До чего же странно выглядят эти слова, неразборчиво написанные сверху на пустой странице моей записной книжки! Еще более странным кажется мне то, что написал их я, Эдвард Мэлоун, — человек, который лишь какие-то двенадцать часов назад уехал из своей квартиры в Стритхэме, совершенно не представляя, какие удивительные происшествия принесет этот день! Я вспоминаю всю цепочку событий, мой разговор с Мак-Ардлом, первую тревожную заметку Челленджера в «Таймс», нелепую поездку на поезде, приятный обед, катастрофу, и сейчас вот чем это все закончилось — мы остались одни на пустой планете. Наша приближающаяся смерть столь очевидна, что я смотрю на эти строки, написанные по механической профессиональной привычке, строки, которые никто никогда не увидит, как на слова уже мертвого человека, — настолько близко он находится к той туманной границе, которую все, не вошедшие в наш тесный дружеский круг, уже перешагнули. Теперь я чувствую, сколь мудрыми и правдивыми были слова Челленджера о том, что трагедией было бы, если бы мы пережили все благородное, прекрасное и красивое в этом мире. Но этого точно можно не бояться. Наш второй баллон с кислородом уже подходит к концу. Мы можем подсчитать ничтожно малое время нашей жизни практически до минуты.

Только что минут пятнадцать, не меньше, мы слушали лекцию Челленджера, который был так взволнован, что рвал и метал, будто выступал перед своими старыми научными оппонентами-скептиками в Куинс-Холле. Безусловно, публика на его выступление собралась странная: его жена, всегда уступчивая и совершенно не имеющая представления, о чем он говорит; Саммерли, пристроившийся в тени, ворчливый и критикующий все и вся, но, тем не менее, слушающий с интересом; лорд Джон, вальяжно рассевшийся в углу комнаты и немного заскучавший во время этого действа; и я, сидевший у окна и несколько рассеянно смотревший на происходящее, как будто это был сон или что-то такое, что лично ко мне, так или иначе, отношения не имело. Челленджер сидел за столом в центре комнаты, а перед ним стоял принесенный из гардеробной микроскоп с предметным стеклышком, подсвеченным электрическим фонарем. Маленькое яркое пятно белого света, отражавшегося от зеркальца, освещало половину морщинистого бородатого лица профессора, тогда как вторая половина оставалась в густой тени. Похоже, в последнее время он изучал простейшие формы жизни, и сейчас его взволновало то, что на стекле, подготовленном за день до этого, он обнаружил все еще живую амебу.

— Вы сами можете убедиться в этом, — продолжал повторять Челленджер с большим энтузиазмом. — Саммерли, может быть, вы подойдете сюда и сами удостоверитесь в этом? Мэлоун, вы подтверждаете то, что я говорю? Маленькие веретенообразные существа в центре — это диатомовые водоросли[155], их можно не брать во внимание, поскольку это, видимо, скорее растения, чем животные. Но справа без сомнения находится амеба, медленно передвигающаяся по стеклу. Верхнее колесико вот здесь — это настройка резкости. Посмотрите на это сами.

Саммерли взглянул и молча согласился. Я тоже подошел посмотреть и увидел существо, состоящее, казалось, из перетертого стекла, медленно передвигающееся по светлому полю микроскопа. Лорд Джон готов был поверить Челленджеру на слово.

— Я не хочу забивать себе голову тем, жива амеба или нет, — сказал он. — Мы с этой штукой, насколько я знаю, друг друга ни разу не видели, так почему я стану переживать об этом? Очень сомневаюсь, что оно беспокоится о нашем с вами самочувствии.

Я засмеялся, но Челленджер посмотрел на меня так холодно и надменно, что я тут же осекся.

— Легкомысленность недоучек тормозит науку сильнее, чем глупость полных невежд, — авторитетно заявил он. — Если бы лорд Джон Рокстон снизошел до…

— Мой дорогой Джордж, не будь столь язвительным, — сказала его жена, придерживая рукой свои черные волосы, нависающие над микроскопом. — Какая разница, жива эта амеба или нет?

— Разница огромная, — резко ответил Челленджер.

