После возвращения царя Михаила из Домнина Филарет поднял свою порядевшую рать на Ярославль. Патриарх был доволен посещением Костромы. По душе пришлось и то, как костромичи высоко чтили его сына. Они считали его своим земляком, гордились им и пообещали, что с воеводой Бутурлиным наладят жизнь. Им сие было посильно, считал Филарет, потому что Костромская земля мало пострадала в Смутное время. Тут меньше крестьян побывало в бегах, а дворяне служили исправнее и были поухватистее иных, не бегали из поместий в монастырские служки, не уходили в зимогоры. И всё бы хорошо, Филарет так и уехал бы из Костромы с лёгким сердцем, да накануне отъезда случилась большая неприятность. Патриарх попросил к себе князя Ивана Черкасского. Однако посыльные нигде его не могли найти. И даже никто не видел его в городе по возвращении царя. Он же сопровождал его в Домнино. Уже смеркалось, и Филарет отправился в покой царя, дабы узнать, где остался князь Иван. Но царский покой был пуст. Постельничий царя Константин Михалков на колени упал перед патриархом, моля о прощении греха:

— Святейший владыко, — закричал он в голос, — не смог я удержать царя-батюшку! Умчал он вольно снова в Домнино.

Патриарх пришёл в смятение, голос повысил на Михалкова, на стольника Ивана Троекурова:

— Греховодники! Как смели отпустить царя, меня не уведомив!

А пока в Костроме гремела гроза, царь Михаил с князем Иваном и с немногими стрельцами верхами скакали на пасеку воеводы Бутурлина. Замстилось царю вновь увидеть Ксению и попрощаться с нею, потому как в то утро он проснулся в светёлке и не нашёл её, сколько ни искал, ни спрашивал пасечников. На сей раз путь до пасеки царь и князь одолели без помех, примчали в ранних сумерках. Спрыгнув у крыльца с коня, царь сказал князю:

— Ты, Иван, не ходи со мной, а я сей миг...

Не заглядывая в горницу, царь поднялся в светёлку. Ксения сидела у свечи с рукодельем в руках, вышивала парсуну. Увидев царя, она улыбнулась, но навстречу не встала, а сказала:

— Добрый вечер, царь-батюшка. Ведала, что ты прилетишь, дабы спросить, почему в то утро ушла не простившись.

— Верно говоришь, любушка. — Михаил склонился к Ксении и поцеловал её в щёку. — За что ты меня наказала?

— Мы с тобой, любый, обо всём поговорили в ту ночь. Об одном тогда не сказала тебе. Теперь скажу и прошу милостиво: запомни то, что услышишь. Тому, что было, больше не повториться. Я всегда буду с тобой рядом, но как в сказочном круге, и тебе, царь-батюшка, не дано Всевышним переступить черту. Умоляю тебя, помни об этом. Сие веление судьбы.

— Но как же так, любая, ведь ты мне ближе, чем семеюшка. Да и будет ли она у меня, — упавшим голосом говорил царь.

— И ты мне дорог, государь, да судьбу и на коне не объедешь.

— Господи, что же мне делать?

— Думай чаще о той ночи и обретёшь утешение. — Ксения ласково улыбнулась, встала, обняла царя, поцеловала и тихо сказала: — Теперь прощай. — И повела его из светёлки к лестнице.

Михаил порывался что-то сказать, потребовать даже. Но язык был не послушен ему, а ноги сами уносили из девичьей. Он только смотрел на Ксению, как смотрят на улетающую в неведомое загадочную птицу. Ксения так и осталась для него загадкой. Сила увлекла его вниз, он покинул дом, сел на коня и, не проронив ни слова, отрешённый от всего окружающего, дёрнул поводья и покинул усадьбу. Потом он погнал коня рысью, летел, словно в атаку на врага, дабы сбросить оцепенение. Уже в версте от пасеки он вдруг услышал позади себя крики, обернулся и понял, что это десятский стрелец просит его остановиться. Царь Михаил развернул коня, проехал немного и увидел в синих сумерках лежащего на земле князя Ивана.

— Что с тобой, друг любезный? — обеспокоенно спросил царь.

