Когда мы проходили через холл, зазвонил телефон, и мы стали невольными свидетелями разговора профессора Челленджера. Я говорю «мы», потому что кто угодно на расстоянии ста метров мог слышать его громогласный голос, эхом отзывавшийся во всем доме. В моей памяти до сих пор остались его слова.

— Да, да, конечно, это я… Да, конечно, тот самый профессор Челленджер, знаменитый профессор, кто же еще?… Конечно, каждое слово, иначе зачем бы я стал писать это… Я бы этому не удивился… Все указывает именно на это… День, максимум несколько дней… Что ж, я ничего не могу поделать… Очень неприятно, несомненно, но я думаю, что это повлияет на людей и поважнее вас. И нечего скулить по этому поводу… Нет, я, вероятно, не смогу. Вам самим стоит рискнуть… Все, хватит, сэр. Ерунда! У меня есть дела поважнее, чем выслушивать подобную чепуху.

Он со злостью бросил трубку и повел нас по лестнице в просторную комнату, где размещался его кабинет. На большом столе из красного дерева лежали семь или восемь запечатанных телеграмм.

— На самом деле, — сказал Челленджер, собирая их, — я уже начинаю думать, что сэкономил бы деньги своих корреспондентов, если бы имел индивидуальный телеграфный адрес. Возможно, «Ной[144], Ротерфилд» был бы наиболее подходящим.

Как и всегда, отпуская сомнительную шутку, он оперся о стол и разразился приступом хохота, а его руки тряслись так, что он едва мог открыть конверт.

— Ной! Подумать только — Ной! — задыхаясь и краснея, повторял профессор, тогда как мы с лордом Джоном сочувственно улыбались, а Саммерли, словно унылый козлик, качал головой в скептическом несогласии. Наконец Челленджер, продолжая громко смеяться, стал открывать телеграммы, а мы втроем стояли в эркере[145], восхищаясь изумительным видом из окна.

На это и вправду стоило посмотреть. Плавно изогнутая дорога действительно привела нас достаточно высоко — на высоту семисот футов, как мы узнали позднее. Дом Челленджера стоял на самой вершине холма, и с южной стороны, куда выходило окно кабинета, можно было увидеть широкую долину, протянувшуюся до мягких изгибов возвышенности Саут-Даунс на волнистом горизонте. Между холмами находился город Льюис, отмеченный пеленой стоявшего над ним смога. Прямо у наших ног расстилалась заросшая вереском равнина, с длинными, ярко-зелеными полосами площадок для игры в гольф в Кроубороу и темными точками игроков. Немного южнее, среди лесов, была видна часть железнодорожного пути из Лондона в Брайтон[146]. А прямо перед нами, буквально под нашими ногами, находился маленький огороженный дворик, где стояла машина, доставившая нас с вокзала.

Восклицание Челленджера заставило нас обернуться. Он прочел свои телеграммы и методично сложил их в стопку на столе. Его большое морщинистое лицо, по крайней мере, та его часть, которую было видно из-за спутанной бороды, сильно раскраснелось, и он, казалось, был очень взволнован.

— Что ж, джентльмены, — сказал профессор таким голосом, будто выступал перед большой аудиторией, — наше воссоединение действительно интересно, и происходит оно при невероятных — я бы даже сказал беспрецедентных обстоятельствах. Разрешите поинтересоваться, заметили ли вы что-нибудь интересное или необычное во время своей поездки?

— Единственное, что заметил я, — сказал Саммерли с кислой улыбкой, — так это то, что манеры нашего юного друга за прошедшие годы ничуть не улучшились. С сожалением должен отметить, что у меня есть серьезные жалобы на его поведение в поезде, и вы могли бы обвинить меня в неискренности, если бы я не сказал, что это произвело на меня весьма неприятное впечатление.

— Ну-ну, все мы иногда бываем немного скучными, — произнес лорд Джон. — Наш молодой друг не имел в виду ничего плохого. Кроме того, он ведь участвует в международных соревнованиях, так что если он полчаса рассказывает, что такое футбол, то у него на это есть больше прав, чем у простых людей.

— Полчаса рассказывал про футбол?! — возмущенно воскликнул я. — Да это вы полчаса рассказывали свою тягучую историю о каком-то буйволе. Профессор Саммерли подтвердит это.

