19 сентября 1777 года

Светать начало под барабанный бой. В барабан били обе стороны: мы слышали барабаны англичан, а до них наверняка доносился звук наших. Два дня назад стрелки ввязались в бой с английскими солдатами, а благодаря Йену и другим разведчикам генерал Гейтс хорошо знал численность и расположение армии Бергойна. Костюшко выбрал Бемис-Хайтс – высокий утес у реки со множеством оврагов, и его команда всю последнюю неделю работала не покладая рук. Американцы были готовы к нападению. Более-менее.

Женщин на совет генералов, разумеется, не допускали. Зато туда был вхож Джейми, и благодаря ему я знала о споре генерала Гейтса, командующего армией, и генерала Арнольда, который считал, что командовать должен он. Генерал Гейтс предпочитал сидеть на Бемис-Хайтс и ждать нападения англичан. Генерал Арнольд с пеной у рта убеждал всех, что американцы должны напасть первыми и вынудить английских солдат сражаться в заросших лесом оврагах, разрушая тем самым их строй и делая уязвимыми для пуль стрелков. Если же возникнет необходимость, армия всегда может отступить за брустверы и траншеи Бемис-Хайтс.

– Арнольд победил, – доложил Йен, вынырнув из тумана и ухватив кусок поджаренного хлеба. – Дядя Джейми уже ушел со стрелками и сказал, что вернется вечером, а пока просил тебе передать… – Он наклонился и нежно поцеловал меня в щеку, затем нахально ухмыльнулся и ушел.

Живот свело, не столько от страха, сколько от волнения. Американская армия представляла из себя разношерстную толпу оборванцев, но у них было время подготовиться. Они знали, на что идут и что стоит на кону. Эта битва решит исход кампании на севере. Либо Бергойн победит и пойдет дальше, зажав армию Джорджа Вашингтона у Филадельфии между своей и войском генерала Хау, либо его вторжение будет пресечено и армия Гейтса пополнит войска Вашингтона. Люди знали это, и туман чуть ли не искрил от их напряженного нетерпения.

Часам к десяти туман рассеялся. Немногим раньше раздались выстрелы – короткие, отдаленные выстрелы из винтовок: люди Дэниела Моргана снимали пикеты англичан. Прошлой ночью Джейми сказал, что они будут стрелять в офицеров, – у тех на шее висит серебряный горжет, знак отличия. Всю ночь мне снился лейтенант Рэнсом с серебряным горжетом на шее. В тумане, в пыли, поднятой сражением, на расстоянии… Я сглотнула, но горло никак не хотело расслабиться, я даже пить не могла.

Джейми спал с непоколебимой сосредоточенностью солдата, однако проснулся еще затемно, дрожа, – его рубашка промокла от пота, невзирая на прохладу. Я не стала спрашивать, что ему снилось, и так знала. Я дала ему сухую рубашку, уложила головой себе на колени и гладила, пока он не закрыл глаза. Вряд ли он снова заснул.

Сейчас прохлады не было и в помине, туман рассеялся, и мы слышали неумолчный треск винтовочных выстрелов. До нас доносились слабые, приглушенные расстоянием крики, но кто, что и кому кричит, было не разобрать. Бабахнула пушка англичан; на короткое время в лагере воцарилась тишина, а потом развернулось полноценное сражение с выстрелами, воплями и прерывистой пушечной канонадой. Женщины жались друг к дружке и мрачно собирали вещи на случай, если нам придется отступать.

После полудня звуки сражения почти стихли. Уже все? Мы ждали. Вскоре заныли дети, требуя, чтобы их покормили, и в лагере установилась несколько нервозная, но почти обыденная атмосфера. Ничего не происходило. Мы слышали стоны и крики раненых, однако к нам их не несли.

У меня все было готово. В маленькой повозке, в которую обычно впрягали мула, лежали бинты и медицинские принадлежности, а также небольшая палатка, которую я приберегла на случай, если во время хирургической операции вдруг пойдет дождь. Привязанный рядом мул безмятежно щипал траву, не обращая внимания ни на нервную обстановку, ни на мушкетные выстрелы.

После полудня вновь разгорелся бой, и на этот раз маркитанты и повозки с полевой кухней в самом деле отступили. Пушки били с обеих сторон, их непрерывная канонада гремела словно гром; огромное черное облако порохового дыма поднялось над утесом, и я невольно подумала о Нагасаки и Хиросиме. И в десятый раз принялась точить нож и скальпели.

* * *

Вечерело; невидимое солнце опускалось за горизонт, окрашивая туман в унылый темно-оранжевый цвет. С реки подул ветер. Облака черного порохового дыма лежали в низинах и поднимались медленней легкого тумана. Они пахли серой, и этот запах оказался как нельзя более уместным дополнением к сцене не то чтобы адского, но несколько сверхъестественного характера.

Тут и там какой-нибудь участок внезапно очищался от дыма – словно вдруг отдергивали штору, показывая поле битвы. Маленькие темные фигурки бродили в отдалении, наклонялись, внезапно замирали, подняв головы, словно опасающиеся леопарда бабуины. Солдатские жены и шлюхи, словно вороны, налетели на мертвых.