— Ах, поруха какая вышла! — воскликнул князь. — Конь споткнулся о корневище и вот...

— Ты-то как, не убился?

— Бог миловал. Кубарем летел к земле, да мягко припал. — И князь попытался встать. Да тут же охнул, схватился за поясницу и снова опустился на землю.

— Экая незадача! — вздохнул Михаил. Он знал, что в Костроме его ищут, ждут, что батюшка беспокоится, может, гневается, и надо домчать за ночь до города, вернуться к утру в воеводские палаты. Но и князя одного оставить на лесной дороге он не мог, и рынд от себя отпустить, чтобы отнесли князя на пасеку, счёл проволочкой времени. Случится что с ним, царём, с них же голову в первую очередь снимут. Царь ещё вздыхал, не зная, что делать, а той порой, неведомо откуда из кустов вышел пасечник Еремей.

— Слышу, царь-батюшка, у вас беда приключилась, — сказал он. — Да не горюйте, пособлю вам. А ты, царь-батюшка, в город поспеши, а то воеводы стрельцов подняли, ищут тебя скопом.

— Ну спасибо, дядька Еремей, ко времени возник. А ты, любезный Иван, прости, что покидаю. Право же, Еремей сказал: гроза в Костроме разразилась. Жду тебя в Ярославле! — И царь развернул коня, с места послал его рысью. Стрельцы ускакали за ним.

Князь же крикнул вослед:

— В Москве встретимся, на свадьбе!

Но царь Михаил не слышал этих слов, и во благо.

Еремей помог князю на ноги встать. Иван поднялся с трудом: поясницу огнём прожигало.

— Ох, не дойду я до пасеки, — выдохнул он.

— Дойдёшь, князюшка. Твоя болесть с каждым шагом убывать будет. Пасечник взял княжеского коня за уздечку и князя под руку. — Ну, с Богом в путь. — И повёл Ивана.

А у него с каждым шагом огонь в пояснице затухал, боль спадала, и через сотню шагов князь уже не чувствовал никакой щемоты.

— Ишь ты, — удивился князь, — отпустило! Право же, ушла щемота! — воскликнул он радостно. — Впору царя догонять.

— Полно, князюшка, тебя на пасеке ждут.

— С чего бы? И кто меня ждёт? — Он знал, что царь Михаил четыре дня назад провёл ночь на пасеке, знал, что там обитает какая-то девица. Да вроде бы она ублажала царя. Но о том князь мог только гадать да играть воображением...

В ту ночь, когда он оставил царя в карете, ушёл искать дорогу, нечистая сила увела его в лес, к огнищу, возле которого сидели старик со старухой, над костром висел котёл, в нём вода кипела, и старуха туда грибы кидала.

— Кто вы, добрые люди? Куда я пришёл? Как мне в Домнино попасть? — засыпал он их вопросами, о царе не упоминая.

— А ты не спеши в Домнино, — ответил старик. — Садись к огню, поснедай. Вон хлеб лежит, сазан жареный тебя ждёт. А люди мы лесные, и пришёл ты на смолокурню.

Иван покачал головой, отказался от сазана, открылся:

— Нельзя мне сидеть с вами, лесные люди, я царя-батюшку в карете неведомо где оставил.

— Не переживай: царь-батюшка в целости и нашёл своё место, — ответил старик.

Князь невольно сел к огню, за хлебом потянулся, ломти которого лежали на белой холстинке, рыбы кусок взял с чугунной сковороды, Еремей баклагу подал ему, сказал: «Пригуби для сугрева». Князь послушно приложился к баклаге, да и опорожнил её, сам не ведая как. Да вскоре захмелел крепко и показалось ему, будто сидит он не с лесными бабой и дедом, а в окружении нечистой силы, коя тешит его небылицами. И не помнил князь, как Еремей и Авдотья взяли его под руки и отвели в избушку, уложили на топчан и укрыли овчинной полостью. Но хорошо он запомнил, как во сне или наяву, он того не знал, женский голос сказал ему: «Ты, князь, как встанешь, иди за мной». И неведомо князю спустя какое время после сказанного он открыл глаза и услышал, как, закрываясь, скрипнула дверь избушки. Он вскочил с топчана, выглянул за дверь и увидел, как от избушки убегала девица. Князь помчал следом, попытался догнать её, да где там, потому как девица бежала словно лесная лань. Так, на почтительном расстоянии друг от друга, они пробежали версты две, а когда уже был виден дом пасечника, девица исчезла, и сколько князь ни крутил головой по сторонам, не увидел её. На пасеке князя Ивана встретила Авдотья. Он не признал её. Она же сказала как старому знакомому:

— Князь-батюшка явился. А я тебя давно поджидаю. Голоден поди. Иди в дом, там поснедаешь.