— Сложно сказать, кто из вас был скучнее, — ответил Саммерли. — Но смею уверить вас, Челленджер, что никогда в жизни я больше не желаю слышать ни о футболе, ни о буйволах.

— Я не произнес сегодня ни слова о футболе! — протестовал я.

Лорд Джон пронзительно присвистнул, а Саммерли уныло покачал головой.

— И ваше поведение рано утром… — сказал он. — Все это действительно печально. Пока я сидел там, в тишине, грустный и задумчивый…

— В тишине! — возмущенно воскликнул лорд Джон. — А кто устроил нам в пути этот концерт из череды имитаций, что больше походило на звуки, издаваемые сломанным граммофоном, нежели человеком?

Саммерли возмущенно выпрямил спину.

— А вы, оказывается, любитель пошутить, лорд Джон, — сказал он, скорчив кислую мину.

— Послушайте, черт возьми! Да это какое-то сумасшествие чистой воды! — воскликнул лорд Джон. — Каждый из нас точно знает, что совершил другой, только вот не помнит, что делал он сам. Давайте восстановим картину с самого начала. Мы сели в вагон первого класса для курящих — это выяснили, верно? Потом мы стали спорить о письме в «Таймс» старины Челленджера.

— Что, правда спорили? — довольно пророкотал хозяин дома, прикрывая глаза.

— Саммерли, вы еще сказали, что в этом споре истина найдена быть не может.

— Боже мой! — воскликнул Челленджер, выпятив грудь и приглаживая бороду. — Не может быть найдена истина! Кажется, я уже где-то это слышал. Могу ли я поинтересоваться, какие аргументы приводил великий и знаменитый профессор Саммерли, чтобы опровергнуть версию какого-то скромного человека, рискнувшего выразить свое мнение по возникшему вопросу? Возможно, до того как разгромить эту невероятную чушь, он соизволит привести некоторые доводы в поддержку своего альтернативного мнения.

Произнеся все это с присущим ему напыщенным и неуклюжим сарказмом, Челленджер пожал плечами и шутовски поклонился, широко разведя руки в стороны.

— Мой довод очень прост, — упрямо заявил Саммерли. — Я говорил о том, что если окружающий Землю эфир был столь токсичен в одной ее части, чтобы привести к появлению опасных признаков, то очень маловероятно, что на нас троих, едущих в вагоне, происходящее не произвело совсем никакого эффекта.

Это объяснение вызвало у Челленджера настоящий взрыв неуемного веселья. Он смеялся так, что, казалось, дрожала вся комната.

— Наш почтенный Саммерли плохо сопоставляет факты, и это, впрочем, уже не в первый раз, — наконец сказал он, потирая лоб. — Что ж, джентльмены, нет лучшего способа доказать вам мою мысль, чем проделать то, что я лично сделал сегодня утром. Вам будет намного легче простить себе свои заблуждения, когда вы поймете, что даже у меня были моменты почти полной потери самоконтроля. В течение нескольких лет в нашем доме работала горничной некая Сара — ее фамилией я никогда не забивал себе голову. Это была женщина суровой и отталкивающей внешности, чопорного и сдержанного поведения, невозмутимая по своей природе, и мы никогда не видели с ее стороны проявления каких-либо эмоций. Я сидел за завтраком один — миссис Челленджер привыкла проводить утро в своей комнате, — как вдруг мне в голову пришла мысль о том, что было бы забавно и познавательно проверить, существуют ли какие-то границы невозмутимости нашей горничной. Я придумал простой, но эффективный эксперимент. Опрокинув маленькую вазу с цветами, стоявшую на скатерти, я позвонил в колокольчик, а сам спрятался под стол. Сара вошла и, увидев, что комната пуста, решила, что я ушел в свой кабинет. Как я и предполагал, она подошла и наклонилась над столом, чтобы поднять вазу. Я увидел ее хлопковый чулок и мягкую тапочку. Высунув голову, я вцепился зубами в ее ногу. Эксперимент имел невероятный успех. Несколько секунд Сара, оторопев, стояла неподвижно, глядя вниз на мою голову. Затем завизжала, вырвалась и выбежала из комнаты. Я последовал за ней, придумывая на ходу какие-то объяснения, но она неслась со всех ног вниз по дороге, и через несколько минут я высмотрел в полевой бинокль, как она удалялась в юго-западном направлении. Я рассказываю вам этот анекдотичный случай как есть — за что купил, за то и продаю. Я просто хочу заронить зерно этой информации в ваш мозг и подождать, пока оно прорастет. Правда, поучительно? Эта история не навела вас на какие-нибудь мысли? Вот что вы, лорд Джон, думаете об этом?