— Хорошо, давайте послушаем, — сказал лорд Джон с добродушной улыбкой. — Эта тема не хуже любой другой. Если вы считаете, что я был слишком бесцеремонным с этим существом или каким-либо образом мог оскорбить его чувства, спешу принести свои извинения.

— Что же до меня, — скрипучим голосом вставил любитель поспорить Саммерли, — то я не понимаю, почему столько внимания уделяется тому, что это существо живо. Оно находится в таком же воздухе, как и мы с вами, поэтому естественно, что яд на него не действует. Если бы оно находилось за пределами этой комнаты, оно бы погибло, как и все другие проявления животной жизни.

— Ваши замечания, мой дорогой Саммерли, — сказал Челленджер тоном огромного снисхождения (о, если бы я только мог описать это властное, высокомерное выражение лица в ярком свете, отражающемся от зеркальца микроскопа!), — свидетельствуют о том, что вы неверно оцениваете ситуацию. Этот образец был взят для анализа вчера и был герметично закрыт. Кислород к нему поступать не мог. Но эфир, разумеется, влиял на него так же, как и на все во Вселенной. Таким образом, получается, что яд на амебу не подействовал. Следовательно, мы можем утверждать, что и все другие амебы за пределами этой комнаты не погибли, как вы ошибочно считаете, а сумели пережить катастрофу.

— Что ж, даже после этого я не стану прыгать от радости, — сказал лорд Джон. — Какое это имеет значение?

— Это имеет только то значение, что мир жив, а не мертв. Если бы вы обладали истинно научным воображением, ваша мысль, оттолкнувшись от одного этого факта, пошла бы дальше, и вы бы увидели, как через какие-нибудь несколько миллионов лет — всего лишь миг в огромном потоке веков — весь мир снова наполнится животными и людьми, жизнь которых произрастет из этого крошечного семени. Вы видели пожары в прериях, не оставившие на земле ни следа от травы или растений, — лишь черную обугленную пустыню. Вы могли бы подумать, что она навсегда останется такой. Однако корни растений остались в земле, и уже через несколько лет вы не сможете указать место, где раньше были лишь черные шрамы. Здесь, в этом крошечном существе, корни жизни всего животного мира, и благодаря его природному развитию и эволюции оно, безусловно, со временем не оставит и следа от этого страшного кризиса, свидетелями которого мы с вами сейчас являемся.

— Чертовски интересно! — сказал лорд Джон, лениво наклоняясь к микроскопу. — Забавный малыш, его портрет будет первым в будущей семейной галерее всего живого. А какая у него на рубашке красивая большая запонка!

— Темное пятно — это его ядро, — сказал Челленджер с видом учителя, терпеливо объясняющего детям азбуку.

— Ну что ж, теперь мы не будем чувствовать себя одинокими, — со смехом произнес лорд Джон. — Не мы одни остались в живых.

— Кажется, вы, Челленджер, считаете само собой разумеющимся, — сказал Саммерли, — что цель создания этого мира — производить и поддерживать человеческую жизнь.

— Ну, сэр, а как бы вы определили эту цель? — спросил Челленджер, взрываясь при малейшем намеке на противоречие.

— Иногда я думаю, что только огромная заносчивость заставляет людей думать, что вся эта великая сцена была возведена исключительно для того, чтобы им было, где покрасоваться.

— Мы не можем столь безапелляционно рассуждать об этом, но, по крайней мере, без того, что вы назвали огромной заносчивостью, мы можем уверенно назвать себя высшим звеном развития.

— Высшим среди нам известных.

— Да, сэр, само собой разумеется.

— Задумайтесь о миллионах или даже триллионах лет, когда необитаемая земля пролетала сквозь космос, — или, если и не необитаемая, то, по крайней мере, без признаков человеческой жизни. Поразмыслите об этом: бесчисленное количество веков ее омывали дожди, палило солнце, обдували ветра. С точки зрения геологии, человек появился на Земле только вчера. Тогда почему же нужно безоговорочно принимать за данность то, что вся эта колоссальная подготовка была проделана только ради него?

