Комната, в которой нам предстояло провести этот незабываемый опыт, была очаровательным женским будуаром размером примерно четырнадцать на шестнадцать футов. В конце ее, за красной бархатной занавеской находилась еще одна маленькая комнатка — гардеробная профессора, которая в свою очередь выходила в большую спальню. Занавеска все еще висела, но для проведения нашего эксперимента будуар и гардеробная стали единым помещением. Одна дверь и оконная рама были практически герметично заклеены лакированной бумагой. Над второй дверью, выходившей на лестничную площадку, было окошко, которое можно было открыть с помощью шнура, когда возникнет необходимость проветрить комнату. В каждом углу стояла бадья с большим зеленым кустом.

— Как избавляться от избытка углекислого газа, не тратя при этом наш кислород, остается вопросом непростым и жизненно важным, — сказал Челленджер, оглядываясь вокруг, после того как мы уложили пять железных баллонов в ряд у стены. — Если бы у меня было больше времени на подготовку, я бы сконцентрировал на этой проблеме все свои мысли и знания, но сейчас мы просто должны сделать все, что можем. Эти кусты нам немного помогут. Два баллона с кислородом следует открыть мгновенно, чтобы мы не были застигнуты врасплох. В то же время, лучше не отходить далеко от этой комнаты: переломный момент может настать внезапно.

В комнате находилось широкое низкое окно, выходившее на балкон. Из окна открывался тот же вид, каким мы уже любовались из кабинета. Глядя на улицу, я не заметил ничего необычного. По одной стороне холма, прямо передо мной, спускалась извилистая дорога. Сохранившийся, казалось, еще с доисторических времен кеб, который сейчас можно встретить только в деревне, с трудом поднимался по склону, — как видно, с вокзала. Ниже по холму шла нянечка с детской коляской, ведя второго ребенка за руку. Голубой дым, поднимавшийся из труб домов, придавал всему этому пейзажу уютный и спокойный вид. Ни в небесах, ни на залитой солнцем земле ничто не предвещало катастрофы. На полях по-прежнему убирали урожай, а игроки в гольф, парами или группами по четыре человека, все так же переходили от лунки к лунке. В моей же голове стояла такая неразбериха и нервы были так натянуты, что беззаботность этих людей просто поражала меня.

— Эти ребята, кажется, не чувствуют никаких болезненных симптомов, — сказал я, указывая на площадку для игры в гольф.

— Вы когда-нибудь играли в гольф? — спросил лорд Джон.

— Нет, не играл.

— Так вот, молодой человек, когда вы попробуете, вы поймете, что и трубный глас о начале Страшного суда не остановит настоящего игрока, вышедшего на площадку. Ага! Снова звонит телефон.

Иногда во время обеда или после него профессора вызывал резкий и настойчивый телефонный звонок. Челленджер в нескольких коротких фразах передавал поступившие к нему новости нам. Столь ужасных происшествий мировая история еще не знала. Огромная тень поднималась с юга, словно волна смерти. Египет уже ощутил на себе это сумасшествие, и все население теперь было в коме. Испания и Португалия после полного помешательства, в ходе которого клерикалы отчаянно сцепились с анархистами, сейчас умолкли. Телеграмм из Южной Америки уже не поступало. Южные штаты Северной Америки после жестоких расовых столкновений также подверглись воздействию яда. К северу от Мэриленда пока что ничего не замечено, в Канаде же эффект воздействия датурона едва ощутим. Бельгия, Голландия и Дания по очереди были поражены ядом. Отчаянные сообщения приходили изо всех частей света в большие исследовательские центры, к химикам и докторам наук с мировым именем, в ожидании их совета. Множество вопросов задавали и астрономам. Но ничего нельзя было сделать. Это были вопросы вселенского масштаба, лежащие за пределами человеческих знаний и контроля. Это была смерть — безболезненная, но неизбежная, — смерть для молодых и старых, для здоровых и больных, для богатых и бедных, без надежды избежать ее. Такие новости доходили до нас урывками телефонных сообщений. Большие города уже знали, какова их судьба, и, насколько мы могли понять, готовились теперь принять ее с достоинством и смирением. К тому же мы видели людей, играющих в гольф или работающих в поле, которые веселились, словно ягнята под занесенным ножом мясника. Это казалось удивительным. Но откуда им было знать? Все это обрушилось так внезапно. Было ли опубликовано какое-то предупреждение в утренней газете? Сейчас было только три пополудни. Слухи распространялись, похоже, прямо у нас на глазах, и мы видели, как жнецы стали быстро уходить с полей. Часть игроков в гольф тоже уже возвращалась в помещение клуба. Они мчались так, будто начинался ливень. Следом за ними бежали мальчики, подносившие им клюшки. Другая часть игроков оставалась на площадке. Нянечка повернула и стала торопливо толкать коляску вверх по холму. Я заметил, что она шла, приложив руку ко лбу. Кеб остановился, и усталая лошадь отдыхала, низко склонив голову. Над всеми ними было идеально чистое небо — огромный и бескрайний голубой свод, и только вдалеке над низкими холмами виднелось несколько белых кудрявых облаков. Если человеческая раса должна умереть сегодня, то, по крайней мере, смертное ложе будет великолепным. И все это спокойное очарование природы делало столь ужасное и масштабное разрушение еще более страшным и вызывающим сожаление. Безусловно, это было слишком хорошее пристанище, чтобы уйти из него столь быстро!