Лорд Джон рассудительно покачал головой.

— Совсем скоро у вас могут быть большие неприятности, если вы не притормозите, — сказал он.

— Наверное, и у вас, Саммерли, имеются какие-то соображения?

— Вы должны немедленно оставить работу, Челленджер, и поехать на три месяца в Германию, на воды, — сказал он.

— Глубокая мысль, это действительно впечатляет! — воскликнул Челленджер. — А теперь вы, мой юный друг, и, возможно, от вас я наконец услышу мудрую мысль там, где ваши старшие товарищи пока что так безнадежно провалились.

И я его не разочаровал. Возможно, это и нескромно с моей стороны, но это действительно было так. Конечно, все кажется достаточно очевидным, когда вы уже знаете о том, что произошло, но тогда это было совсем не так. Однако ответ внезапно сам снизошел на меня вместе с ощущением абсолютной его правильности.

— Яд! — вырвалось у меня.

И лишь только тогда, когда я произнес это слово, в моем сознании выстроились все события этого утра: от лорда Джона с его буйволом, моего истерического плача и возмутительного поведения профессора Саммерли до странных происшествий в Лондоне, толпы в парке, отчаянной езды водителя и ссоры возле компании по продаже кислорода.

— Ну конечно! — воскликнул я. — Это все яд. Мы отравлены.

— Верно, — сказал Челленджер, потирая руки, — мы отравлены. Наша планета попала в отравленный пояс эфира и сейчас погружается в него еще глубже, со скоростью нескольких миллионов миль в минуту. Наш юный друг выразил причину возникшего замешательства и проблем одним словом — «яд».

В полной тишине мы изумленно смотрели друг на друга. Похоже, у нас просто не хватало слов, чтобы прокомментировать эту ситуацию.

— Такие симптомы могут быть порождены и объяснены умственной заторможенностью, — сказал Челленджер. — Я не уверен, что у всех вас она выражается в той же мере, что и у меня, поскольку полагаю, что скорости протекания различных мыслительных процессов соотносятся между собой пропорционально. Но это, несомненно, заметно даже по нашему юному другу. После всплеска игривого веселья, испугавшего мою горничную, я присел, чтобы все проанализировать. Я признался себе, что никогда ранее мне в голову не приходила мысль о том, чтобы укусить кого-то из прислуги. Порыв, который я тогда почувствовал, был явно ненормальным. И через мгновение я все понял. Я измерил свой пульс — его скорость была на десять ударов больше обычного, обострились также все рефлексы. Я обратился к своему высшему, здравому «я», истинному Дж. Э. Ч. — Джорджу Эдварду Челленджеру, который остается спокойным и невозмутимым, несмотря на любые молекулярные изменения. Я вызвал его для того, чтобы, так сказать, оценить те дурацкие фокусы, которые способен проделать этот яд с моим мозгом. Я понял, что я действительно сам себе хозяин. Мне удалось осознать и взять под контроль свой беспорядочный ум. Это была замечательная демонстрация победы мысли над материей, поскольку это была победа над тем особым типом материи, который самым тесным образом связан с мыслью и умом. Можно даже сказать, что ум не работал должным образом, и его контролировала личность. Таким образом, когда моя супруга спустилась вниз и у меня возникло желание притаиться за дверью и испугать ее каким-то диким криком, я смог подавить в себе этот порыв и поприветствовал ее сдержанно и с достоинством. Точно так же я уловил и сумел проконтролировать внезапно возникшее желание закрякать, как утка.

Позже, когда я спустился, чтобы договориться о машине, и увидел Остина, наклонившегося над открытым капотом и занятого ремонтом, я снова смог взять себя в руки. И хотя я уже занес раскрытую ладонь, но все-таки смог сдержаться. В противном случае мы бы, возможно, потеряли Остина так же, как потеряли служанку. Вместо этого я тронул его за плечо и попросил вовремя подать машину к дому, чтобы успеть встретить ваш поезд. В настоящий момент моим самым большим искушением было бы схватить профессора Саммерли за его глупую старую бородку и как следует встряхнуть его. Но пока что, как вы сами можете убедиться, я образец сдержанности. И рекомендую вам брать с меня пример.