Дети тоже. Под кустом мальчик лет девяти-десяти сидел на теле солдата в красном мундире и бил его по лицу тяжелым камнем. Я остановилась, в ужасе от увиденного, а мальчик полез мертвецу в окровавленный рот и вытащил зуб. Сунул окровавленное сокровище в висевшую на боку сумку и снова полез в рот мертвеца. Не найдя шатающихся зубов, он деловито перехватил камень и опять стал бить им покойника.

К горлу подступила желчь, и я поспешила дальше. Я знакома с войной, смертью и ранами. Но никогда еще я не была настолько близко к сражению, никогда не приходила на поле боя сразу после сражения. В тумане звучали мольбы о помощи и стоны умирающих, напомнив мне истории горцев об урисге – духе долин, заманивающих плачем неосторожных путников. Подобно героям этих историй, я не остереглась и продолжала идти, спотыкаясь о кочки и поскальзываясь на влажной траве.

Я видела фотографии великих сражений, от Гражданской войны США до пляжей Нормандии. Это поле боя не походило на них – ни развороченной земли, ни лежащих друг на друге тел. Здесь было тихо, за исключением голосов раненых и тех, кто, как я, искал невернувшихся друзей и мужей.

Кое-где лежали поваленные пушками деревья, иногда мне казалось, что в них превратились тела людей, – темные, продолговатые, они лежали в траве, но некоторые из них шевелились. Движения их были слабыми, жертвы колдовства войны сражались с чарами смерти.

Я чуть не споткнулась о мертвого юношу с навек застывшим на лице удивлением. Его верхняя часть тела лежала в луже крови, а нижняя находилась на расстоянии шести футов. Я прошла между ними, подобрав подол платья и зажимая нос, чтобы не вдыхать густой металлический запах крови.

Я выкрикнула в сизое марево имя Джейми – и не услышала его голоса среди раздавшихся ответных возгласов. Наконец, взойдя на вершину очередного пригорка, в угасающем свете я увидела Джейми. Он лежал, уткнувшись лицом в рытвину: одна рука вытянута в сторону, другая скрыта под телом. Плечи темно-синего мундира почернели от грязи, ноги были широко раскинуты, и пятки смотрели в разные стороны.

У меня пресеклось дыхание, и я со всех ног бросилась к нему вниз по склону, не обращая внимания на траву и грязь. Я была уже близко, когда из-за ближайших кустов вдруг кто-то выскочил и тоже бросился к Джейми. Упал на колени рядом с телом, без колебаний схватил Джейми за волосы и повернул голову в сторону. В руках незнакомца что-то блеснуло в тусклом закатном свете.

– Стой! Стой, ублюдок! – закричала я.

Мне оставалось преодолеть несколько ярдов. Незнакомец удивленно обернулся. Узкие, обведенные красным глаза смотрели на меня с круглого лица, покрытого сажей и грязью. Женщина.

– Убирайся! Я первая его нашла! – прорычала она.

В руке она держала нож и ткнула им в моем направлении, словно пытаясь отогнать.

Я слишком разозлилась – и слишком боялась за Джейми, – чтобы опасаться за свою жизнь.

– Прочь! Только тронь его – убью!

Женщина воинственно выпятила подбородок.

– Он мой! Найди себе другого!

Кто-то еще выскользнул из тумана и встал рядом с ней. Тот мальчишка, которого я видела раньше. Такой же грязный и неухоженный, как и женщина. Вместо ножа он сжимал в руке металлическую полосу, срезанную с фляжки. Ее край потемнел от ржавчины или крови.

– Он наш, так сказала ма! – окрысился мальчишка. – Иди отсюда! Кыш!

И тут же, сев на спину Джейми, принялся обшаривать карманы его мундира.

– Ма, он еще жив. Я чую, как бьется сердце. Лучше перерезать ему горло.

Я схватила мальчишку за воротник и сдернула с тела Джейми. Мальчишка взвизгнул, выронив оружие, и принялся молотить меня кулаками и локтями. Я ткнула его коленом под зад так, что позвоночник хрустнул, локтем взяла в захват шею, а другой рукой обхватила тощие запястья.

– Отпусти его! – Женщина сузила глаза, словно куница, и ощерилась.

Я не осмеливалась отвести от нее взгляд, но краем глаза видела Джейми: голова повернута набок, шея беззащитно белеет.

– Встань и отойди, или я придушу твоего выродка, клянусь!

Женщина скорчилась над телом Джейми с ножом в руке и смотрела на меня, пытаясь понять, готова ли я выполнить свою угрозу. Я была готова.

Мальчишка дергался и извивался в моих руках, бил меня пятками по голеням. Слишком мелкий для своего возраста и тощий, как палка, он все же был довольно силен, – я словно угря пыталась удержать. Тогда я крепче сжала его горло; он булькнул и перестал бороться. Запах прогорклого жира и грязи, покрывавших его волосы, бил мне в нос.

Женщина медленно поднялась. Она оказалась меньше меня ростом и щуплой – из-под обтрепанных рукавов торчали костлявые запястья. Грязь и одутловатость из-за недоедания мешали мне определить ее возраст – ей могло быть от двадцати до пятидесяти лет.