Но, как я уже сказал, снова раздался телефонный звонок.

Внезапно я услышал из коридора грозный голос Челленджера.

— Мэлоун! — крикнул он. — Вас к аппарату.

Я быстро спустился вниз. Звонил Мак-Ардл из Лондона.

— Это вы, мистер Мэлоун? — раздался в трубке взволнованный знакомый голос. — Мистер Мэлоун, здесь, в Лондоне происходят ужасные вещи. Богом молю, спросите у профессора Челленджера, можно ли что-то сделать.

— Он не может ничего посоветовать, сэр, — ответил я. — Профессор Челленджер считает этот кризис вселенским и неизбежным. У нас здесь есть немного кислорода, но это позволит нам отсрочить свою смерть всего на несколько часов.

— Кислород! — выкрикнул отчаянный голос. — Уже нет времени, чтобы достать его. Офис превратился в сущий ад после того, как вы уехали. Сейчас половина служащих без сознания. Я и сам валюсь с ног. Из окна я вижу множество людей, лежащих на земле на Флит-стрит. Движение остановлено. Судя по последним телеграммам, весь мир…

Его голос становился все тише и вдруг совсем смолк. В следующий миг я услышал в трубке глухой удар, будто голова Мак-Ардла бессильно упала и ударилась о стол.

— Мистер Мак-Ардл! — закричал я. — Мистер Мак-Ардл!

Он не отвечал. Я положил трубку, зная, что больше никогда не услышу его голос.

В то же мгновение, сделав шаг от телефона, я почувствовал, что с нами что-то происходит. Было такое ощущение, как будто мы стоим по плечи в воде и нас накрыло накатившей волной. Казалось, что мою шею тихо обвила невидимая рука и принялась мягко выдавливать из меня жизнь. Я ощутил невероятное давление, сжимавшее грудь, голову сдавливала невидимая сила, в ушах стоял громкий звон, а перед глазами появились яркие вспышки. Шатаясь, я подошел к перилам лестницы. В этот самый момент мимо меня пронесся Челленджер, сопя, словно раненный буйвол; вид у него был ужасный — пурпурно-красное лицо, налитые кровью глаза и торчащие в разные стороны волосы. Его маленькая жена без сознания лежала на его широком плече, и профессор с грохотом неловко поднимался по ступеням, карабкался наверх и спотыкался, но нес себя и ее, исключительно благодаря своей силе воли, через этот ядовитый воздух к спасительной гавани нашего временного убежища. Видя, как он старается, я тоже бросился вверх по лестнице, карабкаясь, падая, хватаясь за перила, пока не упал лицом на последнюю ступень почти без чувств. Стальные пальцы лорда Джона взяли меня за воротник, и еще через миг я оказался на ковре в будуаре, неспособный ни говорить, ни двигаться. Рядом со мной лежала женщина, а Саммерли, согнувшись, сидел в кресле у окна, так, что голова его почти касалась коленей. Будто во сне, я видел, как Челленджер, словно гигантский жук, медленно ползет по полу. Через мгновение я услышал шипение выходившего из баллонов кислорода. Челленджер сделал два или три огромных вдоха, и его легкие взревели, наполнившись живительным газом.