— А кто приходил на смолокурню и разбудил меня? — спросил князь.

— Судьба приходила. Она и разбудила, — ответила Авдотья. Узкие чёрные глаза её светились лукавством.

— Какая судьба, где она? — недоумевал князь.

— А ты не будь суетным, всему свой черёд. — Авдотья повела князя в дом, усадила за стол, накормила, напоила, ушла в конюшню. Там она запрягла в лёгкий возок резвую кобылку, вернулась в дом. — Пора в путь, князь-батюшка, царь в Домнино изболелся по тебе.

Князь покинул дом пасечника, сел в возок, и Авдотья погнала лошадь со двора. В пути она рассказывала Ивану небылицы про местные туманы, кои по осени многих путников заводят в глухие урочища на гульбища лесных обитателей.

...И вот князь Иван шёл рядом с Еремеем на пасеку и пытался отгадать, какую шутку приготовила ему судьба на сей раз. Но, оставаясь лихим человеком, князь шёл на пасеку, не пугаясь никаких проказ. Когда же князь вошёл следом за Еремеем в дом, пасечник сказал:

— Иди, князюшка, в светёлку, там ждут тебя.

И тут князь дрогнул: идти в светёлку, где сидит девица, ой как сие чревато. Да ноги сами понесли его вверх по лестнице. Ан где-то на середине свинцом вдруг налились. И он переставлял ноги, как пудовые тумбы. Наконец, князь добрался до двери, стал открывать её, а она заскрипела пронзительно и резко. Князь вошёл в светёлку и увидел у окна старую-престарую женщину, сидящую к нему спиной. Седые космы волос скрывали её лицо, руки она пря тала в рукавицах, которыми держала чучело вороны.

По спине у князя побежали мурашки: уж не попал ли он в какую из своих сказок. Да так и было. Бабка заговорила скрипучим голосом.

— Ты, князь, молод и красив, счастья ищешь. Вот оно — рядом. Хочу быть твоей семеюшкой. Уважь, голубок, старую.

И не помнил Иван, как всё случилось далее. Сорвал он с головы кунью шапку, ударил об пол и как сказочный удалец-молодец, стоящий на распутье трёх дорог пред вещим камнем, сулящим страсти, шагнул на ту, коя несла смерть. Он распахнул на груди кафтан.

— Вставай, бабушка, припади к моей груди, обниму тебя и под венец поведу! А большего не взыщи! — выдохнул князь.

— Ой, лихой, лихой князь Иван. Да возвратного пути тебе нет. Веди на свадебный шабаш в Змеиное урочище, — проскрипела бабка.

— Вставай! Руку подай! — крикнул князь отчаянно.

И свершилось чудо, как будет потом рассказывать старый князь Иван Черкасский своим внукам: на голове старой бабки взметнулись космы, встали дыбом, сама по себе сползла со спины драная шубёнка, бабка встала. Князь закрыл глаза, руки распахнул, готовый обнять и назвать своей невестой лесную ведьму. Она же скинула с головы ложные волосы, от лесных орехов рот освободила, со спины старую подушку вытащила и обернулась Ксенией. Но не упала на грудь князя, а только протянула руку и провела ею по лицу Ивана. И нежная, мягкая рука заставила князя открыть глаза. То, что он увидел, как потом скажет князь, было сказочнее самой волшебной сказки. Перед ним стояла та девица, на которую он молился и которой тайно любовался в те дни, когда встречал её идущей в Благовещенский собор на моление из патриарших палат Особенно же много молился князь на царской свадьбе и просил Бога, чтобы та девица, коя сидела напротив, посмотрела бы на него.