— А для кого же тогда? Или для чего?

Саммерли пожал плечами.

— Откуда нам знать? Ради какого-то неведомого нам замысла — а человек появился лишь случайно, как побочный продукт этого процесса. Рассуждая подобным образом, вы напоминаете пену на поверхности океана, которая сочла, что океан был создан для того, чтобы появилась и существовала она, или церковную мышь полагающую, что это здание возведено именно для нее.

Я старался записывать каждое их слово, но вскоре обмен репликами стал перерастать в обычный шумный спор, пестрящий сложными научными терминами. Несомненно, это большая честь слушать, как такие умы спорят о высоком; но поскольку им никак не удавалось найти общий язык, то простые люди, — такие как мы с лордом Джоном, — не могли почерпнуть для себя из этого представления ровным счетом ничего. Они пытались нейтрализовать друг друга, а мы остались предоставлены сами себе и уже мало что понимали. Наконец шум смолк, Саммерли вжался в свое кресло, тогда как Челленджер продолжал сидеть у микроскопа, крутить колесико и медленно, тихо и невнятно ворчать, словно море после шторма. Ко мне подошел лорд Джон, и мы вместе стали вглядываться в темноту ночи.

В черном небе висела бледная молодая луна — последняя, которую увидит человек, — и очень яркие звезды. Даже в чистом воздухе на плато в Южной Америке я никогда не видел таких. Возможно, изменения эфира каким-то образом повлияли на их свет. Погребальный костер Брайтона все еще пылал, а вдалеке, в небе на западе виднелось другое алое зарево, которое, видимо, свидетельствовало о подобном пожаре в Эранделе или Чичестере[156], а может, даже в Портсмуте[157]. Я сидел, размышляя и изредка делая кое-какие заметки. Воздух был наполнен сладкой меланхолией. Юность, красота, благородство, любовь — неужели этому всему наступил конец? Залитая звездным светом Земля казалась миром грез, полным мягкого спокойствия. Кто бы мог подумать, что однажды она превратится в Голгофу, усеянную человеческими телами? И вдруг я заметил, что смеюсь.

— Эй, молодой человек! — воскликнул лорд Джон, удивленно глядя на меня. — Хорошая шутка в это тяжелое время не повредит никому из нас. Чему вы смеетесь?

— Я подумал обо всех тех великих неразрешенных вопросах, — ответил я, — вопросах, которым мы посвятили так много времени, о которых так много размышляли. Например, задумайтесь о соперничестве между Англией и Германией или о Персидском заливе, не дававшем покоя моему старому начальнику. Мог ли кто-нибудь догадаться, как разрешится все то, по поводу чего мы так волновались и беспокоились?

И снова все умолкли. Я полагаю, что каждый из нас думал о друзьях, уже ушедших. Госпожа Челленджер тихо всхлипывала, а ее муж что-то шептал ей. Я думал о знакомых мне людях, которых уже постигла ужасная участь, представлял, как они лежат, бледные и неподвижные, так же как бедняга Остин во дворе. Например, Мак-Ардл: я точно знал, где он сейчас, знал, что его голова покоится на письменном столе, а рука все еще сжимает телефонную трубку — я сам слышал, как он упал замертво. А вот Бомон, наш редактор: могу предположить, что он лежит на сине-красном турецком ковре, украшавшем его кабинет. И все ребята в репортерской комнате — Макдон, Мюррей и Бонд. Уверен, что смерть застигла их за усердной работой, в руках у них были записные книжки, полные ярких впечатлений и необыкновенных происшествий. Догадываюсь, что одного из них отправили к медикам, другого — в Вестминстер[158], а третьего — в собор Святого Павла. Какие же невероятные заголовки они, должно быть, представляли себе в последний момент своей жизни, красивые строчки, коим никогда не суждено воплотиться в печати! Я живо представляю себе Макдона в окружении врачей — «Надежда с Харлей-стрит» — Мак всегда питал слабость к аллитерации. «Интервью с мистером Соли Уилсоном. Знаменитый специалист говорит: „Никогда не сдавайся!“»… «Наш специальный корреспондент застал выдающегося ученого сидящим на крыше, где тот прятался от толпы запуганных пациентов, штурмовавших его дом. С видом человека, отчетливо понимавшего огромную важность происходящего, знаменитый врач отказался признать, что все пути к спасению перекрыты». Так бы начал старина Мак. Еще там был Бонд, он, вероятно, занялся бы собором Святого Павла. Бонд считал, что у него особый стиль. Господи, да это же тема именно для него! «Стоя на маленьком балконе под куполом и глядя вниз на кучку отчаявшихся людей, в этот последний миг своей жизни преклоняющихся перед могуществом Всевышнего, в которое они так настойчиво не хотели верить, я услышал полный мольбы и ужаса тихий стон колышущейся толпы. Это был дрожащий крик о помощи, обращенный к Неведомому…» и так далее.

