После смерти царицы Марии патриарх Филарет вновь подумывал о том, чтобы женить сына на принцессе из достойного королевского рода. Эта мысль не оставляла его и в поездке по городам России. И как прибыли в Тверь, да вникли в дела на Тверской земле, сменили воеводу, отправили его по старости на покой, перебрали служилый люд в управах, так государь Филарет повелел думному дьяку Ивану Грамотину во второй раз отправить посланников в Европу. Ан не удалась государева затея. Впервые, может быть, в жизни царь Михаил воспротивился воле отца. Узнав о сути дела от Грамотина, царь пришёл в палаты архиепископа Тверского, где остановился патриарх, и сказал:

— Ты, государь-батюшка, чтимый мною преданно, не пекись больше о моей женитьбе. И послов не гоняй в иноземные державы.

Филарет удивился без меры сказанному сыном и прикрикнуть уже собрался на него, ан прежде чем бросить бранное слово, посмотрел в глаза царю и осёкся. Сильным взглядом, романовским, смотрел на отца Михаил, исполненным твёрдости и достоинства и в то же время почтительности к родителю. Филарет ещё думал, как убедить сына в необходимости послов на запад, но Михаил опередил его:

— Слышал, ты к шведам хотел послать человека. Так нет нужды нам родниться с Густавом Адольфом. Шведский король и ныне-то мздоимствует и пользуется нашей добротой. А что будет, как породнимся? Ишь, что удумал: нашими ратниками себе победу над Польшей добывать. Нет, не нужна мне невеста иноземная.

— Но как же быть, сынок? У нас нет наследника престола. Кому трон оставишь? — с горестью спросил Филарет. Длительное путешествие по державе всё-таки далось ему трудно, сказывались хвори, нажитые в плену. Он недомогал и потому был мнителен.

И снова царь ответил, не спуская глаз с лица патриарха:

— Как пребывал в Домнино, было мне ночное видение. Пришла в опочивальню Мария Магдалина и говорит: «Зачем вдовый ходишь?» Отвечаю ей: «Хочу невесту иноземного рода, а не найду». «И не ищи», — ответствует она. «Но почему?» — спрашиваю я. «Аль мало достойных россиянок?» И показала мне девицу московского дома.

— Кто она? — спросил Филарет.

— Остерегла меня святая: «Смотри, о невесте до поры никому не сказывай, даже родимому батюшке». Вот тебе истинный крест, государь. — И Михаил перекрестился.

Филарет ощутил к сыну уважение, порадовался, что в нём проявилась твёрдость духа. Помнил патриарх, что сам он не вечен, что силы уже покидают его, а здоровье выбаливает. Вот уже и горбиться стал. Да и то сказать, восьмой десяток распочал. И ответил он сыну миролюбиво и просто:

— Смотри, сынок, тебе жить. Я же об одном радею, о том, чтобы ты, как придёт время, державу в надёжные руки отдал.

— Спасибо, батюшка, за понимание. А я исполню твою волю, будет у нас наследник.

Филарет ласково обнял Михаила и погладил его по спине.

— Верю тебе, сын мой.

И, не мешкая, он послал дворецкого к Ивану Грамотину сказать, что отменяет своё повеление. Заметил он, что после Костромы и особенно после поездки в Домнино произошли в сыне большие перемены. И та самовольная отлучка накануне отъезда тоже была не случайной. И Филарет мучился, ломал голову над разгадкой причины тех перемен. Многое, но не всё, не до донышка высветилось на обеде у воеводы Бутурлина, когда тот принимал управление Костромской землёй. Ещё до того, как сесть к столу, патриарх спросил Катерину:

— Что-то я доченьки твоей Ксюши не вижу.

Катерина усмехнулась и спросила вместо ответа:

— Увидеть её пожелал, святейший? Так мы её услали в Рябинино, на пасеку, дабы кого-то здесь не опалила...

— Вот поруха! — воскликнул патриарх.

— Да в чём?

— Экая недогада! Так ведь Рябинино на пути в Домнино, а туда сынок умчал.

— Не печалуйся. Пасека в двух верстах от пути, коим царь ехал.