— Я вот думаю о своем буйволе… — сказал лорд Джон.

— А я о футбольном матче.

— Возможно, вы и правы, Челленджер, — сказал Саммерли уже более мягким голосом. — Я готов согласиться с тем, что мой подход скорее критический, нежели конструктивный, и что я не могу с готовностью перейти к какой-то новой теории, тем более столь необычной и фантастической, как эта. Так или иначе, когда я восстанавливаю в памяти события этого утра, когда думаю о дурацком поведении моих товарищей, мне довольно-таки легко поверить, что причиной таких симптомов может быть какой-то яд возбуждающего действия.

Челленджер добродушно похлопал своего товарища по плечу.

— Прогресс есть, — произнес он. — Определенно есть.

— Сэр, скажите, пожалуйста, — робко спросил Саммерли, — какие прогнозы, по вашему мнению, можно сделать на сегодняшний день?

— С вашего позволения, я действительно скажу несколько слов по этому поводу. — Челленджер присел на стол, и его короткие толстые ноги повисли в воздухе. — Мы становимся свидетелями колоссального и ужасного события. По моему мнению, наступает конец света.

Конец света! Мы повернулись к окну и увидели удивительный летний деревенский пейзаж, далеко простирающиеся поросшие вереском склоны, прекрасные загородные дома, симпатичные фермы, людей на поле для гольфа, получающих удовольствие от игры.

Конец света! Любой из нас когда-то слышал эти слова, но мысль о том, что они могут незамедлительно приобрести буквальное значение, что речь идет уже не о какой-то абстрактной дате, а о «сейчас», о сегодня, была жуткой и ошеломляющей. Мы были потрясены и в тишине ожидали, когда Челленджер продолжит. Его осанка и уверенный вид придавали его словам такую силу и серьезность, что мгновенно забывалась грубость и взбалмошность этого человека, и в наших глазах он сейчас выглядел как некто величественный и возвышающийся над простыми людьми. Затем — по крайней мере, для меня — всплыли ободряющие воспоминания о том, что уже дважды с того момента, как мы вошли в эту комнату, он разразился приступом неудержимого смеха. Безусловно, подумал я, для мысленного отчуждения существует какой-то предел. В конце концов, этот кризис не может быть столь глубоким и столь тяжелым.

— Представьте себе, — сказал Челленджер, — гроздь винограда, покрытую микроскопическими вредными бациллами. Садовник обрабатывает ее каким-то дезинфицирующим средством. Возможно, он делает это для того, чтобы виноград был чище. Возможно, он хочет освободить место для других бацилл, менее вредных. Он окунает гроздь в яд, и бациллы исчезают. Наш Садовник, как мне кажется, собирается таким же образом окунуть в яд Солнечную систему. Тогда человеческие бациллы, маленькие смертные вибрионы, которые крутились и извивались на внешней оболочке Земли, в один миг прекратят свое существование.

И снова в воздухе повисла тишина. Ее нарушил пронзительный звонок телефона.

— Вот еще одна из таких бацилл ищет помощи, — сказал Челленджер с мрачной улыбкой. — Они начинают сознавать, что вселенная не так уж и нуждается в их длительном существовании.

Затем он на несколько минут вышел из комнаты. Я помню, что, пока его не было, никто из нас не проронил ни звука. У нас не было ни подходящих слов, ни комментариев.

— Это работник медицинской службы из Брайтона, — сказал Челленджер, вернувшись в комнату. — По каким-то причинам на уровне моря симптомы развиваются быстрее. Мы находимся на высоте семисот футов, и это дает нам определенное преимущество. Люди, похоже, решили, что я самый большой специалист по данному вопросу. Причиной этого, несомненно, послужило мое письмо в «Таймс». Когда мы вернулись с вокзала, я разговаривал по телефону с мэром одного провинциального городка. Возможно, вы слышали наш разговор. Этот человек, похоже, придает слишком большое значение собственной персоне. Я помог ему несколько изменить свой взгляд на вещи.

Саммерли встал и подошел к окну. Его тонкие костлявые руки дрожали от волнения.