– Мой мужчина лежит вон там, мертвый, – кивнула она на туман позади себя. – У него ничего нет, кроме мушкета, а мушкет заберет сержант. Позже я найду себе другого мужчину, а пока мне нужно кормить детей – еще двоих, помимо мальчика. – Она облизнула губы и сказала умоляющим тоном: – Ты одна, тебе проще. Оставь мне этого, там еще много других. – Женщина подбородком указала на склон позади меня, где лежали убитые и раненые повстанцы.

Слушая ее, я отвлеклась, моя хватка ослабла, и мальчишка внезапно вырвался из рук и прыгнул через Джейми к ногам матери. Встал рядом с ней, по-крысиному настороженно глядя на меня блестящими, словно бусины, глазами, и, нагнувшись, выхватил из травы свое самодельное оружие.

– Задержи ее, ма, а я прикончу его, – хрипло сказал он.

В траве блеснул металл.

– Подожди! – Я шагнула назад. – Не убивай его. Не надо. – Шаг в сторону и еще один шаг назад. – Я уйду, я разрешу вам забрать его, но…

Я метнулась в сторону, и моя рука сомкнулась на рукояти оружия. Это была кавалерийская сабля Джейми, более тяжелая и длинная, чем обычная, но сейчас я этого не замечала. Я схватила ее обеими руками, подняла и взмахнула над головой. Сабля со свистом описала в воздухе круг. Мать и сын отпрыгнули назад, их хмурые лица выражали недоверие и удивление.

– Убирайтесь! – крикнула я.

Женщина открыла рот, однако не издала ни звука.

– Мне жаль твоего мужчину, – сказала я. – Но здесь лежит мой мужчина. Убирайтесь! – Я подняла саблю, и женщина торопливо отступила, таща за руку сына. Мальчишка, уходя, сверлил меня черными, словно уголь, глазами. В следующий раз он меня узнает; а я, впрочем, узнаю его.

Они растворились в тумане. Я выронила саблю, ставшую внезапно слишком тяжелой, и рухнула на колени рядом с Джейми. Тронула его за шею дрожащими от пережитого руками, пытаясь нащупать пульс. Мое собственное сердце тяжело стучало в груди, отдаваясь эхом в ушах. Повернув голову Джейми, я увидела под его челюстью бьющуюся жилку.

– О господи! Слава богу! – прошептала я.

Прежде чем тащить Джейми, я ощупала его в поисках раны. Вряд ли падальщики вернутся; да и на гребне холма за моей спиной раздавались мужские голоса – отряд повстанцев собирал раненых.

На лбу лиловел огромный синяк. Вроде бы все… А потом я перевернула Джейми на спину и увидела его руку.

Горцы привыкли сражаться с мечом в одной руке и щитом в другой – маленьким, кожаным щитом для отведения в сторону удара противника. У Джейми щита не было. Клинок вошел между третьим и четвертым пальцами на правой руке и нанес глубокую, уродливую рану, рассекшую ладонь чуть ли не до самого запястья. Рана выглядела жутко, но почти не кровоточила – рука попала под тело Джейми, вес которого подействовал как давящая повязка. На рубахе спереди расплылось красное пятно, особенно яркое в районе сердца. Я раскрыла ворот и заглянула внутрь, желая убедиться, что это кровь от раны на руке. Так оно и оказалось – грудь была прохладной и влажной от травы, но невредимой, соски сжались и отвердели от холода.

– Щекотно, – сонным голосом пробормотал Джейми и схватился левой рукой за грудь, пытаясь убрать мою ладонь.

– Прости, – ответила я, подавив желание засмеяться от радости, что он жив и в сознании.

Обняв его за плечи, я помогла ему сесть. Джейми выглядел пьяным – один глаз заплыл, в волосах запуталась трава – и вел себя как пьяный: опасно раскачивался из стороны в сторону.

– Как ты? – спросила я.

– Тошнит. – Он наклонился в сторону, и его вырвало.

Я помогла ему лечь на траву, вытерла рот и принялась накладывать повязку на руку.

– Кто-нибудь скоро подойдет, мы отнесем тебя в повозку, и я позабочусь о твоей ране.

Он замычал, когда я слишком туго затянула повязку, и спросил:

– Что случилось?

– Что случилось? Ты меня спрашиваешь?

– Я имел в виду, чем закончилась битва, – терпеливо пояснил Джейми, глядя на меня здоровым глазом. – То, что случилось со мной, я помню – в целом, – добавил он и вздрогнул, когда я коснулась его лба.

– Не очень-то ты и цел! Тебя рубанули, словно свинью. Догеройствовался, черт побери! Вот что с тобой случилось!

– Я не…

Я не дала ему договорить; облегчение, которое я испытала, увидев его живым, сменилось злостью.

– Зачем ты поехал в Тикондерогу? Ты не обязан был туда ехать! Ты говорил – будем писать и печатать. Ты говорил, что не собираешься сражаться, если не припрет. И все равно сражался, самовлюбленный, тупой, шотландский позер!

– Позер? – переспросил он.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Тебя могли убить!

– Да, я подумал, что так и будет, когда тот драгун налетел на меня, – уныло согласился Джейми. – Но я заорал и испугал его лошадь. Она встала на дыбы и ударила меня копытом в лицо.