— Господи, успокоила, — с иронией произнёс Филарет. — Да твоей доченьке с пасечником Еремеем ничего не стоит каверзу учинить и залучить царя на пасеку.

Катерина засмеялась. Да, сдержав смех, тихо и серьёзно ответила:

— Знать, Всевышнему так будет угодно. Мы ведь с тобой тоже по воле Господа Бога в ночь на Ивана Купалу встретились.

Филарет лишь с ухмылкой покачал головой. А позже, по здравом размышлении пришёл к выводу, что сынок попал-таки в плевицы, кои были желанны ему. «Да всё во благо, во благо, — утешил себя Филарет. — И мне ведь от Катюши не было урону, а Ксюша-то поди всё от неё взяла...»

Размышления о сыне, о Ксении и их тайной любви подняли дух патриарха. Он поверил, что у Ксюши не проявится никаких побуждений взять в хомут Михаила, играть им.

Так оно и было, как позже узнает Филарет. И он покидал Тверь, обретя душевное равновесие и почувствовав прилив сил. Дух его укреплялся и от мысли о том, что поездка по городам центральной России удалась в полной мере. Воеводы и дьяки, иные служилые люди, коих он рассылал в пути по малым ближним и дальним городам тех областей, которые посетили и куда не довелось заехать, сделали полезное дело. Они взбудоражили застойную жизнь провинций, данной им властью наказали нерадивых тиунов, губных старост, смещали их, заменяли прилежными и добросовестными, всюду побуждая россиян к усердию. Мало того, что царские люди спрашивали в уездах строго, ещё и духовенство вело ту же линию среди верующих. Всюду проходили торжественные литургии, молебны в честь государей, священники принимали грешников с покаянием, христиане очищались от скверны, укрощали свой нрав, гасили пагубные побуждения и усерднее брались за дела во благо державы.

Ничего подобного в прежние годы в России не бывало, когда бы в десятке областей, в сотнях уездов, а там и по всей державе россияне всколыхнулись разом на благие дела и взялись ладить достойную жизнь. Сему подтверждением были высказывания тех, кто шёл следом за Филаретом. «Верховная власть, под твёрдым управлением патриарха Филарета, окрепла и достигла полной неограниченной силы не в принципе только, а и на деле. Он продолжал работать при частом обращении к земским соборам. Однако в новых условиях значение этого явления не было тем же, что в первые годы царя Михаила. Филарету собор нужен не для того, чтобы поддержать перед обществом слабый правительственный авторитет В его руках это орудие для изучения действенного положения дел. Средство узнать его недостатки, вскрыть существующие непорядки и злоупотребления».

Москва заждалась возвращения царя и патриарха. И то сказать, уехали в мае, а на дворе — октябрь. Но царский поезд только Тверь покинул, а на пути Троице-Сергиева лавра, как её минуешь. Однако дождались москвитяне своих отцов и встретили их благовестом тысяч колоколов. Толпы горожан вышли на Тверскую улицу и криками приветствовали царя и патриарха, которые по случаю встречи со своими детьми сидели в открытых каретах. Но пышных торжеств в связи с возвращением государей не случилось. В Кремле с первых же дней началась будничная кропотливая работа.

К возвращению царя из Твери подоспели в Москву шведские посланника короля Густава Адольфа. У царя Михаила сердце уже вещало, с чем они приехали. Просили они государей о позволении набирать им полки казаков, якобы для борьбы с разбойными бандами гетмана Лисовского, угрожающими Швеции.

Думный дьяк Иван Грамотин толково просветил царя и патриарха и дал понять им, что шведам следует отказать.

— Ноне всю Европу раздирает бойня. Потому российские казаки нужны шведам для войны с Польшей на её северных рубежах, а Лисовский тут лишь к слову. Ещё шведы думают послать казаков на войну с Данией. А у нас с нею мир более ста лет.

И царь Михаил вкупе с государем Филаретом отказали шведским вербовщикам. И был в Грановитой палате совет с воеводами, как укрепить русскую армию и рубежи державы на западе.

— Коль вспыхнул пожар в Европе, может и нас опалить, — заявил царь воеводам.