— Челленджер, — с чувством начал он, — это дело слишком серьезное, чтобы вести пустые споры. Не думайте, что я задаю вопросы, просто чтобы вас позлить. Я хочу убедиться, что в ваших доводах нет никакой ошибки. Сегодня солнце в голубом небе светит как никогда ярко. Посмотрите на этот вереск, цветы, на этих птиц. Кто-то наслаждается игрой в гольф, а вон там люди собирают зерно. Вы говорите нам, что и они, и мы находимся на грани уничтожения — что этот солнечный день может стать тем самым роковым днем, которого давно уже ожидала человеческая раса. И на чем же, судя из того, что мы знаем, основываются ваши жуткие прогнозы? На каких-то ненормальных линиях в спектре, на слухах с Суматры, на необычном поведении, которое мы заметили друг за другом. Последний признак не так явно выражен, ведь и вы, и мы, приложив усилия, смогли контролировать это состояние. С нами вам не нужно церемониться, Челленджер. Мы вместе уже не раз смотрели в лицо смерти. Говорите прямо, мы хотим знать точно, что происходит и каковы, по вашему мнению, перспективы на будущее.

Это была смелая и хорошая речь. В словах Саммерли чувствовались стойкость и сила духа, отодвинувшие на второй план едкость и чопорность старого зоолога. Лорд Джон встал, чтобы пожать ему руку.

— Я тоже так считаю, — сказал Джон Рокстон. — Что ж, Челленджер, только вы можете сказать нам, что происходит. Мы — люди не нервные, вы это и сами хорошо знаете, но когда мы приезжаем навестить вас и видим, что вы с головой окунулись в размышления о Судном дне, нам требуются определенные разъяснения. В чем заключается опасность, насколько она серьезна, и что мы должны сделать, чтобы правильно встретить ее?

Он стоял перед нами, высокий и сильный, положив загорелую руку на плечо Саммерли, весь залитый лучами солнца, заглядывающего в окно. Я сидел, откинувшись на спинку кресла, сжимая в зубах потухшую сигарету, в таком полуоцепенелом состоянии, когда все ощущения становятся даже слишком отчетливыми. Это могла быть новая стадия отравления, но все безумные побуждения исчезли, и на смену им пришло очень вялое и в то же время восприимчивое состояние ума. Я был наблюдателем. Казалось, меня лично это совсем не касалось. Но я видел перед собой трех сильных мужчин, которые совершенно запутались, и наблюдать за ними было удивительно любопытно. Перед тем как ответить, Челленджер сдвинул густые брови и долго теребил бороду. Было заметно, что он очень тщательно взвешивает каждое слово.

— Какие последние новости вы слышали, когда уезжали из Лондона? — спросил он.

— Около десяти я был в офисе «Газетт», — сказал я. — Как раз тогда из Сингапура пришла телеграмма о том, что эпидемия на Суматре, судя по всему, приобретает массовый характер, и что вследствие этого не зажглись маяки.

— С того момента события стали развиваться немного быстрее, — сказал Челленджер, взяв в руки пачку телеграмм. — Я тесно общаюсь с властями и прессой, так что получаю новости из всех источников. Кстати, ко мне поступили многочисленные и очень настойчивые просьбы о том, чтобы приехать в Лондон, но я не вижу в этом никакого смысла. Судя по всему, отравление начинается с психического расстройства. Говорят, этим утром массовые беспорядки в Париже были очень серьезными и среди шахтеров Уэльса начинаются волнения. Если верить имеющимся данным, за этой стадией возбуждения, различной как для разных рас, так и для отдельных людей, следует некоторая экзальтация[147] и ясность ума, — мне кажется, я вижу подобные признаки в поведении нашего юного друга. Спустя существенный период времени это состояние сменяется комой, которая быстро приводит к смерти. Я полагаю, — насколько мне позволяют мои познания в токсикологии, — что существуют газы растительного происхождения, воздействующие на нервную систему…

— Дурман[148], — предположил Саммерли.

