Стояла благодатная пора ранней осени. Природа уже одарила россиян плодами земли, и повсюду они убирали их с полей, с огородов. Теперь же ходили на грибную охоту и по клюкву. Мужики по ночам бродили вдоль рек, ловили по омутам сазанов, налимов, сомов — беспокойную рыбу осенней поры. Всё это царь Михаил помнил и знал, сам со сверстниками хаживал-бегал в лес и на реку. В Домнино он ехал в лёгкой карете. Рядом с ним сидел князь Иван Черкасский. Он был на два года моложе царя, обходительный, мягкий, нраву весёлого, песенник и постоянно бредящий разными чудесами, приключениями, бесстрашный, готовый в любую пору идти хоть на шабаш ведьм или в дикий лес, где водятся волки, медведи, лешие и прочая тварь. Ничего он не страшился, лишь бы сабля была в руках. Михаил полюбил Ивана с детства, с той поры, когда его пятилетнего, а Ивана трёхлетнего отправили в ссылку на Белоозеро с родителями Ивана, князем Борисом и княгиней Анной. В семье Черкасских отрок Михаил был окружён лаской и любовью. Был он для Черкасских вторым сыном.

Когда шестнадцатилетнего Михаила венчали на царство, князь Иван встал при нём оружничьим И хотя был он в ту пору отроком и вроде бы ему ещё рано было носить звание оружничьего, ан нет, царь Михаил проявил твёрдость и отклонил всех, кому хотела отдать это место Боярская дума.

В поездке по городам России царь не отпускал от себя князя Ивана. С ним Михаилу всегда было покойно, надёжно и даже порою весело. В те часы, когда они были в пути и карета мерно покачивалась, князь Иван забавлял царя разными историями из прошлого Руси и сказками, коих знал множество.

В тот сентябрьский день по пути в Домнино, когда на землю спустились сумерки, князь Иван рассказывал царю сказку о том, как Илья-пророк надумал наказать строптивого мужика, который в Ильин день ушёл в поле работать, косить и возить рожь в овин. Но пока Илья думал, какое наказание определить непочтительному мужику, появился его заступник, Николай Чудотворец. Рассказывал Иван эту сказку, как весёлую и забавную историю. Царь смеялся, на душе у него посветлело, ушли беспокойство, волнения.

Дорога бежала через поля и луга, через перелески, ровная, малонаезженная, убаюкивающая. Впереди кареты лёгкой рысью ехали три стрельца, позади — четыре, между ними — карета с кучером на облучке, запряжённая белыми ногайскими конями. Прочие же кареты давно умчали в Домнино, и там царедворцы готовились к встрече царя. Но это не занимало Михаила, он вслушивался в голос князя Ивана, ровный, мягкий, и сладко потягивался, глаза уже окутывало облачком сна.

А до Домнино оставалось ещё вёрст десять, и день угас. На дороге, что прибежала в лесное урочище, сразу стало как-то темно и неуютно. Лес, однако, скоро кончился, вновь выехали на луг, где виднелись лишь купины кустарников. Но тут и они скрылись, потому как из лощинки на дорогу накатили такие густые волны тумана, что в двух шагах не стало видно ни человека, ни коня. Кучер погнал лошадей, дабы вырваться из пелены, но ему это не удавалось, туман становился всё плотнее и окутывал путников, словно ватой. А тут дорога пошла по болотине, петляла, ветвилась. И сперва потерялись стрельцы, что ехали впереди. А на одной из развилок дороги и те, что ехали позади. Они перекликались, но кто и откуда кричал, понять было трудно, потому как голоса катились по кругу и в какую бы сторону ни прислушивался, казалось, что кричат оттуда. К тому же голоса множились, было похоже, что кричит добрая сотня людей. Наконец, царские кони сбились с пути, потеряли дорогу, и карета катила неведомо куда, а голоса перекликающихся стрельцов вдруг растворились, словно утонули в прорве. И наступила мёртвая тишина. Лишь под конскими копытами чавкала мягкая земля да всхрапывали кони. Но тут карета остановилась, и царский возница дворянского звания Тихон открыл в передней стенке кареты оконце и виновато сказал:

— Царь-батюшка, дорога пропала, и не ведаю, куда ехать. Знать, нечистая сила закружила нас. Господи, спаси и сохрани нас, милостивый! — воскликнул Тихон.