В эти годы российских воевод интересовал опыт построения армий в некоторых европейских странах. И бывалый воевода Михаил Шеин, не раз бивший поляков и сам ими битый, сказал на совете:

— Ты, царь-батюшка, и ты, государь Филарет, отправьте рьяных до военного дела и молодых воевод в Германию и Венгрию. У них есть, что перенять в военной справе.

К чести отца и сына Романовых, они прислушались к совету Шеина. Ему же поручили отобрать молодых и способных к наукам воевод и послать их к венграм и немцам, дабы взяли всё лучшее, чем они поделятся. А к зиме, когда государева казна пополнилась деньгами от сборов налогов, царь Михаил в согласии с отцом взялся создавать новую, постоянной службы армию. Для начала он задумал набрать пять тысяч пеших стрельцов. Для их обучения пригласили учителей из Германии и Венгрии. Там же закупили мушкеты и часть пушек. Свои на Кузнецком мосту начали отливать.

Всякому делу время, а потехе час, говорили москвитяне. Но ближе к Покрову дню тот час, по допущению Господню, растянулся на недели. И то сказать, было отчего россиянам заниматься потехами, а больше на свадьбах гулять, кои на Руси в благодатные годы случаются в осеннее время во множестве. А минувшее лето одарило россиян небывалым урожаем. Всё уродилось против прежних лет вдвое, втрое.

Череда дел по осени была напряжённой. Как миновали дни ожинок, надо было засевать озимые хлеба. Пришли и миновали Спасы Яблочный и Медовый и третий, Спас последнего снопа. А молодые россияне уже в ожидании Покрова дня. «Придёт Покров, девице голову покроет», — говорили старики. И сами девицы пели-просили: «Батюшка Покров, покрой землю снегом и мою бедную головушку жемчужным кокошником, золотым подзатыльником». И вот Покров миновал, начались свадебные недели. В день Покрова в соборах и церквях прошли торжественные литургии. Сам патриарх Филарет вёл службу в Благовещенском и Архангельском соборах. Он вознёс прихожанам своё слово о том, что есть Покров. И по его повелению во всех церквах и соборах по Москве и по России раскрывалось сие явление.

— В древние времена, — начинал патриарх, — во Влахернской церкви Константинополя, где хранилась риза Богоматери, Её головной убор и часть пояса, произошло чудное явление. В нонешний день в храме во время всенощного бденья святой Андрей, Христа ради юродивый, в четвёртом часу ночи, подняв очи к небу, увидел идущую по воздуху Пресвятую Богородицу в сопровождении Иоанна Крестителя, апостола Иоанна Богослова и сонма ангелов и святых. Преклонив колена, Божья Матерь начала молиться, а потом, подойдя к Престолу, сняла со своей головы покрывало и простёрла его над молящимися в храме людьми, защищая их от врагов видимых и невидимых. Пресвятая Владычица сияла небесной славой, а покров в руках Её блистал паче лучей солнечных.

Верующие внимали ровному и чистому голосу патриарха с душевным трепетом и в полной тишине, лишь потрескивали свечи. Он продолжал:

— Царь Небесный, говорила в молитве Всенепорочная Царица, прими всякого человека, молящегося к Тебе и призывающего Имя Моё на помощь, да не отыдет от Лика моего тощ и неуслышан.

На этой литургии в Покров день в Благовещенском соборе и свершилось маленькое чудо. В свите царя Михаила пришли на литургию князь Иван и княгиня Ксения Черкасские. И когда шла служба, Ксения только глазами да лёгким поворотом головы и мягким движением руки побудила князя Ивана посмотреть на девицу, коя стояла позади в глубине храма.

Увидев её, князь спросил шёпотом:

— Кто она?

— Судьба царя-батюшки, Дуня Стрешнева. Побуди государя посмотреть на неё, а иншего и не нужно.

Князь был скор в деле, пробрался к Михаилу, который сидел на царском месте, приник к его уху и сказал:

— Как подойду к девице, да встану рядом, так дай мне знак, и ежели подвести её к тебе, руку малость подними, нет — в сторону отведи.

— Что так?