— Работает! — ликующе воскликнул он. — Мои доводы подтвердились! — Он снова встал на ноги, сильный и энергичный. Потом профессор бросился к своей жене с баллоном в руке и поднес его к ее лицу. Через несколько секунд миссис Челленджер застонала, а затем пошевелилась и даже села. Челленджер повернулся ко мне, и я почувствовал теплую живительную волну, растекающуюся по моим артериям. Мой рассудок говорил мне, что это лишь передышка, однако, как бы беспечно мы ни рассуждали о ценности жизни, каждый час нашего существования теперь казался бесценным. Никогда ранее я не испытывал столь волнующей чувственной радости, какую подарило мне это ощущение вернувшейся жизни. Из моих легких исчезла тяжесть, ранее напряженное лицо расслабилось, и сладкое чувство мягкого, расслабленного покоя охватило меня. Я лежал и видел, как под действием того же лекарства жизнь возвращается к Саммерли, а затем, наконец, пришла очередь лорда Джона. Он вскочил и подал мне руку, помогая встать, в то время как Челленджер поднял свою супругу и положил ее на диван.

— О Джордж, мне так жаль, что ты вернул меня к жизни, — сказала она, держа его за руку. — Дверь смерти действительно, как ты и говорил, завешена красивой развевающейся занавеской, поскольку, когда приступ удушья прошел, смерть стала казаться мне несказанно прекрасной и успокаивающей. Зачем ты принес меня сюда?

— Потому что я хочу, чтобы мы совершили этот переход вместе. Мы ведь были вместе столько лет. Было бы так печально разлучиться с тобой в последний момент.

На миг в этом человеке с нежным голосом я увидел нового Челленджера, и этот Челленджер был очень далек от скандального, напыщенного, самонадеянного профессора, который то удивлял, то обижал свое поколение. Здесь, в тени смерти, мы увидели мужчину, который завоевал и смог удержать любовь женщины. Вдруг настроение Челленджера переменилось, и он снова стал нашим решительным капитаном.

— Я единственный из людей, кто предсказал эту катастрофу, — сказал он с нотками ликования и научного триумфа в голосе. — Что же до вас, мой дорогой Саммерли, думаю, ваши последние сомнения в отношении размытых линий в спектре были разрешены, и вы больше не будете настаивать на том, что мое письмо в «Таймс» основано на заблуждении.

На этот раз наш сварливый коллега не готов был принять этот вызов. Саммерли мог лишь сидеть, жадно глотая воздух и вытягивая тонкие длинные ноги, словно желая убедиться, что он действительно все еще здесь, на этой планете. Челленджер прошел по комнате к кислородному баллону, и громкое шипение стихло до едва уловимого свиста.

— Мы должны экономно расходовать наш запас газа, — сказал он. — Сейчас воздух в комнате сильно перенасыщен кислородом, и я полагаю, что ни один из нас не чувствует никаких неприятных симптомов. Только опытным путем мы сможем определить, какое количество кислорода поможет нам нейтрализовать действие яда. Посмотрим, на сколько этого хватит.

Мы сидели в тихом нервном напряжении минут пять или больше, отслеживая наши новые ощущения. Мне стало казаться, будто я снова чувствую, как сжимаются мои виски. Миссис Челленджер, лежа на диване, вскрикнула, что она теряет сознание. Ее супруг снова открыл кислород.

— В донаучные времена, — сказал он, — на каждой подводной лодке держали белую мышь, поскольку ее более чувствительный организм давал знать о том, содержатся ли в воздухе отравляющие вещества, намного раньше, чем это ощущали моряки. Ты, моя дорогая, будешь нашей белой мышью. Сейчас я открыл кислород сильнее, и тебе должно стать лучше.

— Да, мне уже лучше.

— Возможно, это и есть правильная концентрация. Когда мы точно определим достаточное минимальное количество кислорода, мы сможем вычислить, как долго нам удастся просуществовать. К сожалению, на наше возвращение к жизни ушло уже значительное количество содержимого первого баллона.