За царя ответил князь Иван:

— Ты о нечистой силе забудь. Да езжай, не здесь же ночевать.

Тихон задёргал вожжами, кони тронулись, карета покатилась, но не прошло и минуты, как вновь остановилась.

— Князь Иван, что же теперь делать? — спросил царь Михаил.

— Дорогу нужно искать, вот и пойду, — ответил князь.

— Нет, не оставляй меня, Ванюша, пусть Тихон ищет. Жутко мне что-то, — признался царь.

— Ну полно, государь, мы ведь не в лесу, а в поле. Тут лешие не вольничают.

Князь Иван не попрекнул царя за обуявший страх, сам он испытывал в душе холодок, потому как нёс ответственность за государя. Он вышел из кареты и послал Тихона искать дорогу. Да в тот же миг подумал, что напрасно это сделал, потому как Тихон тоже потеряется. Но иного выхода он не видел и сказал:

— Ты почаще зови-отзывайся, Тихон.

— Так и сделаю, князь-батюшка, — отозвался тот, слез с облучка и, сделав несколько шагов, растворился в белых волнах тумана.

Какое-то время князь слышал голос Тихона, сам отзывался. Ещё он услышал далёкие крики стрельцов, но не мог бы сказать, в какой стороне они кричали. Показалось Ивану, что голоса доносились откуда-то сверху, словно с какой-то вершины горы. Но вот они будто вознеслись в небо и замерли. И голос Тихона уже не доносился до слуха Ивана. И тогда князь сам закричал, как ему показалось, чужим голосом:

— Тихон! Да отзовись же, Господи! — И прислушался: в ответ — ни звука. — Вот наваждение, — вымолвил князь тихо, перекрестился и поднялся в карету.

— Ну как там? — спросил царь Михаил.

— Худо. Словно в молоке утонули.

— Знать, и впрямь нас бесы запутали, — вздохнул царь.

— Они любят попроказить. Да не печалься, царь-батюшка, пошутят и отстанут, — попытался успокоить Михаила князь. — Вот я сейчас укрою тебя, ты и вздремни.

Князь Иван вынул из рундучка лёгкую полость из заячьих шкур, укрыл ею царя и положил руку на колено. Царь Михаил и впрямь вскоре уснул под тёплой заячьей полостью. А князь Иван посидел этак молча, в оконце поглядывая, и показалось ему, что туман стал рассеиваться. Вышел из кареты и впрямь увидел в нескольких шагах очертания кустов, ствол дерева. Потоптался возле кареты, присматриваясь окрест. Показалось ему, что туман совсем поредел, и пошёл сам искать дорогу, толкаемый неведомой силой и моля Всевышнего о том, чтобы хранил царя-батюшку.

Государь той порой сладко спал, и сколько времени прошло, никто не ведал, когда застоявшиеся кони вдруг тронули карету и тихо пошли вперёд.

Шли долго, туман рассеялся вовсе. Тут словно кто-то потормошил царя, и он проснулся, глянул в оконце и увидел освещённое окно. Карета подкатила к нему близко и остановилась. Царь Михаил отбросил полость, вышел из кареты, глянул вперёд и увидел, что коней кто-то держал под уздцы.

— Это ты, князь Иван? — спросил Михаил.

Ответа не последовало. Царь подошёл к человеку поближе и рассмотрел, что возле коней стоит женщина.

— Эй, тётка, кто ты? — спросил он дрогнувшим голосом. Михаил не считал себя храбрецом, да и оружия при нём не было. Он осмотрелся, увидел дом с мезонином, внизу и вверху по освещённому окну, лес, подступающий к самому дому, услышал, как филин где-то проухал, вздрогнул, на небо глянул, тонкий серебристый серпик народившегося месяца слева от себя увидел, перекрестился и молитву, берегущую от нечистой силы, зашептал.

В сей миг «тётка» подошла к нему и сказала ласковым голосом:

— Месяц народился, царь-батюшка, и ты увидел его за левым плечом. Помни, Всевышний послал тебе знак благополучия.

— Спасибо Создателю. Токмо я несчастный человек. Вот, заблудился и потерял любезного друга Ивана и всех прочих с ним. Какое уж тут благополучие, — горестно отозвался Михаил.