— А то, судьба к тебе явилась. Да помнишь ли ты сон вещий?

— Помню.

— Ему исполниться дано. — И князь Иван стал пробираться к Евдокии Стрешневой.

Он встал близ неё, потеснив москвитян, повинился Стрешневой за беспокойство. Евдокия голову подняла, на князя глянула, сама открыла мягкий, прекрасный лик, большие карие глаза распахнула, и взлетели вверх два ласточкиных крыла — брови, улыбнулась, молвила:

— Бог простит.

Царь увидел её, и хотя стояла она далековато, но судьбе угодно было в сей миг ярко осветить её лицо свечами, которые поднял протопоп близ Стрешневой. И удивился царь: «Господи, почему же ране не являлась мне сия чистая душа?!» И царь даже как-то торопливо сделал жест рукой, поднял её вверх.

Когда в службе наступил малый перерыв и прихожане покупали новые свечи, ставили их, князь Иван позвал Стрешневу за собой:

— Ты, красна-девица: царю-батюшке приснилась. Глянуть на тебя он желает убедиться, ты ли была в том вещем сне.

— Полно, князь удалой, не смущай меня. Не могла я прийти царю во сне.

— Значит пришла. Идём, голубушка, да худа тебе не будет — И князь повёл Евдокию за руку к царскому месту.

Царь Михаил забыл о службе в храме и смотрел на девицу Стрешневу всё с большим удивлением. «Ой мила, ой пригожа, — кричала его душа. И тут же его потянуло сравнить Стрешневу с Ксенией, ан спохватился и осудил себя: — Ой, негоже поступаешь, государь, забудь о той ласковой зорьке».

Ксения осудила царя, глянула на него строго. И он повинился перед Ксенией и смотрел только на Евдокию, кою подвёл к нему князь Иван. И посветлело на душе у царя, и опять он подумал о Ксении, теперь с благодарностью. Она же нарекла ему в супруги сию девицу, и имя её тогда назвала, как явилась ночью в видении. Это ведь он только отцу неправду сказал, что являлась к нему Мария Магдалина, нет, то была Ксюша. «Лучше Дуняши тебе не найти», — сказала тогда ясновидица. «Да и впрямь не найти. Ишь тут сколько в соборе девиц, а она самая милая».

Князь Иван «разбудил» Михаила:

— Царь-батюшка, вижу, и впрямь она тебе в видении пришла.

— Истинно глаголешь, княже, она. — И молвил девице: — Здравствуй, Евдокия Лукьяновна.

— Здравствуй, царь-батюшка.

— В гости к тебе прошусь. Примешь ли?

— У родимых батюшки и матушки спросить нужно.

— А они строгие у тебя?

— Вельми.

— Коль так, вот пошлю князя Ивана увещевать их.

— Мы открыто живём, всем рады.

— Славно говоришь и добротою светишься. — Тут царь Михаил заметил, что к нему подходит отец, сказал князю: — Проводи Евдокию Лукьяновну, а ко мне батюшка идёт.

Филарет не мог увидеть Евдокию за высоким царским местом, но по оживлённому лицу сына понял: случилось что-то важное. И не ошибся.

— Государь-батюшка, здесь та девица, коя в видениях пришла. Она моя судьба, и иной не хочу. Шли сватов к её родимым, — горячо и торопливо выдохнул царь, словно боялся, что отец возразит ему.

Но святейший патриарх был мудр, принял сказанное сыном как должное.

— Благодарю Бога за милость к тебе, сын мой. Ноне же и пошлю, благо самое время пришло. — А заметив Ксению, добавил: — Вот и её свадьбу с князем Иваном заодно справим.

Царское желание исполнилось скоро. Патриарх позвал к себе князя Ивана, его дядю князя Юрия Черкасского, ещё старого князя Фёдора Шереметева, постельничьего Константина Михалкова и стольника Василия Бутурлина, дал им наказ, и малая рать покатила в Белый город на дворянское подворье Стрешневых. Явились вскоре же, как родители невесты вернулись из церкви.