— Какое это имеет значение? — спросил лорд Джон, стоявший у самого окна, засунув руки в карманы. — Если мы должны умереть, какой толк в том, чтобы задерживаться? Или вы думаете, у нас есть шанс?

Челленджер улыбнулся и покачал головой.

— Что ж, в таком случае не кажется ли вам, что достойнее будет сделать прыжок, чем ждать, когда тебя подтолкнут. Если этому суждено свершиться, я за то, чтобы прочитать молитву, отключить кислород и открыть окна.

— Почему бы и нет? — отважно сказала леди. — Конечно, Джордж, лорд Джон прав, так будет лучше.

— Я категорически против! — недовольно воскликнул Саммерли. — Когда мы должны будем умереть, это случится так или иначе, но намеренно приближать смерть кажется мне глупым и неоправданным поступком.

— А что на это скажет наш юный друг? — спросил Челленджер.

— Я считаю, мы должны досмотреть эту драму до конца.

— И я придерживаюсь абсолютно того же мнения, — поддержал меня он.

— Тогда, Джордж, если ты так говоришь, я тоже поддержу тебя, — воскликнула дама.

— Ну что ж, я просто предложил, — сказал лорд Джон. — Если вы хотите дождаться конца, я с вами. Несомненно, это жутко интересно. В моей жизни было немало приключений и не меньше волнующих моментов, чем у большинства людей, но заканчиваю я жизнь на пике переживаний[151].

— Если допустить существование после смерти… — начал Челленджер.

— Смелое предположение! — выкрикнул Саммерли. Челленджер пристально, с немым укором посмотрел на него.

— Если допустить существование после смерти, — продолжил он наставническим тоном, — никто из нас не в силах предвидеть, какие возможности для наблюдения за материальным миром получает человек после перехода на новый, духовный уровень. Безусловно, даже самому бестолковому человеку, — тут он выразительно посмотрел на Саммерли, — должно быть понятно, что мы лучше всего наблюдаем и формируем мнение о явлениях материального мира именно до тех пор, пока сами материальны. Поэтому, только оставаясь в живых в течение еще нескольких часов, мы можем надеяться на то, что унесем с собой, в наше дальнейшее существование, четкое представление о самом удивительном из событий, когда-либо происходивших в мире или даже во Вселенной. Мне будет очень печально, если нам придется хоть на минуту сократить это необыкновенное переживание.

— Тут я совершенно согласен! — воскликнул Саммерли.

— Поддерживается без возражений, — сказал лорд Джон. — Господи, этот ваш бедняга шофер во дворе уже отправился в свой последний путь. Может быть, нам сделать вылазку вниз и перенести его сюда?

— Это было бы безумным поступком, — резко возразил Саммерли.

— Что ж, пожалуй, вы правы, — сказал лорд Джон. — Ему это не поможет, и, к тому же, наш кислород разойдется по всему дому, даже если нам удастся вернуться сюда живыми. Боже мой, посмотрите на этих маленьких птичек под деревьями!

Мы придвинули четыре стула к длинному низкому окну. Миссис Челленджер все еще лежала на диване с закрытыми глазами. Я помню, как мне в голову пришла чудовищная и нелепая мысль — впрочем, эту иллюзию мог усилить тяжелый, удушливый воздух, которым мы дышали, — о том, что мы сидим в первом ряду партера перед сценой, на которой разыгрывался последний акт драмы этого мира.

На авансцене, прямо перед нашими глазами, находился маленький дворик, где стоял наполовину вымытый автомобиль. Остин, шофер, на этот раз все-таки дождался своего последнего увольнения: он лежал у колеса с большим темным синяком на лбу, оставшимся от удара о подножку или крыло автомобиля. Рука Остина все еще сжимала шланг, из которого текла вода. В углу двора росла пара небольших платанов, а под ними лежало несколько жалких маленьких комочков из пушистых перьев, с крошечными, задранными вверх лапками. Смерть одним ударом своей косы смела все, великое и малое.