— Не страдай, царь-батюшка. Твои люди нашлись. Их Еремей-пасечник ведёт, куда им следует. Да всё с шутки-забавы началось.

— Как это так он посмел? Он же и надо мной забавлялся! А я-то думал, что сие происки нечистой силы.

— Над тобой он не проказничал, токмо сон навеял. — «Тётка» стояла перед Михаилом в мужском охабне, на голову был накинут шлык, который скрывал её лицо. Но голос показался ему знакомым, и слышал он его где-то в Москве, в чьих-то палатах. И всё случившееся с ним показалось царю сказочным, будто навеянным князем Иваном. И он, унимая оторопь, ласково попросил:

— Откройся, тётка, а то мне неуютно в неведении.

— Откроюсь. Дай твою руку. Ты и впрямь в неведении о том, что попал в царство духов. Да пугаться не надо, к тебе тут все добры.

Царь Михаил подал свою руку, «тётка» взяла её лёгкой, тёплой, но твёрдой рукой и повела царя к крыльцу дома. Кони шли следом, но потом свернули к конюшне, и Михаил заметил, что к ним кто-то подошёл и стал распрягать. Он хотел возразить, но голос не послушался его. «Тётка» ввела его на крыльцо и в тёмные сени, распахнула дверь, и они оказались в просторной и чистой горнице.

Хозяйка горницы оставила Михаила у порога, сама задёрнула фиранку на окне, зажгла ещё две свечи, скинула шлык и охабень, и в ярком свете трёх свечей обернулась пред царём Ксенией-ясновидицей. Она была в простом сарафане, рыжие локоны спадали на плечи, зелёные глаза смеялись, и сама она ласково улыбалась.

Царь Михаил как стоял, так и обомлел. Да пришёл в себя.

— Господи боже, вот уж истинное чудо! — воскликнул он. — То-то голос твой меня смутил на дворе. Нет, это я во сне, сего не может быть наяву. — И царь подошёл к ясновидице ближе, тронул за руку. — Однако же сие явь, и это ты, Ксюша. Но какой силой я занесён к тебе?

— Может, царь-батюшка, так угодно Всевышнему.

— Но здесь, в диком лесу!

— Да всё просто, государь. Тут мой батюшка держит пасеку в липовой роще. И я люблю на пасеке жить. Как приехала с матушкой в Рябинино, так и умчала сюда.

— Но я-то как попал на пасеку? Мне в Домнино надо. И где мои люди, где князь Иван Черкасский, Тихон, стрельцы?

— Тебя привела на пасеку Судьба, — серьёзно ответила Ксения. — Люди твои одни уже в Домнино, другие в Рябинино, и Тихон там, лишь князь Иван пока в лесу. Да поблуждает и к утру явится.

— Мне князя Ивана жалко. Пропадёт он от зверя какого, — произнёс Михаил. — Послала бы кого за ним.

— Не печалуйся, царь-батюшка. Он ещё порадуется этой ночи, проведённой у огнища с лесными духами. То-то поведает тебе сказок. — И Ксения весело засмеялась. Да подошла к двери и накинула на железное ушко большой крюк. — Ан и у тебя будет что рассказать, ежели пожелаешь, — загадочно произнесла Ксения. И принялась накрывать стол. — Голоден поди, царь-батюшка, сейчас попотчую тебя.

Царь Михаил опустился на лавку у стены и не спускал с девицы глаз. И прихлынуло к нему прошлое, да зримое, будто было сиюминутной явью. Вот он стоит в костромском доме Бутурлина перед Катериной на коленях и умоляет её ехать в Москву, а из-за её спины смотрит на него зеленоглазая отроковица и чему-то загадочно улыбается. И ту же загадочную улыбку он увидел спустя три года в патриарших палатах. И тогда она обожгла его сердце. С той поры не было в его жизни дня, чтобы он не вспомнил её с нежностью и тоской. И на Марии Хлоповой он хотел жениться лишь для того, чтобы избавиться от наваждения. Когда же невесту испортили и сослали, подумал он, что судьба открыла ему дорогу к любимой. И в тот раз, когда он с батюшкой пришёл в патриаршие палаты, когда зашёл к Ксюше в опочивальню и целую вечность простоял возле спящей девушки, он тешил себя надеждой, что Ксюша будет-таки его женой. Увы, не дано ему было переступить закон старины. Да может теперь попрать сей закон, подумал Михаил. И услышал голос Ксюши, словно слетевший откуда-то сверху: «Государь-батюшка, не тешь себя надеждой, я не разделю с тобой супружеского ложа». Михаил не мешкая возразил: «Нет, нет, я добьюсь своего, и ты будешь моей семеюшкой». И услышал ответ: «Я буду твоей, буду, но не семеюшкой». Как явственно тогда прозвучали эти слова. И с ними, загадочными, освещающими путь, Михаил жил все последние годы. Уже туманом заволокло короткое супружество с Марией Долгорукой, а слова Ксении, услышанные им в тиши девичьей опочивальни, все светились в памяти, как лампада перед чудотворным образом.