Да, это был прекрасный конец жизни для репортера, хотя он умер, так и не использовав все свои богатства, как не удастся это сделать и мне. Чего бы только ни отдал бедняга Бонд за то, чтобы увидеть свои инициалы под колонкой вроде этой!

Но что за ерунду я пишу! Впрочем, это всего лишь попытка скоротать медленно тянущееся время. Госпожа Челленджер пошла в гардеробную, и профессор говорит, что она уснула. Сидя за центральным столом, он что-то спокойно записывает и ищет в книгах так, как будто впереди у него годы безмятежной работы. Его перо громко царапает по бумаге, и этот скрип — словно презрительная насмешка над всеми теми, кто с ним не согласен.

Саммерли задремал в кресле и время от времени совершенно невыносимо храпит. Лорд Джон сидит с закрытыми глазами, откинувшись на спинку стула и держа руки в карманах. Как люди могут спать в такой ситуации — это у меня в голове не укладывается.

Полчетвертого утра. Я только что вздрогнул и проснулся. Последнюю запись я сделал в пять минут двенадцатого. Я запомнил это, потому что заводил часы и в этот момент посмотрел на циферблат. То есть я потратил впустую около пяти часов из оставшегося нам времени. Кто бы мог поверить в это? Но я чувствую себя намного бодрее и готов встретить свою смерть — или стараюсь убедить себя в этом. И все-таки, чем больше представляет собой человек, чем мощнее поток его жизни, тем сильнее он должен страшиться смерти. Насколько же мудра и милосердна природа, обычно поднимающая якорь земной жизни человека маленькими, едва ощутимыми рывками, пока сознание не покинет ненадежную мирскую гавань и не отправится в открывающийся перед ним бескрайний океан!

Госпожа Челленджер все еще в гардеробной. Челленджер уснул на стуле. Какая картина! Его большое тело откинулось на спинку стула, огромные волосатые руки сцеплены на груди, а голова наклонена таким образом, что мне не видно ничего над его воротником, кроме спутанной щетки пышной бороды. Он вздрагивает от собственного храпа. К звонкому басу Челленджера добавляется высокий тенор Саммерли. Лорд Джон тоже спит, скрючившись в плетеном кресле. В комнату пробирается первый холодный утренний луч, и все вокруг серо и уныло.

Я смотрю в окно на рассвет — фатальный восход солнца, светящего над безлюдным миром. Человеческая раса исчезла, ее не стало в один день, но планеты продолжают двигаться, приливы чередуются с отливами, так же шепчет ветер, и вся природа, похоже, идет своим путем, вплоть до последней амебы; скоро не останется и следа того, кто называл себя создателем и благословил или проклял эту Вселенную своим присутствием. Внизу, во дворе, лежит Остин, неуклюже раскинув руки, пятно его лица белеет в свете восходящего солнца, в руке у него шланг. Это наполовину смешное и наполовину печальное тело, лежащее рядом с машиной, которой оно когда-то управляло, олицетворяет собой судьбу всего человечества.

На этом заканчиваются записи, сделанные мною в ту ночь. С этого момента события разворачивались слишком быстро и неожиданно, чтобы я успевал делать какие-то заметки; однако в моей памяти все отпечаталось столь отчетливо, что я не упущу ни малейшей подробности.

