, чтобы я падала. Я сидела, прижав лицо к коленям, и тряслась от страха и злости. Рядом через кусты с шумом шли мужчины, смеясь и перешучиваясь.

Внезапно проснулся здравый смысл и холодно заметил: «Это же «взгляд в прошлое». Интересно».

– Я тебе покажу «интересно»! – прошептала я – или подумала, что прошептала. Вряд ли я издала хоть звук. Я была одета, причем тепло, чтобы не замерзнуть, и холод чувствовала лишь кожей лица. Однако мне казалось, что я лежу, голая, ощущая холодный воздух грудью, бедрами – и между бедер…

Я плотнее сжала ноги и прикусила губу. Теперь я и впрямь почувствовала вкус крови. Однако того, что следовало за этим, не произошло. «Взгляд в прошлое» больше не повторится.

Я медленно приходила в себя. Губа болела – я ухитрилась прокусить ее изнутри и теперь ощущала языком кусок отошедшей плоти; кровь сочилась из ранки и на вкус была как серебро и медь, словно во рту вдруг оказалось пенни.

Я дышала так, словно пробежала милю, – но дышала. Воздух свободно проходил и через горло – оно не было поцарапано или ободрано.

Слева из кустов доносились стоны. Значит, бедолагу не убили. Наверное, следовало подойти и помочь, но я не хотела. Не хотела трогать мужчину, видеть мужчину, даже быть рядом с каким бы то ни было мужчиной. Впрочем, не важно – я все равно не могла пошевелиться.

Страшно не было – я знала, где нахожусь и что я в безопасности – относительной безопасности. А двинуться все равно не могла. Я сидела, скорчившись, потела, дрожала и слушала.

– Вот черт, – пробормотал мужчина. Потом, судя по всему, попытался сесть. – Черт! – вырвалось у него. От боли – или же обнаружил, что его обокрали. Он выругался, вздохнул и затих. Потом издал такой жуткий крик, что у меня по позвоночнику словно ток пропустили.

Торопливое шуршание – мужчина поднимался на ноги. Господи, да что там происходит? Звук падения, хруст веток. Страх заразителен – сердце ухнуло в пятки, я тоже хотела бежать и даже поднялась, но не знала, куда идти. Я ничего не слышала, кроме звуков борьбы. Что там происходит, черт побери?

Захрустели листья, я посмотрела в ту сторону – и это спасло меня от сердечного приступа, когда Ролло ткнулся мне в ладонь влажным носом.

– Иисус твою Рузвельт Христос! – воскликнула я, испытывая облегчение от звуков собственного голоса.

Высокая тень выступила из ночного мрака.

– Вот ты где, тетушка. Ты в порядке? – коснувшись моей руки, обеспокоенно спросил Йен-младший.

– Да, – слабо ответила я и добавила уже уверенней: – Из-за темноты свернула не туда.

Он облегченно вздохнул.

– Я подумал, что ты заблудилась. Денни Хантер сказал, что ты пошла за жиром, но так и не вернулась, и он за тебя волнуется. Ролло и я отправились тебя искать. И кого это там Ролло испугал до полусмерти?

– Не знаю. – Услышав про жир, я попыталась взглядом его отыскать. Чашка лежала на земле, пустая и чистая. Судя по хлюпанью, Ролло, покончив с жиром в чашке, сейчас тщательно слизывал его остатки с листьев. Впрочем, в сложившихся обстоятельствах жаловаться не приходилось.

Йен поднял чашку.

– Пойдем к костру, тетя. Я найду еще жира.

Я без возражений последовала за ним, напряженно пытаясь упорядочить свои мысли, успокоить чувства и вернуть самообладание.

Выражение «взгляд в прошлое» я услышала в Бостоне в шестидесятых годах. Раньше это состояние называли не так. «Контузия», говорили в Первую мировую войну. «Военный невроз» – во Вторую. Это когда переживаешь то, чего не должно было с тобой произойти, и никак не можешь соотнести это с тем, что ты на самом деле делаешь.

«А я смогла», – вызывающе сказала я самой себе.

«Значит, привыкаешь?»

На миг я удивилась, с кем это разговариваю, и всерьез задумалась, не схожу ли я с ума.

Я, конечно же, помнила, что происходило со мной годы назад после похищения. Предпочла бы не помнить, но я знала достаточно о психологии, чтобы не подавлять воспоминания. Спустя какое-то время я обнаружила, что ярко вспоминались лишь некоторые подробности: отрезанное ухо, пурпурное в лучах заходящего солнца и похожее на причудливый гриб; яркая вспышка света перед глазами, когда Харли Бобл сломал мне нос; запах кукурузы изо рта малолетнего идиота, который попытался меня изнасиловать. Тяжелое тело мужчины, который это все-таки сделал. Все остальное милосердно подернулось дымкой забвения.