Правда, после смерти царицы Марии Михаил на какое-то время забыл о своих чувствах к ясновидице. Его тоже опалило подозрение, к нему приходили чёрные мысли, и он обвинял Ксению, считал, что она сжила Марию со света. И даже думал начать розыск колдовского дела. Но Всевышний не допустил сего зла, защитил от наветов невинную, помог его батюшке высветить злоумышленницу, боярышню Ирину Щербачёву. Какая блаженная радость прихлынула тогда в сердце Михаила, когда он узнал от отца, что нет на Ксюше вины за смерть царицы Марии. И снова в его груди затеплилась лампада, и он стал надеяться, что судьба соединит его с Ксюшей. Как он искал с нею встречи, дабы открыть ей свою любовь. И теперь он понял, что его молитва услышана Матерью Богородицей, коей он молился в бессонные ночи. И Ксюша вот она — перед ним.

А девица в эти минуты закончила хлопотать у стола, она принесла немудрёные деревенские яства, достала из русской печи горячую тушёную говядину с пшённой кашей, поставила ковш душистой медовухи, нарезала подового хлеба, поставила блюдо с наливными яблоками, сливами и золотистый мёд в глиняной чаше принесла. А как завершилась череда воспоминаний Михаила, подошла к нему.

— Теперь ты волен, прошлое окинул глазом, можно и к столу потому как голоден.

— И правда голоден, славная, — подойдя к столу ответил Михаил. — И хмельного хочу выпить. Авось пробужусь от одного волшебного сна и в другой с Божьей помощью окунусь.

Они сидели за столом напротив друг друга, ели молча. Лишь перед тем, как пригубить медовухи, Ксюша сказала:

— Будь счастлив, царь-батюшка. Отныне оно тебя не покинет до последней вечерней зари.

Михаил только кивнул в ответ, потому как в сей миг был счастлив и не думал о будущем.

А Ксюша думала, потому как пришла пора. Ясновидица пребывала в полной силе, кою унаследовала от батюшки и матушки. Сидя за столом при свете свечей, она видела всё будущее сидящего перед ней государя России. Её взгляд достигал самого окоёма, который был довольно далеко. Она видела его пред алтарём Благовещенского собора, и патриарх венчал и благословлял сына на благодатную супружескую жизнь, благословлял будущую царицу, юную красавицу дворянского рода Дуняшу Стрешневу, кою Ксюша знала. Вот царь Михаил надел ей обручальный перстень, и невеста надела царю перстень. Потом они троекратно поцеловались, их повели вокруг алтаря, а хор запел хвалу новобрачным.

Видела Ксения, как год спустя Дуняша разрешилась от бремени. Всё было зримо, словно Ксюша стояла близ роженицы, и крики её она слышала, и помогала разрешиться благополучно. И Дуняша родила царю сына, нас ледника престола. И утвердилась царская династия Романовых, как тому и должно быть, как мечтал её родоначальник, Филарет Романов. Картины жизни царя Михаила проплывали перед мысленным взором ясновидицы чётко, выпукло. Царствование Михаила ничем не замутнялось. Его дети, народ российский, выбрались из тенёт смуты, все окрепли достатком, жили без военных тревог и потерь близких, славили царя, да больше его батюшку, потому как ведали, что он не только патриарх всея Руси, но ещё и великий государь, несущий на своих плечах державу.