Мы смотрели на извилистую дорогу, ведущую к станции. Внизу как придется, один на другом, лежали упавшие люди, которые на наших глазах убегали с поля. Чуть выше по дороге мы увидели нянечку. Ее голова и плечи покоились на поросшем травой склоне. Нянечка успела достать ребенка из коляски, и сейчас у нее на руках был неподвижный сверток. Маленьким пятном на обочине виднелось и то место рядом с ней, где лежал старший мальчик. Еще ближе к нам находился кеб, между оглоблями которого стояла на коленях мертвая лошадь. Старый извозчик повис на козлах, свесив руки, словно нелепое чучело. Через окно мы едва смогли разглядеть сидевшего внутри молодого человека. Дверца была распахнута; одной рукой он ухватился за ручку, будто в последний момент пытался выпрыгнуть. Не так далеко от нас находилось поле для гольфа, на котором, как и утром, темными точками виднелись фигуры игроков; только теперь они лежали без движения на траве и среди кустов вереска, окаймлявших площадку. На одной из лужаек распласталось восемь тел — четверо игроков, остававшихся в игре до последнего, и их помощники, подносившие клюшки. В небе не было ни единой птицы, на земле не было видно ни одного двигавшегося человека или животного. Лучи вечернего солнца спокойно ложились на землю. Над всем этим пейзажем нависало умиротворение и тишина вселенской смерти — смерти, которая скоро должна была забрать и нас. На тот момент именно лист хрупкого стекла, сохранявший необходимый кислород и удерживавший снаружи отравленный эфир, защищал нас от участи нам подобных. Знания и предусмотрительность одного человека на несколько коротких часов смогли сберечь наш маленький оазис жизни в огромной пустыне смерти, позволив на время избежать этой глобальной катастрофы. Позже, когда кислорода перестанет хватать и нам, мы тоже будем лежать, задыхаясь, в этом будуаре, на ковре вишневого цвета. И тогда окончательно завершится существование человеческой расы и вообще всей земной жизни. Мы долго еще смотрели в окно на трагедию нашего мира, находясь в слишком подавленном состоянии, чтобы говорить.

— Там горит дом, — наконец прервал молчание Челленджер, указывая на столб дыма, поднимавшийся над деревьями. — И если учесть, сколько людей работало с огнем, когда все произошло, думаю, что таких домов будет много — возможно, пожаром будут охвачены целые города. Самого по себе факта возгорания достаточно, чтобы понять, что процент содержания кислорода в атмосфере нормальный и что дело здесь в эфире. Ах, видите, вон там, на вершине Кроубороу-Хилл, тоже огонь. Если я не ошибаюсь, это помещение гольф-клуба. Вот и пробили часы на церкви. Нашим философам, наверное, было бы интересно порассуждать о том, что созданные человеком механизмы пережили расу, которая их создала.

— О Господи! — воскликнул лорд Джон, взволнованно поднимаясь со стула. — Что это за клубы дыма? Это же поезд.

Сначала мы услышали гудок, а затем перед нами стремительно появился поезд, проносясь мимо, как мне показалось, на невероятной скорости. Мы не могли знать, откуда он шел и куда. Только по чудесной случайности он смог проехать хоть какое-то расстояние. Но сейчас нам предстояло увидеть ужасное окончание его пути. На платформе неподвижно стоял состав с полными вагонами угля. Затаив дыхание, мы смотрели, как экспресс с ревом летел по той же колее. Удар был страшным. Локомотив и вагоны превратились в груду щепок и искореженного металла. Из-под обломков показались красные языки пламени, и вскоре все было охвачено огнем. Полчаса мы сидели молча, не способные промолвить ни слова, ошеломленные этим невероятным происшествием.

— Бедные, бедные люди! — наконец воскликнула госпожа Челленджер и, всхлипывая, вцепилась в руку супруга.

— Дорогая, пассажиры в поезде почувствовали не больше, чем куски угля в вагоне, в который врезался поезд, или пыль, в которую они теперь превратились, — сказал Челленджер, успокаивающе поглаживая ее по руке. — Это был поезд с живыми людьми, когда он выезжал с вокзала Виктория, но задолго до того как его постигла ужасная участь, там уже оставались одни мертвецы.