Лукьян Стрешнев, высокий и крепкий бородач, встретил незваных гостей с опаской. Супружница его Пелагея, не по годам моложавая и статная, и вовсе во страх впала и торопливо скрылась из гостиной. Ан гости оказались весёлого нраву и в добром расположении. Князь Юрий Черкасский сразу всё и выложил:

— У вас товар пригожий, дочь на выданье, богочтимые родители, а у нас купец тароватый. Не поладить ли нам, дорогие семеюшки, да ладком за свадебку, — не особо придерживаясь канонов, сказал князь.

Сватов родители невесты всегда встречают с поклонами да провожают иной раз с собаками. Ан тут другой случай возник. Дуняша нашла своих родителей в церкви Покрова на Рву и, пока шли домой, рассказала им о том, что случилось с нею в соборе. Пригорюнились они тому что их дочь самому царю приглянулась, помнили они царские неудачи. Да вслух сего не выразишь. Делать нечего, таких сватов не враз и вытуришь. Позвал Лукьян дочь.

— Евдокия, выйди к гостям!

Дуняша, однако, с лестницы из девичьей кубарем не летела, сошла степенно. И удивились князья, знатоки женской стати: девица-то царственна и ликом мила-красива. Вот только норовом какова, не заткнёт ли за пояс мягкосердого царя? Ан нет, угадал князь Фёдор Шереметев, Дуняша и нравом покладиста, ласкова — всё на лице написано. И вздохнулось полегче.

— Евдокия, вот купцы явились, сватают тебя...

— Воля ваша, родимые, отдадите, пойду в семеюшки.

— Так ведь царь-батюшка сватается, голова садовая! — воскликнул Лукьян да по простоте душевной высказал всё, что было на уме: — Тут и от напасти недалеко. Вон как Хлоповы-то поплатились! А Долгорукие?! Ой, да что там говорить! — убивался Лукьян. Но глянул на сватов и с покаянием к ним ринулся: — Вы уж меня помилуйте, да царю о сём не говорите. Ведь одна Дуняша у нас. А мы что, как она скажет, так и будет.

Умные сваты только посочувствовали отцу невесты. Судьбы Марии Хлоповой и Марии Долгорукой им были ведомы. И не приведи Господь такой судьбы этой прекрасной россиянке, подумал князь Юрий Черкасский и спросил невесту:

— Теперь твоё слово, Евдокия Лукьяновна. Говори.

Дуняша на колени встала перед родителями.

— Судьба мне, батюшка с матушкой. Я ведь скрыла от вас встречу с ясновидицей, а она показала мне мою земную дорогу, я не хочу искать иншей. Потому не дано мне отказать царю-батюшке...

Лукьян засуетился, почувствовал себя словно сазан, выброшенный из воды на берег. «Господи, завтра моя Дуняша царицей возникнет, и как же мыто тогда. Нет, нет, не позволю!» Но здравый смысл и почтительное отношение к государю России, ко всему многострадальному роду Романовых взяли верх над безрассудной вспышкой. Лукьян услышал, наконец, слова дочери: «Благословите, родимые» и, глянув на жену, перекрестил Евдокию, положил руку на её голову, сказал:

— Благословляю с Богом — и тут же захлопотал, велел Пелагее стол накрывать, мальвазию доставать.

Однако сваты пошептались меж собой и отказались гостевать.

— Ты нас прости, Лукьян, сын Стрешнев. Нам велено возвращаться не мешкая. Потому наливай по кубку, дабы обычай не ломать, тут и пригубим, — сказал князь Юрий Черкасский.

Вино в московских домах всегда водилось. И скоренько Пелагея поставила на столешницу шесть серебряных кубков.

— Ну, дай-то Бог, чтобы наш сговор крепким и удачливым был, — сказал по праву старшинства князь Фёдор Шереметев.

И все выпили. Лишь невеста в сторонке стояла. А как уходили, князь Иван остановился в сенях и сказал Лукьяну:

— Ты уж, родитель главный, береги Дуняшу. Да пуще от всякого сглазу. Пусть кои дни в светёлке посидит.

С тем сваты и уехали.

