Лейтенант Элсмир наконец-то убил мятежника. Даже нескольких, хотя вряд ли именно того, в кого стрелял. Да и те, которые упали, тоже могли оказаться всего лишь ранеными. Наверняка можно было судить лишь о солдате, вместе с еще несколькими повстанцами напавшем на одну из пушек. Уильям разрубил бедолагу кавалерийской саблей и потом несколько дней ощущал странное онемение в руке.

Причем онемела не только рука.

Дни, последовавшие за сражением, были посвящены поиску раненых, похоронам погибших и сбору войск. Тех войск, что еще оставались. Дезертирство стало обычным делом, тонкий ручеек тайных побегов никогда не пересыхал, а однажды исчез целый отряд из Брансуика.

Уильяму не раз пришлось наблюдать похороны. Смотреть, нахмурившись, как мужчин и юношей, которых он знал, предавали земле. В первый день мертвых закопали не слишком глубоко, и ночью над выкопанными трупами выли и грызлись волки. На следующий день то, что осталось от тел, захоронили глубже.

В темное время суток через каждые сто ярдов горели костры – американские стрелки, укрываясь в тени, подбирались к лагерю и отстреливали дозорных.

Днем стояла изнуряющая жара, ночью – обжигающий холод. Это выматывало. Бергойн издал указ о том, что «ни офицеры, ни солдаты не должны спать без одежды», и Уильям уже больше недели не менял нижнее белье. Но то, как он пах, уже не имело значения – вонь все равно не ощущалась, растворяясь в окутавшем лагерь смраде. Солдаты обязаны были вставать на пост с оружием в руках за час до рассвета и ждать, пока солнце не разгонит туман, – лишь так можно было убедиться, что поблизости не скрываются готовые напасть американцы.

Стали выдавать меньше хлеба. Соленая свинина и мука заканчивались, а у маркитантов вышел весь табак и бренди, к неудовольствию немецких войск. По счастью, защита была организована хорошо: построили два редута, и тысячи людей рубили деревья, чтобы они не мешали артиллерийскому огню. К тому же Бергойн заявил, что через десять дней подойдет генерал Клинтон с пополнением – и, возможно, едой. Оставалось лишь ждать.

– Евреи так не ждали Мессию, как мы ждем генерала Клинтона, – пошутил старший лейтенант Грюнвальд, чудом выживший после ранения под Беннингтоном.

– Ха-ха, – ответил Уильям.

* * *

Американцы пребывали в хорошем настроении, более чем готовые закончить начатое. К сожалению, если у англичан не хватало еды, то у повстанцев – боеприпасов и пороха. Маясь от безделья, они время от времени появлялись у границ английского лагеря и пощипывали врага, но общей картины это не меняло.

Йен Мюррей отчаянно скучал, и лишь когда набег под прикрытием тумана окончился для его спутника пропоротой ногой – бедняга наступил на острый край потерянного кем-то оружия, – ему представился благовидный предлог, чтобы посетить палатку, в которой Рэйчел Хантер помогала своему брату.

Эта мысль так захватила Йена, что он почти не смотрел под ноги и ухнул головой вниз в овраг, скрытый туманом. От удара головой о скалу у него, что называется, искры из глаз посыпались. И двое мужчин, хромая и поддерживая друг дружку, заковыляли к госпитальной палатке.

Здесь было людно; раненные в бою лежали в другом месте, а сюда приходили с незначительными недугами. Голову Йен не расшиб, но все вокруг двоилось, и он закрыл один глаз, надеясь, что так будет легче найти Рэйчел.

– Ho ro mo nighean donn boidheach! – одобрительно сказал кто-то за спиной.

На один безумный миг Йену почудилось, что сзади стоит дядя Джейми, и он глупо заморгал, не понимая, почему дядя Джейми флиртует с тетей Клэр, когда она работает. Потом он запоздало вспомнил, что тети здесь вообще-то нет, значит…

Прикрывая ладонью глаз – казалось, что он вот-вот выпадет, – Йен осторожно повернулся и увидел у входа в палатку мужчину. Его светло-рыжие волосы переливались под утренним солнцем, а у Йена открылся от удивления рот.

Мужчина не был дядей Джейми – Йен понял это, как только тот вошел, тоже поддерживая хромающего товарища. Лицо было другим: красное, обветренное, веселое – и со вздернутым носом. Кряжистый и не слишком высокий, незнакомец двигался с грацией пумы – даже при том, что его обременял друг, – и Йен никак не мог отделаться от ощущения, что это Джейми Фрэзер.

Он носил килт; они оба были в килтах. «Горцы», – растерянно подумал Йен, хотя понял это, еще когда мужчина заговорил.

– Có thu? – отрывисто спросил Йен. «Кто вы?»