Мне тоже снились кошмары. Я хныкала во сне; Джейми просыпался и крепко обнимал меня, гладил по голове и по спине и что-то напевал до тех пор, пока я не успокаивалась и снова не засыпала.

И потихоньку становилось легче.

* * *

Йен ходил от костра к костру и наконец раздобыл маленькую жестянку, на дне которой желтело с полдюйма смешанного с окопником гусиного жира. Он оказался прогорклым, но Денни Хантер сказал Йену, для чего предназначался жир, и тот решил, что это не важно.

Гораздо больше его беспокоило состояние тети. Он прекрасно знал, почему она иногда дергается, словно сверчок, или стонет во сне. Йен помнил, в каком состоянии она была, когда ее отбили у тех ублюдков, и знал, что те с ней сделали. При воспоминании о схватке кровь бросилась ему в лицо, а на висках вздулись вены.

Когда ее спасли, она не хотела мстить. Должно быть, из-за того, что она целительница и поклялась не убивать. Но дело в том, что кое-кого убивать нужно. Церковь не признает убийства, совершенного вне войны. Могавки же прекрасно осознают эту необходимость. Как и дядя Джейми.

А квакеры…

Йен застонал.

Из огня да в полымя. Когда он раздобыл жир, то направился не в госпитальную палатку, к Денни, а к палатке Хантеров. Можно было сделать вид, что идешь к больным, – палатки находились не так далеко друг от друга, – но к чему лгать самому себе? Как жаль, что рядом нет Брианны! Вот с кем можно поделиться чем угодно – и она всегда находила для него нужные слова, даже больше, чем иной раз для Роджера Мака.

Йен машинально перекрестился и пробормотал: «Gum biodh iad sabhailte, a Dhìa» – «Боже, пусть они будут в безопасности».

Интересно, что посоветовал бы ему Роджер Мак. Спокойный человек и добрый христианин, пусть и пресвитерианин, тогда он поскакал вместе с ними и сражался…

Йен на миг задумался о будущем церковном приходе Роджера Мака и о том, что бы прихожане подумали о подобном прошлом своего пастора, но покачал головой и пошел дальше. Этими размышлениями он пытается отгородиться от мыслей о том, что бы он сказал Брианне, если бы встретил, а это бессмысленно. Он хотел сказать ей лишь одно, но это единственное, чего он не может сказать. Никогда.

Служивший входом полог палатки был опущен, но внутри горела свеча. Йен вежливо кашлянул, а Ролло, увидев, куда они пришли, замахал хвостом и добродушно тявкнул.

Полог тут же поднялся, и на пороге возникла Рэйчел с какой-то вещью в руках, которую штопала. Девушка улыбалась – услышала пса. Она была без чепца, ее волосы растрепались и выбились из прически.

– Ролло! – воскликнула она, наклонившись, чтобы почесать его за ушами. – Гляжу, ты привел своего друга.

Йен приподнял жестянку.

– Я принес жир. Тетя сказала, что он нужен твоему брату для его зада… то есть не для его зада, а просто для зада.

Йен смутился, – и все же он говорил с, наверное, единственной на весь лагерь женщиной, для которой «зад» – вполне обыденная тема разговора. Единственной, за исключением его тети. И, пожалуй, еще шлюх.

– Денни обрадуется. Спасибо.

Она протянула руку, чтобы взять жестянку, и ее пальцы коснулись пальцев Йена. Скользкая от жира жестянка выпала, и они оба за ней нагнулись. Рэйчел выпрямилась первой; ее волосы, теплые и пахнущие ею, коснулись его щеки. Йен бездумно взял ее лицо в ладони и подался вперед. Увидел, как ее глаза вспыхнули и потемнели, и целых два мига наслаждался теплом и счастьем, когда его губы касались ее губ, а его сердце лежало в ее ладонях.

Затем одна из этих ладоней хлестнула его по щеке, и он отшатнулся, словно насильно разбуженный пьяница.

– Ты что творишь? – прошептала Рэйчел. Ее глаза стали круглыми, словно блюдца; она отпрянула и прислонилась к стене палатки, словно желая пройти сквозь нее. – Ты не должен!..

Он не знал, что сказать. Слова из разных языков перемешались в его голове, и он молчал. Первым из этой мешанины всплыло гэльское слово.