Но забота о безопасности царской невесты теперь беспокоила не только сватов. Как доложили они царю и патриарху, так Филарет и сказал Михаилу:

— Ты, сын мой, царь-батюшка, пошли тайных стражей к палатам Стрешневых. И не мешкая. Да и я похлопочу о невестушке. Досталь нам двух потерь.

— Верно говоришь, батюшка. Да кому поручить справу?

— Вот и отдай князю Ивану. Вернее головы не найдёшь. Да накажи, чтобы молчаливых людей подобрал.

— Что уж тут наказывать, святейший, слышу же и всё исполню не обмишулясь, — отозвался князь Иван.

Царь Михаил торопился со свадьбой. Хотя его стражи и иноки Чудова монастыря хорошо охраняли палаты Стрешневых, беспокойство царя нарастало с каждым днём. И спустя неделю после сватовства он попросил отца:

— Батюшка, живу в тревоге. Милостью прошу, назначь венчание на ближние благодатные дни.

Филарет понимал беспокойство сына. Ему уже было донесение о том, что боярин Щербачёв кружил близ дома Стрешневых. И чтобы не огорчать сына, сказал ему:

— Благодатный день близко. В октябре, на Неониллу и Параскеву, и обвенчаем вас. Новобрачные сего дня под защитой Божьей Матери. Успеешь ли приготовиться?

— Успею, батюшка, успею, родимый.

Царскую невесту уберегли от всех напастей. Князь Иван Черкасский ни на один час не покидал дом Стрешневых. Он и жену свою упросил пожить у Дуняши до свадьбы. В Кремль её привезли, когда в Благовещенском соборе всё было готово к обряду. О свадьбе царя теперь уже знала вся Москва. И в день венчания тысячи москвитян стекались в Кремль, чтобы увидеть царскую невесту. И те, кому довелось увидеть её, были в восторге. Сколько помнили старожилы Москвы, не было у прежних царей такой прекрасной жены.

Царь Михаил встречал невесту близ паперти собора. Он увидел её лишь во второй раз. Но как и в первый раз, всё говорило ему, что он не ошибся в выборе. В первые мгновения она стояла перед царём опустив глаза. Длинные ресницы её вздрагивали. Но вот она собралась с духом, подняла голову, распахнула глаза и улыбнулась. И царь Михаил улыбнулся в ответ.

Обряд венчания исполнял по чину митрополит Крутицкий и Коломенский Макарий, сменивший усопшего года три назад митрополита Казанского Ефрема. Патриарх также был на амвоне и в алтаре, но службы не вёл, а был просто богомольцем. Венчание царя и царицы, царская свадьба всегда на Руси были большим событием, праздником, случалось, и на неделю пиры растягивались. Но на сей раз москвитяне вели себя сдержаннее. И свадебный пир в Кремле был скромен, и на площадях Москвы народ выпил лишь за здравие царя и царицы, пожелал им долгих лет жизни и семейного благополучия. Что-то сдерживало россиян проявить удаль молодецкую по поводу обретения новой царицы-матушки. Да и то сказать, не только у вельмож, но и у простых москвитян не выветрилась память, они помнили о судьбе двух Марий. Где уж там завидовать участи Евдокии. И спрашивали тайком досужие кумушки друг друга: «Что там с Дуняшей будет? И Господу Богу поди неведомо» И с глубокими вздохами пригубляли чашу вина во здравие сердешной Дуняши и уходили с Красной площади от винных бочек, выставленных царём.

Но на сей раз народ обмишулился в своих тревожных предчувствиях. Царское супружество потекло мирно и тихо. Через девять месяцев, как тому и положено, царица разрешилась от бремени и родила сына. Царевича назвали Алексеем. Его появление на свет больше всех радовало патриарха Филарета, дедушку будущего русского царя Алексея Михайловича, прозванного в народе за кроткий нрав «Тишайшим».

А вторая свадьба, что случилась в те же дни на подворье князей Черкасских, была весёлой, разгульной, широкой и даже с чудесами, потому как князь Иван был горазд на выдумки. Почтили эту свадьбу своим вниманием и царь с царицей. И у каждого из них была своя любовь, своё доброе чувство к виновнице и радетельнице их судьбы, к княгине Ксении Черкасской.