Услышав гэльский, мужчина окинул его удивленным взглядом, отметив одеяние могавка.

– Is mise Seaumais Mac Choinnich à Boisdale. Có tha faighneachd?[36]

– Йен Мюррей, – ответил он, пытаясь собраться с мыслями. Имя мужчины показалось ему смутно знакомым, что неудивительно – он знал чуть ли не сотни Маккензи. – Моя бабушка была Маккензи, – добавил Йен, как и подобало для выяснения родственных отношений между незнакомцами. – Эллен Маккензи из Леоха.

Мужчина пораженно округлил глаза.

– Эллен из Леоха? – воскликнул он. – Дочь того, кого называли Джейкоб Рыжий?

Он волнения Хэмиш слишком сильно прижал своего друга, и тот вскрикнул. Это привлекло внимание девушки, которую Хэмиш с порога поприветствовал на гэльском словами «О, прекрасная девушка орехового цвета!» – и она поспешила выяснить, в чем дело.

Йен заметил, что она и впрямь ореховая, – Рэйчел Хантер загорела на солнце до бледно-коричневого оттенка, свойственного ореху гикори, а ее волосы под платком были цвета грецкого ореха. При этой мысли Йен улыбнулся. Рэйчел заметила его и прищурилась.

– Раз уж ты способен ухмыляться, словно обезьяна, значит, не так уж серьезно ранен. Зачем…

Она умолкла, удивленно глядя на то, как Йена Мюррея заключил в объятия плачущий от радости горец в килте. Йен не плакал, но ему определенно было приятно.

– Тебе наверняка захочется повидаться с моим дядей Джейми, – сказал он, ловко высвобождаясь из объятий. – По-моему, вы его зовете Шеймусом Рыжим.

* * *

Джейми Фрэзер, не открывая глаз, прислушивался к боли в руке. До тошноты острая и сильная, но с глубинной тянущей нотой, характерной для перелома. Целительная боль.

Клэр говорила «ломит кости» – он всегда думал, что это метафора. Теперь ему казалось, что кто-то вонзает в его кости стальные спицы, а потом расшатывает их, не обращая внимания на то, что происходит с окружающей плотью.

Он быстро глянул на руку, и его затошнило, причем от замешательства, – никак не удавалось сопоставить нынешний вид и ощущения в руке с тем, как это должно было быть. Подобное случалось и раньше; он привык к шрамам и скованности движений. И все же… Он помнил ощущения здоровой руки, ее вид, гибкость и отсутствие боли, то, как легко она бралась за ручку мотыги и рукоять меча. Только не за перо. Он мрачно усмехнулся сам себе. Перо давалось с трудом даже в лучшие времена, с абсолютно здоровыми пальцами.

Сможет ли он теперь писать? Из любопытства Джейми шевельнул рукой. Задохнулся от боли, но не отвел от руки широко раскрытых глаз. Мизинец жался к среднему пальцу – от этого жуткого зрелища екало в животе, – однако пальцы гнулись. Господь милосердный, как же больно!.. Впрочем, боль – это всего лишь боль; шевелить пальцами можно.

«Я хочу, чтобы ты потом смог пользоваться этой рукой», – словно наяву донесся голос Клэр.

Он слабо улыбнулся. Ни к чему спорить с женщиной о медицине.

* * *

Я вошла в палатку за инструментом для прижигания. Джейми сидел на постели, сгибал и разгибал прооперированную руку и задумчиво смотрел на лежащий перед ним в коробке отрезанный палец. Я поспешно обмотала его гипсовым бинтом, и он стал похож на мумию червяка.

– Э-э… Может, избавиться от него?..

– Как? – Джейми неуверенно ткнул его указательным пальцем и тут же отдернул руку, словно отрезанный палец вдруг зашевелился; и то ли нервно хохотнул, то ли всхлипнул.

– Сжечь, – предложила я.

Обычная практика, на войне всегда избавлялись от ампутированных частей тел именно так, правда, мне этого еще не приходилось делать. Складывать погребальный костер ради одного пальца было глупо – впрочем, не менее глупо просто кинуть его в костер, на котором готовят еду, и надеяться, что никто ничего не заметит.

Джейми хмыкнул с сомнением, показывая, что этот способ ему не нравится.

– Ну… наверное, можно его засушить, – с не меньшим сомнением в голосе сказала я. – И носить в спорране как сувенир. Носил же Йен-младший ухо Нила Форбса. Кстати, ты не знаешь, он его до сих пор носит?

– Да. Но я так не хочу. – Джейми обрел самообладание, на его лицо вернулись прежние краски.

– Я могла бы заспиртовать палец в банке.

Джейми слабо улыбнулся.