Пришлось Ксении и попечаловаться, потому как она увидела кончину святейшего патриарха всея Руси. Увидела она и себя, стоящей рядом с матушкой близ гроба Филарета. Тогда обе они горько плакали, не скрывая своего горя. И царь Михаил неутешно плакал, пребывая в неизбывном горе. Да удивлялась Ксюша тому, с каким удивлением смотрел на усопшего деда пятилетний внук, царевич Алексей. Он ещё не осознавал, что дедушка ушёл из жизни навсегда.

Михаил и Ксения не засиделись за столом. За то короткое время, какое они вкушали пищу, царь истомился душою от жажды прикоснуться к Ксюше рукой, истомился больше, чем за все годы, кои знал и любил её. И Ксюша это видела и понимала состояние Михаила. Она и сама пребывала в том блаженном состоянии, когда уплывают в неведомое все условности жизни. Она тоже жаждала блаженства близости. И когда покончили с трапезой и выпили во благо крепкой медовухи, Ксюша сказала смело и неожиданно:

— Мой любый, идём, я покажу тебе мой терем. — И встала из-за стола, взяла царя за руку и повела его на кухню, где за челом печи поднималась лестница, ведущая в светёлку Михаил только ступил на порог, но войти в девичью опочивальню у него не хватило духу. Здесь всё говорило о таинстве девичьей жизни. Тут пахло травами, благовонными маслами. Перед иконой Божьей Матери светилась лампада, и свет её падал на ложе, на котором было раскинуто ночное платно. Изразцовая печь излучала тепло.

— Входи же, мой любый, посмотри на келью затворницы. По душе ли она тебе?

У Михаила не нашлось слов в ответ Ксюше. Он молча шагнул к образу Божьей Матери, опустился на колени и воскликнул:

— Владычица Небесная, хвала Тебе, покровительница моей незабвенной лебёдушки. — И, положив широкий крест на лик, на плечи и на грудь, он встал, протянул руки к Ксюше и обнял её, приник лицом к плечу и замер.

Ксюша почувствовала, как из глаз Михаила потекли слёзы. Она дала ему успокоиться, гладила по спине, а потом подняла его лицо и стала целовать мокрые щеки. Он же нашёл её губы и, изголодавшийся по женской ласке, жадно, но мягко целовал их и смеялся.

— Ксюшенька, да как же так всё свершилось? За что мне Всевышний послал сие чудо?

— За доброту твою сердешную, за ласковую душу твою пришло к нам сие благо. — А говоря тёплые слова царю, Ксюша не осталась без дела. Она принялась разоблачать царя от одежды. Да сняв с него почти всё, сама из сарафана, из сподницы выскользнула, словно рыбка. Тут же откинула белое покрывало, одеяло, уложила Михаила, приговаривая: — Потомись, мой батюшка любый, прежде чем принять меня. — Сама ушла в дальний угол светёлки, взяла глиняный кувшин с водой, обмылась, да тут же масла благовонного в ладонь налила, растёрлась им, как задумала.

Михаил всё это видел и подумал, что Ксения творит священное омовение. И сам поднялся с ложа, захотел очиститься от дорожной пыли. Он не смутился своей наготы, и Ксюша его не смущала. Оба они творили извечное, отчего стыд не приходит Ксюша помогла царю, умыла с руки его лицо, грудь, спину, всё иное, как и должно быть. И благовоний не пожалела. Да радовалась, что её любый не пылал страстью без меры, а шёл к близости сдержанно, веря в то, что Ксюша отдаст ему всё своё девичье достояние.

И они вернулись на ложе, Михаил уложил Ксюшу и сам лёг рядом. И они ещё долго лежали, созерцая друг друга и касаясь руками, и блаженствовали в предвкушении тех мгновений, когда сольются в единое существо. Михаил знал, что для невинной девушки самое важное именно в этом умиротворённом созерцании её тела, в ласке, в нежном касании к розовым соскам груди, в прикосновении к животу, к собольей опушке.

И пришёл миг, когда в Ксюше возгорелось пламя страсти с такой неодолимой силой, что она сама побудила Михаила окунуться в её существо. И в нём пробудилась родовая, романовская, отцовская неистовость, и он дал волю страсти, копившейся не один год. И свершилось должное. Из груди Ксюши вырвался, приглушённый губами Михаила, крик боли. И пролилась руда невинности. Они же этого не заметили, потому как над ними властвовали другие силы, заглушающие даже громы небесные.