— Великолепно! — воскликнул Челленджер. — Если мы дадим название нашему токсическому веществу, это придаст делу научную точность. Дурман по латыни datura, так что назовем этот яд датуроном. Мой дорогой Саммерли, вы можете гордиться тем, что дали имя вселенскому уничтожителю, дезинфицирующему средству Великого Садовника — эта слава будет посмертной, но оттого не менее значительной. В этом случае признаки воздействия датурона могут быть такими, как я и сказал. То, что под воздействие яда попадет весь мир и ни одному живому существу не удастся спастись, кажется мне вполне очевидным, поскольку эфир является средой нашей вселенной и поэтому вездесущ. На нынешний момент он отличался в разных местах своего воздействия, но эта разница — вопрос всего нескольких часов. Это словно прилив, покрывающий сначала одну полоску песка, затем другую, то накатывающий, то отступающий неровной линией, пока наконец вода не зальет всё. Что касается действия и распространения датурона, это происходит по определенным законам, изучить которые было бы очень интересно, если бы только отведенное нам время позволяло это сделать. Насколько я могу судить, — он бросил взгляд на телеграммы, — первыми жертвами яда стали наименее развитые расы. Очень печальные сообщения приходят из Африки, а аборигены Австралии, как сообщается, уже полностью уничтожены. На сегодняшний день северные народы показали бóльшую сопротивляемость, чем южные. На этой телеграмме, доставленной сегодня утром из Марселя, как вы можете видеть, стоит время — 9.45. Я зачитаю вам ее:

«Всю ночь Прованс был охвачен исступленными волнениями. Мятежи среди виноградарей в городе Ним. Попытка совершения переворота социалистами в Тулоне. Внезапная вспышка заболевания, сопровождаемого комой, поразила население этим утром. Peste foudroyante[149]. Огромное количество умерших на улицах. Коммерческая деятельность парализована, наступил всеобщий хаос».

— Час спустя из того же источника пришло следующее:

«Нам грозит полное уничтожение. Соборы и церкви переполнены. Число умерших превосходит число живых. Это ужасно и непостижимо. Смерть, кажется, приходит безболезненно, но быстро и неизбежно».

— Подобная телеграмма пришла и из Парижа, где события пока что развиваются не так стремительно. Кажется, народы Индии и Персии уже окончательно вымерли. Славянское население Австрии также уничтожено, тогда как потомки германских племен практически не почувствовали никакого влияния яда. В общем, насколько я могу судить по имеющейся у меня информации, люди, населяющие равнины и прибрежную зону, почувствовали изменения быстрее, нежели те, кто живет во внутренней части страны или на возвышенной местности. Даже небольшой подъем над уровнем моря играет важную роль, и, должно быть, если кто-то из человеческой расы и выживет, его опять-таки можно будет отыскать на вершине какого-нибудь Арарата. Даже наш небольшой холм на сегодняшний день может временно оказаться безопасным островком в море бедствий. Но, судя по скорости развития событий, всего через несколько часов мы все будем в равных условиях.

Лорд Джон Рокстон задумчиво потер лоб.

— Меня поражает, — сказал он, — что вы можете сидеть здесь с такой пачкой телеграмм под рукой и смеяться. Я видел смерть не реже, чем большинство других людей, но всеобщая смерть — это ведь ужасно!

— Что касается смеха, — сказал Челленджер, — прошу вас принять во внимание, что я, как и вы, был подвержен стимулирующему воздействию эфирного яда. Что же до ужаса, который вселяет массовая смерть людей, я бы хотел уверить вас, что все это несколько преувеличено. Если бы вас отправили в море одного, в неизвестном направлении, на открытой лодке, у вас замирало бы сердце. Изоляция и неопределенность угнетали бы вас. Но если бы вы путешествовали на крепком корабле, где с вами были бы все ваши друзья и близкие, вы почувствовали бы, что какой бы неопределенной ни была цель вашего путешествия, у вас, по крайней мере, есть с окружающими нечто общее, что будет объединять вас до самого конца. На мой взгляд, смерть в одиночестве ужасна, но всеобщая смерть, особенно если она безболезненна, не так уж и страшна. Я скорее могу согласиться с человеком, который считает, что самое ужасное — это пережить все великое, ценное и значительное.

— Что же вы предлагаете? — спросил Саммерли, на этот раз кивая в знак согласия со своим ученым коллегой.