– Не смей менять тему! – огрызнулась я.

– А разве мы говорим не о том, что меня не убили? – спросил он, пытаясь выгнуть бровь. Не смог и снова вздрогнул.

– Нет! Мы говорим о твоей глупости, твоем чертовом эгоистичном упрямстве!

– Ах вот оно что…

– Да! Ты… ты… болван! Как ты посмел так поступить со мной? Думаешь, мне больше заняться нечем, только бегать за тобой и собирать тебя по кусочкам? – Я уже почти кричала.

А он подлил масла в огонь, усмехнувшись. Из-за полуприкрытого глаза вид у него стал лихой.

– Из тебя, саксоночка, вышла бы хорошая торговка рыбой. Ты отлично умеешь работать языком.

– Заткнись, чертов…

– Тебя слышат, – беззлобно сказал он, махнув в сторону спускавшегося к нам по склону отряда американских солдат.

– Плевать, что меня слышат! Если бы ты не был ранен, я бы… я бы…

– Осторожнее, саксоночка, – ухмыляясь, сказал он. – Ты ведь не хочешь оторвать от меня еще несколько кусков – тебе же потом пришивать их обратно.

– Не провоцируй меня! – процедила я сквозь зубы и посмотрела на саблю.

Джейми увидел саблю и потянулся к ней, но не достал. Громко фыркнув, я перегнулась через его тело, взялась за рукоять и вложила саблю ему в ладонь. В ответ на возгласы спускающихся по холму мужчин я помахала рукой.

Джейми улыбался.

– У тебя ядовитый язычок, но ты еще и хорошенькая маленькая воительница.

Я открыла рот, но все слова, что я хотела высказать еще мгновение назад, вдруг рассеялись подобно туману.

Джейми положил здоровую ладонь на мою руку.

– А пока, a nighean donn, спасибо тебе за мою жизнь.

Мужчины уже подходили к нам, шурша травой. Их голоса заглушали стоны раненых.

– Не стоит благодарности.

* * *

– Гамбургер, – тихо сказала я. Недостаточно тихо – Джейми удивленно выгнул бровь. – Рубленое мясо, – уточнила я, и бровь опустилась на место.

– Оно самое. Я остановил меч рукой. Если бы у меня был щит, я легко отвел бы удар.

Видала я раны и пострашнее, но меня все равно слегка подташнивало. Меч срезал верхушку четвертого пальца сразу за ногтем и врубился между третьим и четвертым.

– Ты, видимо, ухватил меч рядом с рукоятью, иначе бы он срезал часть ладони, – сказала я, пытаясь успокоиться.

Он промычал что-то. Его рука не двигалась, пока я ее трогала, однако над верхней губой Джейми выступил пот, а изо рта помимо воли вырвался короткий стон.

– Прости, – безотчетно пробормотала я.

– Ничего. – На миг он закрыл глаза и тут же снова открыл их. – Отрежь его.

– Что?

Джейми кивнул на ладонь.

– Палец. Отрежь его, саксоночка.

– Я не могу! – Возражая, я уже знала, что он прав. Помимо самого пальца было серьезно повреждено сухожилие. Вряд ли он еще когда-нибудь сможет двигать этим пальцем.

– Последние двадцать лет от него было мало пользы, – сказал Джейми, бесстрастно глядя на обрубок. – И теперь уже не будет. Я раз пять ломал этот чертов отросток, потому-то он так и торчал. Если ты его отрежешь, он по крайней мере больше не будет мне мешать.

На споры времени не было: к моей повозке уже несли раненых.

– Проклятого героя лишь могила исправит, – пробормотала я под нос. Я положила на окровавленную рану корпию и быстро обвязала руку льняной тканью. – Ладно, палец отрежу, только позже. Сиди спокойно.

Джейми тихо охнул.

– Я же говорил, что не герой.

– Если и не герой, то мечтаешь погеройствовать, – сказала я и крепко затянула узел зубами. – Вот, пока так. – Я опустила его руку в емкость с разведенным водой спиртом.

Джейми побледнел, когда спиртовой раствор пропитал ткань и попал в рану, и резко втянул воздух сквозь зубы. Я непреклонно указала на одеяло, которое раньше расстелила на земле под повозкой. Он послушно лег, согнул ноги и прижал к груди раненую руку.

Я поднялась с колен, но, поколебавшись, снова присела, отвела от шеи грязные пряди волос с застрявшими в них листочками и поцеловала. Его щека напряглась, когда он улыбнулся, и снова расслабилась.

Слух о том, что здесь передвижной лазарет, быстро облетел лагерь. На свет моего фонаря уже стягивались способные ходить раненые, кто-то нес или волок товарищей. Вечер будет трудным.

Полковник Эверетт обещал выделить мне двоих помощников, но бог его знает, где теперь полковник. Я прошла сквозь толпу и остановилась рядом с молодым мужчиной, который только что уложил под дерево раненого друга.

– Крови боитесь? – подергав его за рукав, спросила я.

Он удивленно посмотрел на меня и усмехнулся. Примерно моего роста, широкоплечий и коренастый, с ангельским выражением на покрытом сажей и пороховым дымом лице.

– Только если она моя, мадам. Пока Господь миловал.