И уж потом, оба немного смущённые, убрали простынь, украшенную лепестками мака, постелили белоснежную, делая всё вместе и смеясь, и снова окунулись в блаженство волшебной близости. Лампада освещала их лица, отрешённые от мирской суеты. Непорочные дети матери природы, они не ощущали в своих душах греховности изливаемых чувств. Да её и не было, той греховности. Они были свободны в проявлении своей любви и страсти. И никто из них ничего не сулил друг другу, и они не строили сказочных теремов, потому и разрушать им было нечего.

Уснули они лишь под утро, исчерпав до дна свои силы, утолив до предела свою жажду сказав друг другу все нежные слова. Не было лишь одного: Ксюша запретила Михаилу давать какие-либо клятвы, заверения. Ведала она, что после этой ночи судьба разведёт их до конца земного пути. И хотя пройдут эти дни, годы в частом общении, потому как всё та же милосердная к ним судьба распорядится быть Ксюше всегда вблизи царского двора, но никогда уже более им не дано будет прикоснуться друг к другу, как в минувшую ночь, накануне праздника Воздвижения Животворящего Креста Господня.

Ксюша проснулась с первыми лучами солнца, заглянувшего в светёлку. Солнечный луч коснулся её лица, и она открыла глаза. Тихонько встав, она оделась, собрала и уложила царскую одежду, прикоснулась рукою к лицу Михаила, потом не удержалась и поцеловала его. Царь продолжал безмятежно спать.

На дворе, близ омшаника, Ксюша увидела пасечника Еремея и его жену Авдотью. Они смотрели на Ксюшу, как отец и мать смотрят на любимое дитя. Сыновья пасечников давно выросли, покинули Рябинино, ушли по Волге в Тверь, занялись торговыми делами и домой наведывались лишь изредка. Еремей и Авдотья скучали по детям, и потому Ксюша для них была отрадой. В ту пору, как Катерина вышла замуж за воеводу Бутурлина, пасечники взяли к себе Ксюшу на всё лето, а потом так и повелось, когда ей выдавалось быть на костромской земле. Еремей многое добавил к Ксюшиному ясновидению, иногда забавлял её лесными чудесами. Так было и прошедшим вечером. Это Еремей сказал Ксюше, что по дороге из Костромы в Домнино едет царь. Он же по её просьбе напустил на путников туман и всех запутал-заплутал. И Еремей первым делом спросил Ксюшу:

— Ну как, доченька, довольна ли нашими проказами?

— Господи, батюшка, да вы и лишнего натворили с матушкой. Не случилась ли беда с князем Иваном?

Еремей посмеялся в широкую русую бороду, покачал головой.

— Живёхонек. Ещё спит в избушке близ смолокурни. А ночь-то с нами у огнища провёл.

— Так мне и показалось. Да за кого же он вас принял?

— Он и скажет, за кого, — усмехнулся Еремей.

— Батюшка, вызволь его из смолокурни! — взмолилась Ксюша.

— Сама и сходи за ним. Нужда в том есть, — как-то загадочно сказал пасечник.

Ксюша не возразила, доверилась Еремею, потому как знала, что и он ведает судьбы людей. Сама-то она не заглядывала в свой завтрашний день, пребывая в созерцании минувшего.

— Сейчас и пойду, батюшка, — ответила Ксюша.

— Иди, а мы тут Тихона покормим, царя попотчуем да в путь их проводим до стрельцов, кои в Рябинине зябнут.

— Спасибо, родимые. — Ксюша поклонилась и побежала в лес.

До смолокурни было версты две. Стояла она в прозрачной берёзовой роще. Ксюша любила туда ходить и дышать там запахом терпкого берёзового дёгтя. Она летела к знакомым берёзкам как на крыльях, ещё очарованная тем, что случилось с нею в прошедшую ночь, что подарила царю минуты блаженства и что их тайна останется ведомой только им да преданным ей Еремею и Авдотье.

В пути к смолокурне Ксюша находила много грибов. Тут и там ей попадались стайки красноголовиков, боровиков. Подумала, что на обратном пути наберёт их в короб, который найдёт в избушке. И за весь путь она не вспомнила о князе. А следовало бы, потому как спешила навстречу своей судьбе.