– Mo chridhe[40], – сказал Йен и вздохнул – впервые с того мига, как коснулся ее. Затем пришли слова на могавском, глубинные и откровенные: «Ты нужна мне». Последними появились слова на английском, больше всего подходящем для извинения: – Я… Я прошу прощения.

Она дернулась, словно марионетка.

– Да…

Нужно было уйти – Рэйчел испугалась. Он знал это, но знал и еще кое-что. Она испугалась не его. Он медленно-медленно протянул к ней руку… И чудо, ожидаемое и все равно невероятное, произошло – ее дрожащая рука протянулась навстречу. Йен коснулся кончиков ее пальцев. Холодные. Мысленно он почувствовал прохладу ее тела на своем; заметив, как отвердели ее соски под платьем, буквально ощутил прохладную тяжесть ее маленьких округлых грудей в своих ладонях, вес ее бедер, озябших и твердых…

Он потянул Рэйчел на себя. И она пришла, покорная, беспомощная, привлеченная его жаром.

– Нельзя… – еле слышно выдохнула она. – Мы не должны…

Он сознавал, что, разумеется, не может просто повалить ее на пол, задрать мешающееся платье и овладеть ею, хотя этого требовала каждая жилка его тела. Смутное воспоминание о приличиях всплыло в памяти. И он с большой неохотой отпустил ее руку.

– Конечно, нет, – произнес Йен на безупречном английском.

– Я… ты… – Она сглотнула и провела запястьем по губам.

Не для того, чтобы стереть его поцелуй, а от изумления, как ему подумалось.

– Знаешь… – Рэйчел беспомощно умолкла.

– Меня не волнует, любишь ты меня или нет, – сказал он, чувствуя, что не лжет. – Сейчас меня беспокоит, не умираешь ли ты уже от любви.

– Я не говорила, что люблю тебя!

Что-то шевельнулось в его груди. Может, смех, а может быть, и нет.

– И лучше не говори. Я не дурак, да и ты тоже, – тихо сказал Йен.

Она невольно потянулась к нему, и он слегка отодвинулся.

– Лучше не прикасайся ко мне, – сказал он, пристально глядя в ее глаза цвета зелени под водопадом. – Потому что, если ты коснешься меня, я возьму тебя здесь и сейчас. И тогда обратного пути не будет.

Рука Рэйчел повисла в воздухе.

Он отвернулся и ушел, ощущая такой жар, что, казалось, ночной воздух вокруг тела превращался в пар.

* * *

Рэйчел потрясенно застыла, прислушиваясь к грохотавшему в груди сердцу. Затем что-то звякнуло, она опустила взгляд и увидела Ролло. Пес тщательно вылизывал остатки гусиного жира из упавшей жестянки.

– О боже, – воскликнула Рэйчел и закрыла ладонью рот, опасаясь, что если сейчас засмеется, то у нее случится истерика.

Пес поднял голову; в свете свечи его глаза отливали желтым. Он облизнулся и дружелюбно махнул хвостом.

– И что мне делать? – спросила его Рэйчел. – Тебе хорошо: можешь бродить за ним весь день, а ночью спать в его кровати, и никто ничего не скажет.

Колени дрожали, и она села на табурет. Схватила пса за пышный воротник.

– Что он хотел сказать, когда заявил: «Меня беспокоит, не умираешь ли ты уже от любви»? Он имел в виду тех дурочек, что чахнут, млеют и бледнеют от любви, подобно Абигейл Миллер? Хотя вряд ли она умрет ради кого-то, не говоря уж о ее бедном муже. – Рэйчел посмотрела на пса и потрепала его за шею. – И что он имел в виду, когда поцеловал ту девчонку – Боже, прости мне недостаток любви к ближнему, но нельзя же быть слепой, – а потом, три часа спустя, – меня? Скажи! Что он имел в виду?

Рэйчел отпустила пса. Ролло вежливо лизнул ее ладонь и бесшумно выскользнул из палатки – наверняка передавать ее вопросы своему беспокойному хозяину.

Нужно разогреть кофе и сделать что-нибудь на ужин – скоро вернется Денни, голодный и замерзший. Однако девушка продолжала сидеть, не сводя глаз со свечи и размышляя, почувствует ли она что-нибудь, если поднесет руку к пламени.

Вряд ли. Когда он коснулся ее, тело будто вспыхнуло – словно факел сунули в смолу – и полыхало до сих пор. Удивительно, что платье не загорелось.

Она знала, какой он. Он и не скрывал. Он живет насилием, носит его в себе.

– И ведь я пользовалась этим, когда было нужно, верно? – спросила Рэйчел свечу.