— Господи, теперь я верю сказкам, они не ложь, но правда! — воскликнул князь.

— И я в согласии с тобой, князь Иван, — отозвалась Ксюша. И пока князь ещё созерцал ясновидицу, она подумала о том, что в светёлке им делать больше нечего, и повела князя в горницу. — Идём, сказочник, сыты выпьем да погутарим, ежели хочешь.

Ксения усадила князя на то же место, где сидел царь. И так же на лицо князя падал свет свечей. И Ксения всё читала на нём, как в открытой книге. Она видела, что князь влюблён в неё и готов на всё, хоть в омут головой, лишь бы она ответила ему взаимностью. Сама Ксения питала к нему нечто иное и не ведала, какое имя этому чувству. Он нравился ей своей удалью, весёлым нравом, открытостью, крепостью духа и дружбы: уж если подружит с кем — на всю жизнь. Князь был статен и по мнению Ксюши больше мил, чем красив. Да сказочники красивыми и не бывают, но всегда манят к себе огнём души, считала ясновидица...

Молча созерцая друг друга, они просидели долго. Потом князь выпил вместо сыты крепкой медовухи и повёл речь прямую и дерзкую:

— Я тебя давно знаю, ясновидица, и скажу ноне, всё, что в тот вечер, как нам заплутать с царём-батюшкой, и что потом с нами случилось — всё твоим норовом допущено. И царь в твои сети попал, и я в лесу, где лешие обитают, твоей милостью очутился. А для чего, понять не могу. И всё потому, что ноне царь от тебя потемнев ликом уехал. Ты и ноне каверзы ему и нам чинила. Я упал с коня, словно дитя неумелое в седло попавшее. И конь на ровном месте споткнулся. Это мой-то Буян! Всё загадочно, да не как в сказке. Опять же метится мне, что царь-батюшка ночь в этом доме провёл. Вот токмо в каком покое, не наверху ли, и нет ли у тебя, девица, нужды в покаянии?

Ксения засмеялась, да звонко, заливисто.

— Уж не тебе ли исповедаться, не ты ли батюшка-протопоп?

— Истинно глаголешь, дитя моё, кайся! — И князь тоже засмеялся.

А Ксюша неожиданно посерьёзнела, нож в руки взяла, поиграла им и с силой в столешницу воткнула, свечу рядом поставила, чтобы огонь прямо в глаза князю падал, спросила строго:

— Отвечай, князь Иван: ты раб Божий?

Князь с удивлением покачал головой, дескать, круто взяла девица. Но отозвался:

— Отвечаю: я есть раб Божий.

— И ты есть раб царя, Богом данного тебе?

— И я есть раб помазанника Божьего.

— Вот и я тоже, князюшка. Рабы мы с тобой. Теперь же слушай, что Господь Христос сказал.

— Слушаю. — Лицо князя в эти минуты тоже стало серьёзным, почти суровым.

Ксения сняла нагар со свечи, она запылала ярче, и продолжала, не спуская зелёных, обжигающих глаз с князя:

— Никто, зажигая свечу, не накрывает её сосудом или не ставит под кровать, а держит на подсвечнике, дабы входящие видели свет.

— Разумею, — отозвался князь.

— Ты просишь моей исповеди, сие не блажь, ведаю. Знай же. Ибо нет ничего тайного, говорил Христос, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы. Ты и сие уразумел?

— Да. — И князь вздохнул.

— Внимай дальше. Матушка моя ведунья и ясновидица Катерина в молодости любила князя Фёдора Романова. И всё было между любящими. И мнилось им, что сие есть тайна. Ан о той тайне знала вся Москва. Будешь ли ты меня судить-казнить за то, что ту ночь царь-батюшка провёл у меня, своей рабыни, в светёлке? И по какому праву ты будешь судить? — Ксения сказала всё, что надумала высветить, и теперь сидела перед князем и, гордо вскинув голову и не отводя своих требовательных глаз от лица Ивана, читала всё, что творилось в его душе.