– Тогда пойдемте со мной. – Я улыбнулась в ответ. – Будете помогать с ранеными.

– Что, простите? Эй, Гарри! – крикнул он другу. – Меня повысили! Напиши своей матери, что Лестер наконец-то кое-чего добился! – И он, ухмыляясь, пошел за мной.

Однако ухмылка сменилась выражением хмурой сосредоточенности, когда я быстро повела его мимо раненых, рассказывая о тяжести ранений.

– Сначала займитесь теми, кто истекает кровью. – Я сунула ему в руки пук льняных полос для перевязки ран и мешок с корпией. – Велите их друзьям крепко прижать ткань к ранам или затянуть жгут выше раны. Знаете, что такое жгут?

– Да, мадам. Завязывал как-то, когда был в округе Кэролайн и пантера подрала мою кузину Джес.

– Хорошо. Зря время не тратьте, сами перевязывайте, только если больше некому. Так… те, у кого сломаны кости, могут немного подождать; доставляйте их сюда, под большой бук. Тех, у кого ранена голова или имеются внутренние кровотечения, – под орех, если, конечно, они способны передвигаться. Если нет, я сама к ним подойду. – Я повернулась, осматривая землю. – Если встретите здоровых людей, пришлите пару мужчин – поставить палатку для лазарета. И еще двоих, чтобы выкопать отхожие места… думаю, вон там.

– Да, сэр! То есть мадам! – Лестер кивнул и крепче сжал мешок с корпией. – Сразу же пришлю. Только, думаю, насчет отхожих мест можно пока не беспокоиться. Многие из этих парней уже обделались от страха. – Он усмехнулся, снова кивнул и пошел к раненым.

И верно, слабая вонь испражнений висела в воздухе, как всегда бывает на полях сражений. Еле слышная нота в смрадной симфонии крови и дыма.

Пока Лестер сортировал раненых, я занялась приготовлениями к их приему. Откинула задний борт у повозки и положила на него аптечку, мешок с нитками для сшивания ран и чашу с разведенным спиртом.

Самые тяжелые раны – от штыка. К счастью, картечи здесь не было, а те, кого задело пушечным ядром, уже не нуждались в моей помощи. Работая, я вполуха прислушивалась к разговорам ожидающих помощи людей.

– Видел когда-нибудь подобный кошмар? Сколько там этих ублюдков было? – спросил один мужчина своего соседа.

– Будь я проклят, если знаю, – качая головой, ответил тот. – Там от них все было красным-красно. Потом бабахнула пушка, и я долго ничего не видел, кроме дыма. – Он потер лицо. Слезы промыли дорожки на почерневшей коже – сажа покрывала его от груди до лба.

Я оглянулась на повозку, но отсюда мне не было видно, что делается под ней. Я надеялась, что шок и усталость заставят Джейми заснуть.

Все вокруг имели ранения разной тяжести и все же пребывали в хорошем настроении, ликовали, испытывая невыразимое облегчение. Снизу, от окутанной туманом реки, доносились победные крики, жизнерадостные звуки дудок и дробь барабанов.

Подъехал на гнедой лошади одетый в мундир офицер и спросил – сквозь шум его было едва слышно:

– Кто-нибудь видел громадного рыжего засранца, который пресек атаку врага?

Люди зашептались и принялись оглядываться.

Всадник спешился и, намотав поводья на ветку, пошел сквозь ряды раненых ко мне.

– Кем бы он ни был, у него яйца с десятифунтовое пушечное ядро, – заметил мужчина, чью щеку я зашивала.

– И они заменяют ему мозги, – пробормотала я.

– А? – Он удивленно скосил на меня глаза.

– Ничего. Потерпите еще немного, я почти закончила.

* * *

Ночь выдалась адская. Некоторые раненые до сих пор лежали в оврагах и рытвинах рядом с убитыми; судя по крикам, бесшумно вышедшие из леса волки не делали различий между мертвыми и еще живыми. В палатку, где лежал Джейми, я вернулась почти на рассвете. Осторожно, чтобы не разбудить, подняла полог, однако Джейми уже не спал. Свернувшись калачиком на своей стороне палатки и подложив под голову одеяло, он смотрел на вход. Увидел меня и слабо улыбнулся.

– Трудная ночь, саксоночка? – хриплым от холода и долгого молчания голосом спросил он.

В палатку просочился туман, желтоватый от света фонаря.

– Бывало и хуже. – Убрав с лица Джейми прядь волос, я внимательно его осмотрела. Испарины на исказившемся от боли лице не было, да и кожа на ощупь оказалась прохладной, ни следа жара. – Ты не спал? Как себя чувствуешь?

– Немного боюсь. Немного тошнит. Но ты пришла, и мне лучше. – Он скривил рот – видимо, улыбнулся.

Я приложила пальцы к его шее. Сердце билось ровно, и я вздрогнула, вспомнив ту женщину на поле.

– Ты замерзла, саксоночка, – сказал Джейми, заметив мое движение. – И устала. Поспи, я подожду.

Разумеется, я устала. Возбуждение, вызванное битвой и ночной работой, быстро схлынуло, по телу расползалась слабость. Но я прекрасно знала, чего ему стоили часы ожидания.