Начинавшееся удушье, сжимавшее горло, заставило меня взглянуть на баллоны с кислородом, и то, что я увидел, испугало меня. В песочных часах, отсчитывавших оставшееся нам время, высыпался почти весь песок. Ночью Челленджер переключил трубку с третьего на четвертый баллон. Сейчас было видно, что и там кислорода уже почти не осталось. Меня захлестнуло жуткое, угнетающее чувство. Я подскочил к нашему кислороду, открутил трубку и присоединил ее к последнему баллону. Но после я почувствовал угрызения совести, поскольку если бы я удержался от этого, все спокойно умерли бы во сне. Однако мысль эта была прервана криком дамы из внутренней комнаты:

— Джордж, Джордж, я задыхаюсь!

— Все хорошо, миссис Челленджер, — ответил я, когда все вскочили со своих мест. — Я только что открыл кислород.

Но даже в такой момент я не мог сдержать улыбки, глядя на Челленджера, который, протирая глаза большими волосатыми кулаками, был похож на огромного бородатого ребенка, которого только что разбудили. Саммерли дрожал, словно в лихорадке; наступило время, когда человеческий страх, приходящий с осознанием того, что с ним происходит, на миг одержал верх над стоицизмом[159] ученого. Однако лорд Джон оставался столь же хладнокровным и энергичным, будто только что проснулся, чтобы идти на охоту.

— Пятый и последний, — сказал он, глядя на трубку. — Скажите, молодой человек, вы ведь не записывали свои впечатления в этот блокнот?

— Просто несколько заметок, чтобы скоротать время.

— Что ж, не думаю, чтобы кто-то еще, кроме ирландца, был способен на такое. Полагаю, вам, чтобы найти своего читателя, придется дождаться, пока подрастет наша сестрица-амеба. А она, между тем, не очень-то интересуется происходящим. Итак, герр профессор, каковы наши перспективы?

Челленджер смотрел в окно на густой туман, стелящийся по земле. Местами покрытые лесом холмы поднимались из пушистого моря, словно конусы островов.

— Все как будто саваном укрыто, — сказала госпожа Челленджер, выйдя к нам в домашнем халате. — Как там, Джордж, поется в твоей песне — «Звон колокола старое проводит, звон колокола новое зовет». Эти строки оказались пророческими. Но вы, мои дорогие друзья, все дрожите, бедняги. Мне было тепло ночью под покрывалом, а вы мерзли на этих стульях. Ничего, скоро я вас согрею.

Это отважное маленькое создание спешно удалилось, и вскоре мы услышали свист чайника. Затем миссис Челленджер вернулась с пятью чашками горячего какао на подносе.

— Выпейте, — сказала она. — Вам станет намного лучше.

И мы выпили. Саммерли спросил разрешения закурить трубку, тогда как мы все курили сигареты. Думаю, это успокоило наши нервы, но сделали мы это зря, потому что атмосфера в душной комнате стала просто ужасной. Челленджеру пришлось открыть форточку.

— Сколько еще, Челленджер? — спросил лорд Джон.

— Часа три, может быть, — ответил тот, пожимая плечами.

— Раньше мне было страшно, — сказала его жена. — Но чем ближе этот момент, тем спокойнее становится. Тебе не кажется, что нам нужно помолиться, Джордж?

— Помолись, дорогая, если хочешь, — нежно ответил ее большой муж. — Все мы молимся по-разному. Моя молитва заключается в принятии всего, что мне преподносит судьба, — радостном принятии. Высшая религия и высшая наука, похоже, в этом сходятся.

— Я не могу в полной мере охарактеризовать мое отношение как принятие, и уж тем более как радостное принятие, — проворчал Саммерли с трубкой в зубах. — Я покоряюсь, потому что мне приходится это делать. Признаться, я предпочел бы иметь еще один год для того, чтобы закончить классификацию меловых отложений.

— Незавершенность вашей работы — пустяки, — напыщенно сказал Челленджер, — по сравнению с тем, что мое главное произведение, мой magnum opus, «Лестница жизни» остановилось лишь на первых главах. Все мои мысли, все прочитанное мною, весь мой опыт, — это, кстати, мое главное и уникальное оружие, — должны были быть собраны в этой книге эпохального значения. И все же, как я уже сказал, я смирился с этим.