Атам разгулялись стихии. Всё вспыхнуло вдруг, потому как князь ощутил ревность. А к ревности примешалось уязвлённое самолюбие. Но и милосердие к рабыне проснулось, и стыд за личную ложь на уязвление самолюбия. Никто его не уязвлял. Совсем запутавшись в борении душевных сил, князь погасил свечу, выдернул нож из столешницы, встал и засмеялся искренне:

— А я ведь и говорил, что у нас всё, как в сказке. — Он потянулся, лениво зевнул, прикрывая рот рукой, и с деланным равнодушием сказал: — Да всё славно, токмо темь на дворе, и где-то ночь скоротать нужно. То-то бы в светёлке.

И не понял князь, чего больше было в голосе Ксюши, гнева или презрения.

— Нет, голубок, царскому рабу не место в моём тереме, в коем государь почивал. Ему на конюшне быть. — Ксения встала и направилась в светёлку. На душе у неё было горько оттого, что князь Иван не понял её и не догадался, что она спала не с царём, а с человеком, которого любила.

Но Ксения на сей раз ошибалась. Она не одолела и трёх ступеней, как князь метнулся к ней и взял за руку.

— Ясновидица, прости негодного! Я не хотел тебя обидеть!

— Бог простит. А спать ты можешь в боковушке за горницей. Там у нас гости почивают.

— Какой сон, голубушка?! Как уснуть, ежели ты сто лет люба мне! И я, раб Божий, прошу тебя об одном: стань моей семеюшкой! Блудная жизнь не по мне. И положи меня рядом на ложе, не коснусь тебя!

«А ведь правду речёт, — мелькнуло у Ксюши. — Но что он будет делать, ежели сон не сморит?»

— Испытай, любушка, молю Богом! А как сон не сморит меня и тебя, буду сказки рассказывать!

«Испытаю. То-то будет диво да похвала Иванушке, ежели твёрд останется», — снова подумала Ксюша.

— Истинно диво явится, потому как кровь во мне буйная, — ответил князь на то, о чём она только подумала.

«Ишь, как я его разбередила, как зрит мои думы. Ну зри, зри, да берегись, коль обмишулишься. Выдворю в исподнем на двор».

— Не быть тому, любушка. Любовь моя к тебе почтительна и сильнее бренной плоти.

«Господи, мне ли головой не лететь в омут отныне, как царя приняла. А омут-то глубок и светел. Да и раб Божий рабыне тоже мил. От добра добра не ищут». Этой мысли князь не прочитал, потому как промелькнула она в глубине души потаённо. И Ксения потеснилась на лестнице, пропуская князя вперёд, сказала:

— Иди, князюшка, в мой терем, а я пойду двери зачиню.

— Это я мигом обернусь. — И князь опять же стрелою метнулся, накинул на дверь крюк и вернулся. — А в светёлку тебе первой входить.

Ксения медленно поднялась по лестнице. Князь шёл следом.

— Скажи. Иванушка, откуда к тебе сила пришла, что мысли мои читаешь с листа?

— Сам не ведаю, — признался князь. — Сидели мы за столом, я на тебя смотрел и чувствовал, что под твоим взглядом становлюсь маленьким, ну как есть дитёй. Всё взбунтовалось во мне, и вот... я всю тебя увидел. А как, почему? Знать, одному Богу ведомо.

— Да не было ли в твоём роду ясновидящих?

— Сказывали, кто-то был, прадед или прапрадед.

— Порадуйся, что открылась в тебе их сила. Нам же с тобой во благо, понимать друг друга без слов.

Ксения прикоснулась к плечу Ивана рукой и тут же постель взялась разбирать, запретив себе думать о блаженной ночи накануне праздника Воздвижения Животворящего Креста Господня. Как закончила дело, сказала князю:

— Ну, Иванушка, скидай одежды, ложись на муки долгие, да к стенке, дабы не сбежал. — И засмеялась.

— Нет, люба, мне должно с краю, — ответил князь.

Ксения не стала спорить, перекрестилась на образ Божьей Матери, скинула чесуйку, сарафан, разулась, волосы подобрала, перевязала лентой и нырнула под одеяло, как подумала чуть раньше, словно в омут.