– Это не займет много времени, – заверила я. – Лучше разобраться с твоей раной сейчас.

Я разложила маленький столик, который принесла из операционной палатки, и поставила рядом. Взяла бутылку драгоценного опия и отлила в чашку примерно дюйм темной, пахучей жидкости.

– Медленно выпей это, – сказала я, вложив чашку в его левую руку. А сама принялась раскладывать необходимые инструменты так, чтобы они лежали по порядку и как можно ближе. Еще раньше я хотела попросить о помощи Лестера, но он буквально засыпал стоя, качаясь как пьяный, и я отправила его отдыхать.

Маленький, недавно заточенный скальпель. Банка со спиртом, в которой свернулись, подобно змеям, нити для перевязывания сосудов – каждая с крохотной изогнутой иглой на конце. Еще одна банка с вощеными сухими нитями для перетяжки артерий. Целый букет щупов, протертых спиртом. Хирургические щипцы. Ранорасширитель с длинной ручкой. Изогнутый держатель для обрезанных артерий. Хирургические ножницы с короткими кривыми лезвиями и удобной ручкой, сделанные по заказу специально под мою руку ювелиром Стефаном Морэем. Ну, почти по заказу. Я настаивала, что ножницы должны быть простыми, – чтобы легче их чистить и дезинфицировать. Стефан обязался сделать их незамысловатыми и удобными, но не утерпел и слегка приукрасил: на одной из ручек имелся длинный закругленный выступ под мизинец – чтобы надавливать с большей силой, – и вот там ювелир изобразил тоненький бутон в окружении листьев. Каждый раз, доставая ножницы из футляра и глядя на тяжеловесные лезвия на одном конце и на изящное, украшенное закругление на другом, я не могла удержаться от улыбки.

Полоски хлопчатобумажной марли и плотного льна, корпия, красный и липкий от сока драцены лейкопластырь. Миска со спиртом для дезинфекции, емкости с корой хинного дерева, толченым чесноком и тысячелистником, необходимыми для перевязки.

– Ну вот, – удовлетворенно сказала я, в последний раз окинув взглядом инструменты. Все должно быть наготове, ведь я работаю одна, если что-либо забуду, никто это мне не подаст.

– Как-то многовато приготовлений для удаления одного несчастного пальца, – заявил Джейми из-за моей спины.

Я обернулась. Он лежал, опершись на локоть, и наблюдал за мной; опий остался нетронутым.

– Разве ты не можешь оттяпать его ножом, а потом прижечь раскаленным железом, как делают полковые хирурги?

– Могу, конечно, – сухо сказала я. – Но, к счастью, у нас достаточно времени, чтобы сделать все как следует. Поэтому я и заставила тебя подождать.

Он хмыкнул и без воодушевления окинул взглядом ряды инструментов. Похоже, ему предстоящее казалось медленной ритуальной пыткой, а не продуманной хирургической операцией.

– Я хочу, чтобы ты потом смог пользоваться этой рукой, – твердо сказала я. – Чтобы не было инфицирования, нагноения, грубого уродства и – Бог даст – боли, после того как все заживет.

Джейми удивленно поднял брови. Он не жаловался, но я была уверена, что его правая рука с этим проблемным четвертым пальцем время от времени болела, – начиная с тех самых пор, как этот палец ему сломали в Уэнтвортской тюрьме, куда Джейми попал еще до восстания Стюарта.

– Уговор дороже денег. Пей. – Я кивнула на чашку.

Он поднял ее и неохотно сунул туда длинный нос, ноздри дернулись от приторного запаха.

– Меня от этого стошнит.

– Ты от этого заснешь.

– Мне будут сниться кошмары.

– Не важно. Главное, чтобы во сне ты не охотился на кроликов, – заверила я его.

Джейми невольно рассмеялся.

– Оно на вкус похоже на то, что соскребают с лошадиных копыт.

– И когда ты в последний раз лизал лошадиные копыта? – уперев руки в бока, спросила я и послала ему полуугрожающий взгляд, годящийся для запугивания мелких бюрократов.

Он вздохнул.

– Ты серьезно?

– Да.

– Ладно. – Одарив меня укоризненным взглядом долготерпеливого мученика, он запрокинул голову и одним махом влил в себя содержимое чашки.

– Я ведь сказала – пей медленно, по глоточку. Стошнит – заставлю слизать с пола.

Пустая угроза, учитывая месиво из грязи и травы под ногами, но Джейми сжал губы, зажмурился и упал на подушку. Дышал он тяжело и то и дело непроизвольно сглатывал. Я принесла низкий табурет и села у кровати, ожидая, когда подействует опий.

– Как ощущения? – спросила я через некоторое время.

– Тошнит. – Он приоткрыл один глаз – в узком просвете век мелькнула голубая радужка, – посмотрел на меня, застонал и снова зажмурился. – Словно с обрыва падаю. Очень неприятное ощущение.

– Попытайся подумать о другом. О чем-нибудь приятном. Отвлекись.

Он нахмурился на миг и попросил:

– Встань ненадолго.

Я встала, не понимая, что он задумал. Джейми открыл один глаз, потянулся ко мне здоровой рукой и ухватил за зад.