— Думаю, у всех нас остались незавершенные дела, — сказал лорд Джон. — А что у вас, молодой человек?

— Я работал над сборником стихов, — ответил я.

— Что ж, так или иначе, но мир сумел этого избежать, — сказал лорд Джон. — Если идешь на ощупь, никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь.

— А что осталось у вас? — спросил я.

— Ну, так получилось, что я как раз со всем справился и оказался готов к смерти. Разве что обещание Меривейлу поехать весной в Тибет поохотиться на снежного барса… А вот для вас, госпожа Челленджер, это, должно быть, тяжело: вы ведь только-только обустроили ваш прекрасный дом.

— Мой дом там, где Джордж. Но, Боже, чего бы я только не отдала за нашу последнюю прогулку в свежей утренней прохладе по этим прекрасным холмам.

Ее слова эхом отозвались в наших сердцах. Лучи солнца пробивались сквозь прозрачную заволакивавшую его дымку, и весь Уилд[160] купался в золотистом свете. Из нашей темной душной комнаты прекрасные, чистые просторы, по которым гулял свежий ветер, казались вершиной прекрасного. Госпожа Челленджер вытянула руку, будто желая прикоснуться к ним. Мы придвинули стулья и сели полукругом у окна. Воздух был очень спертым. Мне казалось, что тень смерти уже нависла над нами — последними представителями человеческой расы. Было такое ощущение, будто вокруг нас со всех сторон опускается невидимый занавес.

— Этого баллона хватило ненадолго, — сказал лорд Джон, полной грудью вдыхая воздух.

— Количество кислорода в них разное, — сказал Челленджер, — в зависимости от давления и аккуратности, с которой их наполняли. Склонен согласиться с вами, Рокстон, — этот баллон не полон.

— То есть у нас попросту украли последний час нашей жизни, — горько отметил Саммерли. — Блестящая финальная иллюстрация алчного мира, в котором мы жили. Что ж, Челленджер, сейчас самое время для вас изучать субъективные особенности феномена физического разложения.

— Сядь возле меня и дай мне руку, — сказал Челленджер жене. — Друзья, я думаю, что сидеть и дальше в этой невыносимой атмосфере уже не имеет смысла. Ты ведь тоже не хотела бы этого, дорогая, правда?

Миссис Челленджер застонала и прижалась щекой к его колену.

— Я видел, как люди зимой купаются в Серпантине[161], — произнес лорд Джон. — Когда все в воде, два или три человека остаются на берегу, дрожат и завидуют тем, кто уже нырнул. Это те последние, которым достается самое сложное. Я полностью за то, чтобы нырнуть одним махом и разом покончить со всем этим.

— Вы готовы открыть окно и поддаться действию эфира?

— Лучше уж отравиться, чем умереть от удушья.

Саммерли неохотно кивнул и протянул Челленджеру худую руку.

— Мы, бывало, ссорились, но все это уже в прошлом, — сказал он. — Мы были хорошими друзьями и в глубине души уважали друг друга. Прощайте!

— Прощайте, молодой человек! — сказал лорд Джон. — Но окно заклеено, мы не сможем его открыть.

Челленджер наклонился, поднял свою жену, прижав ее к себе, а она положила руки ему на плечи.

— Подайте мне полевой бинокль, Мэлоун, — строго сказал профессор.

Я выполнил его просьбу.

— Мы снова вверяем себя в руки той Силы, которая нас создала! — громогласно заявил Челленджер и с этими словами швырнул бинокль в окно.

Не успел упасть последний осколок стекла, как мы почувствовали, что в наши раскрасневшиеся лица ударил сильный и сладостный поток ветра.

Не знаю, как долго сидели мы в тишине, изумленные происходящим. Затем, словно во сне, я снова услышал голос Челленджера.

— Мы опять вернулись к нормальным условиям! — воскликнул он. — Мир очистился от отравленного пояса, но мы единственные на Земле, кому удалось при этом спастись.