– Ставлю десять к одному на то, что кто-нибудь выпьет спирт из банки еще до конца дня.

Скорее уж тысяча к одному. Мне удавалось сохранить медицинский спирт в неприкосновенности лишь потому, что его охранял свирепый индеец, один из знакомых Йена. А по ночам я ставила бочонок со спиртом рядом с кроватью.

– Тогда остается одно – закопать его.

Джейми хмыкнул.

– Что?

– Да так, – слегка неуверенно отозвался он. – Когда малыш Фергус лишился руки, мы… по предложению Дженни… в общем, устроили что-то наподобие похорон.

Я прикусила губу.

– Почему бы и нет? На похоронах будут только родные или пригласим всех?

Джейми не успел ответить – снаружи донесся голос Йена, а через миг в палатку сунулась его взъерошенная голова. Один глаз Йена потемнел и припух, на голове виднелась шишка, но он широко улыбался.

– Дядя Джейми? Тут кое-кто хочет с тобой повидаться.

* * *

– Как ты оказался здесь, a charaid? – спросил Джейми где-то после третьей бутылки вина. Ужин давно закончился, костер прогорел.

Хэмиш утер рот рукой и поставил бутылку на место.

– Здесь? – повторил он. – Здесь, в этой глухомани, ты хотел сказать? Или здесь, сражаясь против короля? – Голубые глаза в упор посмотрели на Джейми. Взгляд был так похож на его собственный, что Джейми улыбнулся.

– Может, второй вопрос является ответом на первый?

Хэмиш слабо улыбнулся ему в ответ.

– Так и есть. Ты всегда был быстр, как колибри, Шеймус. И телом, и умом.

Поняв по выражению моего лица, что я соображаю хуже, он повернулся ко мне.

– Это войска короля убили моего дядю, это солдаты короля сражались с людьми клана, опустошали земли, заставили женщин и детей голодать. Это они разрушили мой дом и превратили меня в изгнанника, это из-за них половина оставшихся у меня людей умерла от холода, голода и болезней.

Его глаза яростно сверкали.

– Мне было одиннадцать, когда они пришли в замок и выгнали нас. А в двенадцать лет меня заставили принесли клятву королю – мол, я уже достаточно взрослый. – Он повернулся к Джейми. – Тебя тоже заставили поклясться, Шеймус?

– Да. Но данная под принуждением клятва не может связать человека или не позволить ему узнать о своих правах, – негромко сказал Джейми.

Хэмиш протянул руку, и Джейми ее пожал, хотя друг на друга они не смотрели.

– Нет, не может, – убежденно заявил Хэмиш.

Я знала, что оба думают о фразе из этой клятвы: «Пусть упокоюсь я в неосвященной могиле, навек разлученный с друзьями и близкими». А еще они – как и я – думают о том, что, скорее всего, им этого не миновать.

Мне тоже.

Я откашлялась.

– А остальные? Горцы-лоялисты? – спросила я, припомнив многих из тех, с кем познакомилась в Северной Каролине.

Хэмиш смотрел в огонь, и сполохи костра бросали тени на его лицо.

– Хотя они сражались храбро, их сердце умерло. Теперь они хотят лишь мира, чтобы их оставили в покое. Но война никого не оставляет в покое, правда? – Он внезапно поднял голову, и из его глаз на меня глянул Дугал Маккензи, нетерпеливый, неистовый и жаждавший войны. – Война снова пришла. Все видят, какое жалкое зрелище представляет из себя Континентальная армия – или представляла. – Он поднял голову, кивнул своим мыслям и посмотрел на костры, палатки и подсвеченную звездами муть над нашими головами, состоявшую из дыма, пыли, запаха оружия и вони экскрементов. – Они думали, что сокрушат повстанцев, причем быстро. Если бы не клятва, кто, кроме дурака, ввязался бы в это рискованное предприятие?

«Мужчина, у которого до того не было возможности сражаться», – подумала я.

Хэмиш криво усмехнулся Джейми.

– Я удивлен, что нас не разбили, – сказал он, и в голосе его и впрямь звучало недоумение. – А ты не удивлен, Шеймус?

– Меня это потрясло, – слабо улыбнулся Джейми. – Хотя и обрадовало тоже. И тебе я тоже рад… Шеймус.

Они проговорили чуть ли не всю ночь. Когда они перешли на гэльский, я встала, положила руку на плечо Джейми в безмолвном пожелании доброй ночи и легла под одеяло. Я так устала за день, что почти сразу провалилась в сон, сквозь дрему слушая их умиротворяющий, словно жужжание пчел в вереске, разговор. Перед тем как окончательно заснуть, я увидела лицо Йена-младшего, зачарованно внимавшего рассказам о Шотландии, которая исчезла как раз тогда, когда он родился.