– Вот, это лучшее, о чем я мог подумать. Подержусь за твой зад – и сразу же успокаиваюсь.

Я засмеялась и подошла так близко, что его лоб уперся в мое бедро.

– По крайней мере, это средство можно передвигать.

Он закрыл глаза и прижался сильнее, дыша глубоко и часто. Лекарство подействовало, и осунувшееся, искаженное болью лицо Джейми обмякло.

– Джейми, прости, – сказала я спустя минуту.

Он открыл глаза, посмотрел вверх и улыбнулся, чуть сильнее сжав ладонь.

– Чего уж там.

Его зрачки сузились, синева глаз стала бездонной.

– Скажи, саксоночка, если бы перед тобой поставили человека и сказали: отрежешь себе палец – этот человек выживет, не отрежешь – погибнет; как бы ты поступила?

– Понятия не имею, – пожала я плечами. – Если нет другого выбора и он – хороший человек… да, наверное, согласилась бы. Хотя и без восторга, – прагматично добавила я.

– Да уж. – Лицо Джейми стало сонным. – Ты знаешь, что, пока ты занималась ранеными, ко мне приходил полковник? Полковник Джонсон. Мика Джонсон его зовут.

– Нет, не знаю. Что он хотел?

Его хватка стала слабеть, и я положила ладонь на руку Джейми.

– Там, в бою, были его солдаты. Часть из отряда Моргана, а остальные – его, и стояли они на холме, прямо на пути англичан. Если бы атака пришлась на них, им не жить, и лишь Богу ведомо, что случилось бы с остальными. – Мягкий шотландский говорок проявлялся все сильнее, глаза сосредоточенно смотрели на мою юбку.

– Так ты спас их, получается. Сколько там было людей?

– Пятьдесят. Хотя вряд ли они все погибли бы. – Джейми напрягся и, негромко хохотнув, крепче схватился за меня. Я ощущала его горячее дыхание сквозь ткань юбки. – Похоже на Библию.

– То есть?

– На ту часть, где Авраам торгуется с Богом за Содом и Гоморру. «Неужели Ты погубишь, и не пощадишь места сего ради пятидесяти праведников в нем?»[35] – процитировал Джейми. – А потом Авраам убедил Его снизить количество праведников с пятидесяти до сорока, потом до тридцати, до двадцати и десяти.

Он прикрыл глаза, голос сделался тихим и невыразительным.

– Как ты думаешь, нашлось бы на холме с десяток хороших людей?

– Наверняка.

Его рука отяжелела, хватка ослабла.

– Или пять. Или даже один. Одного было бы достаточно.

– Один там точно был.

– А тот паренек с лицом в форме яблока, который помогал тебе с ранеными, – он хороший?

– Хороший.

Глаза Джейми почти закрылись.

– Тогда мне не жаль отдать за него палец.

Джейми задышал медленно и глубоко, рот расслабленно приоткрылся. Я осторожно перекатила его на спину и положила здоровую руку ему на грудь.

– Негодник, – шепнула я. – Знала ведь, что заставишь меня расплакаться.

* * *

Лагерь спал, наслаждаясь последними мгновениями покоя перед рассветом. Я слышала редкие оклики дозорных, шепот фуражиров, по пути в лес на охоту прошедших рядом с моей палаткой. Костры прогорели до углей, но у меня было три фонаря, дающих свет без тени.

Я положила на колени квадрат сосновой доски – операционный стол. Джейми лежал на животе, лицом ко мне, чтобы я могла наблюдать за цветом его кожи. Он крепко спал и даже не дернулся, когда я прижала острый конец щупа к тыльной стороне его ладони. Можно начинать.

Раненая рука отекла и побледнела, след от меча чернел на загорелой коже. Я положила руку ему на запястье, закрыла глаза и принялась считать пульс. Один, и два, и три, и четыре…

Я редко осознанно молюсь перед операцией. Вместо этого я стараюсь войти в то странное состояние, которое не в силах описать, но которое всегда узнаю: спокойствие души и отрешенность разума. Благодаря им я способна удержаться на тонкой грани между беспощадностью и состраданием, тут же перераставшей в теснейшую связь с телом под моими руками, которая во имя исцеления позволяла мне уничтожить то, чего я касалась.

Один, и два, и три, и четыре…

Я вздрогнула, осознав, что мое сердцебиение замедлилось; кончики пальцев пульсировали в такт запястью Джейми, толчок за толчком, медленно и сильно. Нуждайся я в знаке, этого бы хватило. «Внимание, на старт, марш!» – подумала я и взяла скальпель.

Сделать короткий горизонтальный надрез над четвертой и пятой костяшками, затем вниз, прорезая кожу почти до запястья. Я осторожно взяла лоскут кончиками ножниц, затем одним из длинных щупов пришпилила свободный край к мягкому дереву доски.

У меня имелась груша с распылителем, в которую наливался разбавленный дистиллированной водой спирт. Не для стерилизации – я пользовалась ею для того, чтобы опрыскать операционную доску и смыть кровь. Ее было не так уж много – благодаря сосудосуживающему средству, которое я дала Джейми. Впрочем, долго оно действовать не будет.