Друзья так не поступают. Она не желала полагаться на милосердие и волю Господа. Она не только попустительствовала насилию, но еще и подвергала опасности душу и тело Йена Мюррея. Нельзя закрывать глаза на правду.

– Хотя, если уж говорить всю правду, – вызывающе сказала она свече, – то я могу подтвердить, что он делал это не только для меня, но и для Денни.

– Кто и что делал? – Брат просунул голову в палатку, вошел и выпрямился.

– Ты будешь молиться за меня? – внезапно спросила девушка. – Я в большой опасности.

Денни удивленно посмотрел на нее, глаза за очками не мигали.

– Так и есть. Хотя я сомневаюсь, что молитвы тут помогут, – медленно сказал он.

– Неужели ты утратил веру в Бога? – отрывисто спросила Рэйчел, еще больше разволновавшись от мысли, что брат сломлен увиденным за последний месяц. Она опасалась, что все происходящее серьезно пошатнет и ее веру, однако полагалась на веру брата, словно на щит. И если она исчезла…

– Моя вера в Бога бесконечна, – с улыбкой сказал Денни. – А твоя?.. – Он снял шляпу, повесил ее на гвоздь, вбитый в поддерживающий палатку столб, и быстро завязал полог входа. – Я слышал, как выли волки за моей спиной. Ближе, чем мне того хотелось бы. – Он сел, пристально посмотрел на нее и спросил прямо: – Йен Мюррей?

– Откуда ты узнал? – Ее руки дрожали, и она раздраженно вытерла их о фартук.

– Я только что встретил его пса. Что Йен тебе сказал?

– Мне… Ничего.

Денни удивленно выгнул бровь, и Рэйчел неохотно пояснила:

– Почти ничего. Он сказал, что я в него влюблена.

– А ты влюблена в него?

– Как я могу любить такого мужчину?

– Если бы не любила, не стала бы просить меня молиться за тебя, – логично заметил Денни. – Ты бы просто попросила его уйти. Я вряд ли смогу ответить на твой вопрос, но, полагаю, он риторический.

Невзирая на владевшее ею смятение, Рэйчел рассмеялась.

– Нет, он не риторический. – Она разгладила фартук на коленях. – Более того… Может, ты хочешь сказать, что Иов задал Богу риторический вопрос, когда спросил Его, о чем Он думал?

– Спрашивать Бога – дело щекотливое, – задумчиво произнес Денни. – Ты получишь ответы, но они способны завести тебя в странные места. – Он снова улыбнулся ей, нежно и с выражением глубокого сочувствия в глазах.

Теребя фартук, Рэйчел слушала крики и пьяное пение, что сопровождали каждую ночь в лагере. Ей хотелось сказать, что нет ничего странней двух квакеров в армии. Но ведь это Денни вопрошал Бога, и Он привел их сюда, так что ни к чему брату думать, будто она его винит.

– Денни, ты когда-нибудь влюблялся?

Он опустил взгляд на руки, сложенные на коленях.

– Да. Полагаю, влюблялся.

– В Англии?

Брат кивнул.

– Да. Это… впрочем, я не буду рассказывать.

– Она… была не из Друзей?

– Нет, она не была Другом, – тихо ответил он.

Рэйчел ощутила некоторое облегчение – она боялась, что брат влюбился в женщину, которая не может уехать из Англии, и счел нужным вернуться в Америку ради нее, Рэйчел. Что же до ее собственных чувств к Йену Мюррею – ничем хорошим это не кончится.

– Прости за жир, – внезапно сказала она.

Брат удивленно заморгал.

– Жир?

– Для чьего-то зада, как сказал Йен Мюррей. Его нет – пес съел.

– Пес съел… Значит, пес съел жир. – Денни усмехнулся уголками губ и провел большим пальцем правой руки по пальцам левой. – Ничего страшного, раздобуду еще.

– Ты голоден, – отрывисто сказала Рэйчел и встала. – Вымой руки, а я пока поставлю кофе.

– Было бы неплохо, спасибо. Послушай… – Он умолк, затем, поколебавшись, продолжил: – Друг Мюррей сказал, что ты его любишь – но не что он любит тебя? Довольно странный способ выражения чувств, не находишь?

– Нахожу, – ответила Рэйчел тоном, который давал понять, что она не хочет обсуждать поведение Йена Мюррея. Не собиралась она и рассказывать Денни, что Йен Мюррей не объяснился на словах, потому что слова были не нужны. Впрочем… – Возможно, он это сказал, – медленно добавила она. – Он что-то произнес, но не по-английски, и я не поняла. Ты не знаешь, что может означать «mo cree-ga»?