— Подобное, должно быть, происходит сейчас по всему миру, — сказал я, и перед глазами у меня возникли трагические картины. — Подумайте о кораблях в море, идущих на всех парах до тех пор, пока не погаснут топки или пока корабль не налетит на мель у одного из берегов. И парусные суда тоже будут плыть, покачиваясь от груза тел умерших моряков, корабельные доски станут гнить, в стыки начнет сочиться вода, пока один за другим они все не исчезнут под водой. Наверное, еще сто лет спустя Атлантика будет усеяна темными точками старых покинутых кораблей.

— А люди в шахтах? — с угрюмой улыбкой сказал Саммерли. — Если на земле каким-то образом снова появятся геологи, у них должны возникнуть странные теории относительно появления человеческих останков в угольном слое.

— Я не специалист в этой области, — отметил лорд Джон, — но мне кажется, что после этой катастрофы на нашей Земле впору повесить табличку «Свободна, сдается внаем». Если человеческая раса будет стерта с лица земли, как же люди смогут снова здесь появиться?

— Мир раньше тоже был пуст, — сурово ответил Челленджер. — Люди появились здесь по законам, которые по сути своей находятся выше нашего понимания и нам неподвластны. Почему то же самое не может произойти еще раз?

— Дорогой мой Челленджер, неужели вы на самом деле в это верите?

— У меня, профессор Саммерли, нет привычки говорить вещи, которые я не имею в виду на самом деле. Ваше замечание неуместно. — С этими словами он выставил бороду вперед и вызывающе прищурился.

— Что ж, вы всю жизнь были упрямым догматиком, таким и умрете, — кисло отметил Саммерли.

— Вы же, сэр, всю жизнь были лишенным воображения обструкционистом[152], и теперь уже нет никакой надежды на то, что вы изменитесь.

— Но зато вас даже самые жестокие критики не смогут обвинить в нехватке воображения, — парировал Саммерли.

— Честное слово! — сказал лорд Джон. — Вы были бы не вы, если бы свой последний вдох кислорода не потратили на взаимные оскорбления. Какая вообще разница, вернутся ли люди на Землю или нет? Это уж точно случится не на нашем веку.

— Своим замечанием, сэр, вы демонстрируете чрезвычайную ограниченность взглядов, — сурово отрезал Челленджер. — Истинно научный ум не должны сдерживать временные и пространственные ограничения. Он выстраивает для себя наблюдательный пункт на границе настоящего, которая отделяет бесконечное прошлое от бесконечного будущего. Именно с этой надежной позиции он обращается к самым истокам или к окончанию всего сущего. Что же до смерти, то истинно научный ум умирает на своем посту, работая до последнего в нормальном, методичном режиме. Он полностью пренебрегает столь незначительным фактором как физическое увядание, точно так же как и любыми другими ограничениями материального плана. Я прав, профессор Саммерли?

— С определенными оговорками я мог бы с этим согласиться, — проворчал в ответ тот.

— Идеальный научный ум, — продолжал Челленджер, — причем я говорю об этом в третьем лице, чтобы не показаться слишком самодовольным, — так вот, идеальный научный ум способен найти точку абстрактного знания в промежутке между моментами, когда его владелец упадет с воздушного шара и приземлится. Люди именно с такой силой воли нужны, чтобы покорять природу и защищать научную истину.

— Сдается мне, что на этот раз верх возьмет все-таки природа, — сказал лорд Джон, глядя в окно. — Я читал передовые статьи о том, что вы, господа, контролируете ее, но она, тем не менее, всегда поступает по-своему.

— Это не более чем временное отступление, — убежденно заявил Челленджер. — Что значат несколько миллионов лет в масштабе вечности? Растительный мир, как вы видите, сумел выжить. Посмотрите на листья того платана. Птицы умерли, однако растение продолжает зеленеть. Из растительной жизни этого пруда и болота со временем выползут какие-нибудь микроскопические слизняки, пионеры огромной армии жизни, арьергардом которой сегодня являемся мы впятером. И после того как появятся простейшие формы животной жизни, последующий приход человека станет столь же очевидным, как и то, что из желудя неминуемо вырастет дуб. Прежний цикл повторится еще раз.

— А как же яд? — спросил я. — Разве он не убьет жизнь в самом зародыше?