Князь Иван раздевался степенно, положил кафтан и штаны аккуратно, а прежде чем лечь, помолился и положил на середину постели ремённую опояску — рубеж неприкосновенный. Ксения улыбнулась, но ничего не сказала о княжеской выдумке. Он же был серьёзен и строг, лёг степенно и тихо, как-то по-хозяйски сказал:

— Да хранит тебя Всевышний в ночи. Спи и ни о чём не думай. И мне думать не о чем, всё передумано, да и утомился я вельми, почивать тоже буду. — И князь закрыл глаза.

А Ксения, вопреки наказу князя, долго лежала без сна и вольно думала о князе, о человеке, который вёл себя так мужественно и благородно. «Ну и россиянин, велик же духом. А ведь я, грешница, побуждала тебя в мыслях покуситься на меня. Уж так хотелось в сенник выдворить. Да всё по-иному складывается и во благо», — подумала Ксюша и тоже спокойно заснула.

Проснувшись чуть свет, но ещё не открыв глаза, Ксения надумала вознаградить князя за великое терпение и поцеловать его. Но, открыв глаза, увидела, что князя рядом нет. Она оделась и спустилась на кухню, спросила Авдотью, которая топила печь:

— Матушка, ты князя не видела?

— Видела. И покормила.

— Где же он?

— А умчал. Как поснедал, так и в седло поднялся.

Ксения прошлась по горнице, глаза её блуждали, она словно что-то потеряла. Да так и было. Потому как, увидев не сдвинутую с места опояску на постели, она хотела сказать князю, что согласна быть его семеюшкой. Поблуждав по горнице, Ксения решилась уехать в Кострому, пока ещё сама не ведая зачем. Она вышла на двор, увидела у омшаника Еремея и попросила:

— Батюшка, запряги чалую в возок, в город мне приспело...

Еремей и сам собирался на воеводский двор, отвезти туда три жбана мёду да три пуда вощины. И вскоре Ксюша и Еремей укатили в Кострому. Приехали в полдень. В городе текла обычная размеренная жизнь. Царь со свитой уже уехали на Ярославль. На подворье воеводы было пустынно. У конской привязи стоял вороной конь под седлом.

— Князь Иван тут. Да скоро умчит. Вон и Буян готов в путь, — сказал Еремей.

У Ксюши тревожно забилось сердце. И, озираясь, словно ей что-то угрожало, она вошла в палаты и заглянула в покой, где воевода принимал посетителей. Он сидел за столом. Напротив его стоял князь Черкасский. Матушка Катерина стояла у окна. Увидев Ксению, поспешила к ней, обняла.

— А у нас тут гость нежданный.

Бутурлин тоже подошёл к Ксении. Она поклонилась ему. Он же взял её за плечи и повёл к столу.

— Вижу, Господь внял твоим молитвам, князь. Явилась виновница твоих волнений. Вот и спроси её. Мы же приневоливать не будем.

Князь поклонился Ксении, сказал торжественно, но ломая при этом сложившиеся каноны сватовства:

— Здравствуй, девица-краса. Добрый молодец ищет семеюшку. Да и нашёл. Согласна ли ты быть моей жёнушкой? А матушка с батюшкой не супротивничают.

Ксения улыбнулась и подумала: «Как не согласиться верному молодцу служить. Мил он мне...»

И князь воскликнул:

— Матушка с батюшкой, она согласна, я ей мил!

Воевода глянул на Катерину.

— Как сие понимать? — спросил он.

— Так и понимай, воевода-батюшка. Князь верно сказал, — ответила Катерина.

— Но я не слышал, что сказала Ксения, — удивился Бутурлин.

— Батюшка, я согласна. Отдайте меня в семеюшки князю Ивану. — И Ксения поклонилась родителям.

— Ну троица! Да мне с вами вовек не скучать! — воскликнул воевода весело. — Что ж, идём в трапезную, там и завершим сговор.

А через полторы недели в кафедральном соборе Костромы, при стечении множества горожан и с благословения родителей жениха и невесты, в их присутствии состоялось венчание Ксении и князя Ивана. Жених и невеста были полны достоинства и спокойствия и покорили своим величием горожан. Они предвещали молодожёнам счастливую жизнь. И Катерина ведала их безоблачную судьбу и удивлялась в душе, потому как подобное встречается раз в столетие. Свадьбу было решено справить в Москве, после возвращения из поездки царя Михаила.