Я аккуратно отделила неповрежденные мышечные волокна, обнажила кость и сухожилие, отливающее серебром на фоне ярких красок плоти. Меч вошел в руку всего на дюйм выше запястной кости, разрезав сухожилие почти пополам. Я отрезала несколько оставшихся мышечных волокон, и рука рефлекторно дернулась.

Я прикусила губу; впрочем, все правильно – шевельнулась лишь рука, а не сам Джейми. Он оставался неподвижен, хотя его тело реагировало живее, чем у человека, усыпленного эфиром или пентоталом. Джейми не пребывал под наркозом, он был одурманен до ступора, и мышцы оставались упругими, а не вялыми и податливыми, чего я навидалась в госпитале моего времени.

Хирургическими щипцами я отодвинула перерезанное сухожилие в сторону. Под ним оказалось ответвление локтевого нерва, тонкая нить белого миелина с исчезающе крохотными отростками, уходящими в плоть. Приступая к операции, никогда не знаешь заранее, что увидишь; иллюстрации в книге – это одно, но первое, чему учится любой хирург, – каждое тело пугающе уникально. Если желудок находится примерно там, где и должен, то нервы и кровеносные сосуды могут располагаться где угодно, их может быть больше или меньше, да и форма может отличаться от изображенной в книге.

Теперь я знала секреты этой руки. Я видела ее строение, то, что придавало ей форму и заставляло двигаться. Красивая крепкая арка пястной кости, изящество обвивающей ее паутины кровеносных сосудов. Сочится кровь, такая разная: темно-красные лужицы на доске, алые пятна на обрубке кости, пульсирующие под суставами голубые венки, твердые, черные корочки на краях раны.

Еще до операции я невесть откуда знала, что четвертый пястный сустав раздроблен. И точно; меч ударил недалеко от проксимального конца кости, обломав его крошечный отросток у центра ладони. Его тоже придется удалить, как и свободно шевелящиеся куски кости, чтобы они не раздражали окружающие ткани. Если я удалю четвертый пястный сустав, тогда третий и пятый пальцы сдвинутся, ладонь станет уже и несуразный промежуток на месте удаленного четвертого пальца будет не так заметен.

Я потянула на себя поврежденный палец, чтобы открыть сустав, затем кончиком скальпеля обрезала связки. Хрящи отделились с еле слышным хрустом; Джейми дернулся и застонал, рука его сжалась.

– Ш-ш-ш, тихо, все хорошо. Я здесь, все хорошо, – шепнула я, крепко держа его руку.

Я ничего не могла сделать для мальчиков, умирающих на поле, но к услугам Джейми была вся моя магия. Даже пребывая в тревожном опиумном сне, он слышал меня. Он нахмурился и что-то пробормотал, потом глубоко вздохнул и расслабился, ладонь в моих руках обмякла.

Где-то совсем рядом закричал петух, и я посмотрела на стену палатки. Уже заметно посветлело, и рассветный ветерок сквозил через прорези, холодя затылок.

Как можно аккуратней удалить находящиеся под пальцем мышцы. Перевязать пальцевую артерию и пару довольно крупных вен, обрезать последние мышечные волокна и куски кожи, которые удерживали палец. Приподнять его; пястный сустав висит, необычайно белый и голый, словно крысиный хвост.

Я проделала все аккуратно, но, когда отложила в сторону отрезанный палец, ощутила укол сожаления. Вспомнилось, как Джейми держал новорожденного Джемми, с удивлением и восторгом пересчитывая крошечные пальчики на руках и ногах.

– Все хорошо, все хорошо. Все заживет, – шептала я больше для себя, чем для него.

С остальным я разобралась быстрее. Щипцами выбрала мелкие осколки кости. Тщательно очистила рану, удалив кусочки травы, грязь и волокна ткани. Затем пришел черед рваных краев раны: я немного подрезала кожу, сшила разрезы. Густо намазала руку смесью толченого чеснока, листьев белого дуба и спирта, наложила поверх корпию и марлю. Чтобы уменьшить отек и заставить третий и пятый пальцы сблизиться, туго перевязала руку и скрепила повязку лейкопластырями.

Солнце уже почти взошло, свет фонаря над головой потускнел. Глаза слезились от кропотливой работы и дыма костров. Снаружи раздавались голоса: офицеры ходили среди спящих, поднимали их навстречу новому дню… и врагу?

Джейми побледнел, но не сильно, и губы были бледно-розовыми, а не синими. Я положила инструменты в чашу с разбавленным спиртом, внезапно ощутив себя слишком уставшей для того, чтобы тщательно их очистить, а отрезанный палец завернула в льняную ткань и, не зная, что с ним дальше делать, оставила на столе.

– Проснись и пой! Подъем! – слышались ритмичные выкрики сержантов, перемежаемые остроумными вариациями и грубыми ответами неохотно пробуждающихся людей.

Я не стала переодеваться: если нам предстоит еще сражение, то меня вскоре разбудят. Насчет Джейми можно было не беспокоиться – что бы ни случилось, сражаться он сегодня не будет.

Я вытащила шпильки из волос и легла на кровать рядом с Джейми. Он лежал на животе, мускулистые холмики его ягодиц круглились под одеялом. Неожиданно для себя я положила на них руку.

– Сладких снов, – сказала я и позволила усталости взять верх.