— Яд может быть просто одним из слоев или пластов эфира, — ядовитый Гольфстрим посреди могущественного океана, по которому мы плывем во вселенной. Либо может выработаться устойчивость к нему, и жизнь приспособится к новым условиям. Один тот факт, что при сравнительно небольшом перенасыщении нашей крови кислородом мы можем противостоять воздействию яда, безусловно, является доказательством, что не потребуется серьезных перемен, чтобы животный мир смог выдержать это воздействие.

Дымившийся за деревьями дом загорелся. Мы видели, как высоко вверх поднимались языки пламени.

— Это все-таки довольно жутко, — пробормотал лорд Джон. Я еще никогда не видел его таким потрясенным.

— Ну, в конце концов, какая разница? — сказал я. — Мир мертв, и лучшие похороны для него — это, безусловно, кремация.

— Если загорится и этот дом, это укоротит нам жизнь.

— Я предусмотрел такую опасность, — сказал Челленджер, — и попросил мою супругу позаботиться о том, чтобы этого не произошло.

— Дом достаточно безопасен, дорогой. Но у меня в голове снова начинает сильно пульсировать кровь. Какой ужасный воздух!

— Мы должны освежить его, — сказал Челленджер, наклоняясь к баллону с кислородом.

— Он почти пустой, — сказал профессор. — Его хватило приблизительно на три с половиной часа. Сейчас почти восемь. Мы должны спокойно пережить ночь. По моим расчетам кислород должен закончиться завтра около девяти утра. Мы увидим восход солнца, которое на этот раз поднимется только для нас.

Он откупорил второй баллон и приоткрыл на полминуты окошко над дверью. Потом, когда воздух в комнате ощутимо улучшился, но наши симптомы обострились, мы снова закрыли его.

— Кстати, — сказал Челленджер, — человек живет не только за счет кислорода. Уже давно пора ужинать. Уверяю вас, джентльмены, что, когда я приглашал вас к себе домой, ожидая интересной встречи, я позаботился о том, чтобы мы ощутили великолепный вкус моих угощений. Как бы там ни было, мы должны делать то, что можем. Я уверен, что вы согласитесь со мной: было бы глупо расходовать наш кислород слишком быстро из-за зажженной керосинки. У меня есть небольшой запас холодного мяса, хлеба и маринованных овощей, что в сочетании с несколькими бутылками красного вина может сослужить нам хорошую службу. Спасибо тебе, моя дорогая, — ты, как всегда, устроила все наилучшим образом.

Действительно, можно было только удивляться, с каким самоуважением и чувством собственного достоинства, присущим британским хозяйкам, миссис Челленджер в течение нескольких минут накрыла центральный стол белоснежной скатертью, не забыв положить на нее салфетки, и подала простой ужин со всей элегантностью цивилизованного общества, включая электрический фонарь посреди стола. Удивительным также было и то, что аппетит у нас оказался просто зверским.

— Это является показателем интенсивности наших переживаний, — сказал Челленджер с тем снисходительным видом, с каким он обычно принуждал свой научный ум объяснять очевидные факты. — Мы пережили великое потрясение, что влечет за собой нарушения на молекулярном уровне. А это, в свою очередь, означает, что необходимо восстановление. Большое горе или большая радость влекут за собой сильное чувство голода — а вовсе не потерю аппетита, как это подают наши писатели.

— Именно поэтому люди, живущие в деревне, пышно справляют свадьбы и похороны, — отважился вставить я.

— Именно так. Нашему юному другу удалось привести блестящий пример. Позвольте мне положить вам еще кусочек языка.

— У дикарей то же самое, — сказал лорд Джон, отрезая себе говядины. — Я видел, как они хоронили своего вождя в верховьях реки Арувими[153]; они съели целого бегемота, который весил, пожалуй, столько же, сколько и все это племя вместе взятое. Есть некоторые племена в Новой Гвинее, которые едят самого усопшего, — возможно, просто чтобы навести порядок и прибраться. Однако из всех похоронных церемоний на Земле наша, я думаю, — самая необычная.

— Странно то, — сказала госпожа Челленджер, — что я не могу почувствовать горечь от смерти тех, кто умер. В Бедфорде[154] остались мои родители. Я знаю, что они уже мертвы, но все же из-за этой невероятной вселенской трагедии не могу остро ощутить скорбь ни по кому, даже по ним.