Лицо Денни прояснилось.

– Это на языке горцев, кажется, они называют его «гэльский». Понятия не имею, что означают слова, но я слышал, как Друг Джейми обращался с ними к своей жене при обстоятельствах, которые не оставляли иного толкования, кроме проявления его глубокого… чувства. – Он кашлянул. – Хочешь, я поговорю с ним?

Ее кожа до сих пор пылала, а лицо будто сияло от жара, но от слов брата в сердце словно осколок льда вонзился.

– Поговорить с ним… – повторила Рэйчел, тяжело сглотнув. – И сказать ему… что?

Она взяла кофейник и сумочку с жареными желудями и цикорием, насыпала пригоршню черной смеси в ступку и принялась толочь так, словно ступка была полна змей.

Денни пожал плечами, с интересом наблюдая за сестрой.

– Ты сломаешь ступку. А что ему сказать… сама решай. – Он по-прежнему не сводил с нее глаз, но теперь смотрел серьезно, без какого-либо намека на смех. – Если хочешь, я велю ему держаться от тебя подальше. Или заверю его, что ты питаешь к нему лишь дружеские чувства, и попрошу воздержаться от дальнейших признаний.

Рэйчел высыпала истолченную смесь в кофейник и залила водой из висевшей на столбе фляжки.

– А больше ничего нельзя сказать? – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Сисси, ты не сможешь выйти замуж за этого мужчину и остаться Другом. Ты ведь знаешь, ни одно собрание не признает подобный союз. – Денни помолчал и добавил: – Ты просила меня помолиться за тебя.

Не глядя на него, она молча отвязала полог и вышла. Поставила кофейник на угли, подбросила дров. Воздух у земли мерцал от марева и дыма тысяч других маленьких костерков. Над ними распростерлась ночь, черная, ясная и бездонная, и звезды сияли собственным холодным светом.

Когда она вошла в палатку, Денни лежал наполовину под кроватью и что-то бормотал.

– Что такое? – спросила она.

Брат вылез и вытащил с собой ящик, в котором хранилась их еда. Вот только теперь он был пуст. Уцелели лишь несколько гнилых желудей да погрызенное мышами яблоко.

– Что это? Что случилось с нашей едой? – потрясенно повторила Рэйчел.

Денни был красен и зол и, прежде чем ответить, провел по губам костяшками пальцев.

– Какой-то незаконнорожденный с-с-с… сын Белиала прорезал палатку и забрал еду.

Рэйчел почти обрадовалась нахлынувшему на нее гневу – он отвлекал от тяжелого разговора.

– Почему он… он…

Денни глубоко вздохнул, стараясь взять себя в руки.

– Очевидно, был очень голоден. Бедняга, – добавил он без жалости в голосе.

– Даже если и так, он мог попросить, чтобы его покормили, – выпалила Рэйчел. – Он вор, обыкновенный вор. – Она раздраженно топнула. – Ладно, я схожу и попрошу еды. А ты присмотри за кофе.

– Не ходи, не стоит беспокойства, – неискренне запротестовал Денни. Рэйчел знала, что он не ел с самого утра и сейчас был голоден. – Волки… – с чувством добавил он, но она уже надевала плащ и чепец.

– Я возьму факел. И поверь мне, тому волку, который наткнется на меня, когда я в таком настроении, очень сильно не повезет! – Подхватив сумку, Рэйчел вышла, и он не успел спросить, куда именно она направилась.

* * *

Рядом стояли десятки палаток. Настороженное отношение к Хантерам исчезло после того, как Денни побывал дезертиром, а Рэйчел завязала дружеские отношения с несколькими женами ополченцев, проживавших неподалеку. Она могла сказать себе, что стесняется беспокоить этих достойных женщин в столь позднее время. Или хочет услышать последние новости о капитуляции – Друг Джейми всегда знал о переговорах и поведал бы ей, что можно. Или что ей нужен совет Клэр Фрэзер насчет маленькой, но болезненной бородавки на большом пальце.

Однако Рэйчел была честной женщиной и не стала себя обманывать. Она шла к палатке Фрэзеров, словно ее тянуло магнитом. Магнитом по имени Йен Мюррей. Она осознавала это, считала свой поступок безумным – и не могла поступить иначе, как не могла изменить цвет своих глаз.

Рэйчел не представляла, что сделает или даже подумает, когда его увидит, однако все равно шла. Шла уверенно, будто на рынок; факел освещал утоптанную вьющуюся тропу, и на бледную ткань палаток, мимо которых она проходила, ложилась огромная изломанная тень.