— А моя старенькая мама жила в своем коттедже в Ирландии, — сказал я. — Я мысленно представляю ее, в шали и кружевном чепчике: она сидит у окна с закрытыми глазами, откинувшись на высокую спинку своего старого кресла, а рядом с ней лежат ее очки и книга. Почему я должен горевать? Она покинула этот мир, как покину его и я, и, возможно, в какой-то другой жизни я буду ближе к ней, чем Англия к Ирландии. Однако мне горько думать, что в родном мне теле больше не бьется жизнь.

— Кстати, о теле, — отметил Челленджер, — мы ведь не скорбим, когда подрезаем ногти или стрижем волосы, хотя они тоже однажды были частью нас самих. И одноногий человек не тоскует сентиментально по своей потерянной ноге. Физическое тело причиняет нам немало боли и усталости. Оно постоянно подчеркивает нашу ограниченность. Тогда зачем нам переживать об отделении от нашего физического «я»?

— Если мы от них на самом деле отделимы, — пробормотал Саммерли. — Но как бы там ни было, смерть вселенной ужасна.

— Как я уже объяснял, — сказал Челленджер, — вселенская смерть по своей природе должна быть не такой пугающей, как смерть изолированная.

— Точно так же и в бою, — заметил лорд Джон. — Если бы вы увидели одного человека, лежащего на земле с пробитой грудной клеткой и дыркой во лбу, вам от этой картины стало бы дурно. Но я видел десять тысяч таких тел в Судане, и мне при этом дурно не было, потому что когда творится история, жизнь любого из людей слишком незначительна, чтобы о ней беспокоиться. Когда миллиарды людей умирают вместе, как это произошло сегодня, вы не можете отделить себя от толпы.

— Если бы только эта история закончилась для нас легко, — с тоской сказала женщина. — О Джордж, я так боюсь.

— Когда настанет час, ты будешь смелее всех нас, моя маленькая леди. Я был сварливым старым мужем, дорогая, но помни о том, что твой Дж. Э. Ч. был таким, каким создала его природа, и при этом ничего не мог с собой поделать. Но ты же, тем не менее, не хотела бы выйти замуж за кого-то другого?

— Ни за кого другого в целом свете, дорогой, — сказала она, обняв его за шею. Мы втроем подошли к окну и остановились, пораженные видом, открывшимся нашим взорам.

Стемнело, и мертвый мир погрузился в сумрак. Но с южной стороны на горизонте виднелась одна длинная ярко-красная полоса, которая расширялась и сужалась в быстром ритме пульса жизни, то резко поднимаясь к темно-красному зениту, то оседая и превращаясь в тонкую огненную линию.

— Льюис охвачен огнем!

— Нет, это горит Брайтон, — сказал Челленджер, подойдя к нам. — На фоне зарева виднеются изгибы холмов. Значит это пожар на дальних окраинах, и тянется он на много миль. Должно быть, пылает уже весь город.

Огонь был виден еще в нескольких местах, и в темноте на железнодорожных путях все еще тлела гора обломков, но все это казалось лишь маленькими яркими точками по сравнению с сильнейшим пожаром, бушевавшим за холмами. Какой был бы материал для «Газетт»! Представить только, журналист стал свидетелем таких событий и практически не имел шанса воспользоваться этим — сенсация из сенсаций, но нет никого, кто бы мог ее оценить! И тогда неожиданно во мне проснулся мой старый добрый инстинкт фиксировать все происходящее. Если эти ученые мужи до конца верны делу своей жизни, почему же я не могу быть по-своему последовательным? Ни один человек никогда не увидит того, что я напишу. Но эту длинную ночь нужно как-то скоротать, и, по крайней мере для меня, о сне не могло быть и речи. Мои заметки помогут провести эти утомительные часы и займут мои мысли. Таким образом, сейчас передо мной лежит моя записная книжка со страницами, исписанными неровным почерком, поскольку писал я на коленях при тусклом свете нашего единственного электрического фонаря. Будь у меня литературный талант, эти заметки могли бы стать стоящим произведением. Но как бы там ни было, возможно, они все же откроют людям наши столь длительные переживания и потрясения той жуткой ночи.