— Я предлагаю пообедать, — сказал Челленджер, поскольку в этот момент как раз раздался гонг, приглашающий к столу. — Наша кухарка делает потрясающий омлет, с которым могут сравниться только котлеты ее же приготовления. Будем надеяться, что никакие космические изменения не повлияли на ее великолепные кулинарные способности. К тому же нам необходимо совместными усилиями уничтожить мой мозель-шварцбергер девяносто шестого года, в противном случае это чудесное вино великолепного урожая будет утрачено понапрасну. — Он тяжело поднялся со стола, на котором сидел все это время, оглашая участь планеты. — Пойдемте, — сказал Челленджер. — Если времени осталось мало, то тем более мы должны потратить его, предаваясь благоразумным удовольствиям.

И это действительно был очень веселый обед. Правда и то, что мы не могли забыть об ужасе сложившейся ситуации. Ощущение значимости происходящего не покидало нас и сдерживало наши мысли. Конечно, тот, кто никогда не смотрел смерти в глаза, может сильно бояться ее. Однако все мы во время нашего знаменательного путешествия уже привыкли к ее постоянному присутствию. Что же касается миссис Челленджер, то она полностью полагалась на своего сильного мужа и была согласна идти за ним, куда бы он ее ни повел. Наше будущее определяла судьба, настоящее же принадлежало только нам. Мы проводили его в приятной компании и в прекрасном настроении. Наши мысли, как я уже говорил, были удивительно ясными. Во время беседы даже мне иногда удавалось блеснуть. Что до Челленджера, то он был просто великолепен! Никогда еще я не осознавал так ясно истинное величие этого человека, размах и силу его мысли. Саммерли раззадоривал его хором критических высказываний, тогда как мы с лордом Джоном от души смеялись над этой полемикой, а миссис Челленджер, положив руку супругу на плечо, контролировала гнев философа. Жизнь, смерть, рок и человеческая судьба — таковы были главные темы того незабываемого часа, усугублявшегося тем, что во время еды странные и неожиданные вспышки возбуждения моего ума и дрожь в руках и ногах свидетельствовали о том, что невидимая волна смерти медленно и мягко захлестывает нас. Вдруг я заметил, как лорд Джон закрыл глаза руками, а Саммерли на мгновение откинулся на спинку стула. Каждое наше дыхание было под властью неведомой силы. И все же мысли наши были полны радости и спокойствия. Вошел Остин, положил на стол сигареты и уже собирался уходить.

— Остин! — позвал его хозяин.

— Да, сэр.

— Благодарю вас за верную службу. — На грубом лице слуги появилась робкая улыбка.

— Я выполнял свой долг, сэр.

— Остин, я думаю, сегодня настанет конец света.

— Да, сэр. А в котором часу?

— Точно сказать не могу, Остин. Но еще до наступления вечера.

— Очень хорошо, сэр.

Молчаливый Остин откланялся и вышел. Челленджер закурил сигарету и, пододвигая свой стул ближе к стулу супруги, взял ее за руку.

— Дорогая, ты знаешь, как обстоят дела, — сказал он. — Я рассказал об этом и нашим друзьям. Ты же не боишься, правда?

— Больно не будет, Джордж?

— Не больнее действия веселящего газа у стоматолога. Каждый раз, когда тебе делали это, ты практически умирала.

— Но ощущения были приятными.

— Может быть, так будет и со смертью. Изнуренный телесный механизм не может запомнить это ощущение, но мы знаем, какое наслаждение для ума приносит транс или сон. Природа могла создать красивую дверь и прикрыть ее тонкой развевающейся занавеской, чтобы сделать выход в новую жизнь для наших пытливых душ. Каждый раз, размышляя о жизни, я приходил к выводу, что в основе всего лежит мудрость и доброта, и если когда-нибудь человек и нуждается в ласке, так именно в момент этого опасного перехода из одной жизни в другую. Нет, Саммерли, я не приемлю вашего материализма, поскольку я, по крайней мере, намного больше, чем просто предмет физического мира — пакет соли и три ведра воды. Здесь, вот здесь, — он постучал огромным волосатым кулаком по своей голове, — здесь есть нечто, что использует материю, но не состоит из нее — нечто, что способно уничтожить смерть, но никогда не будет уничтожено ею.

— Раз уж вы заговорили о смерти, то я вот что хотел бы добавить, — вставил лорд Джон. — Я, можно сказать, христианин, но мне кажется, что в обычае наших предков хоронить своих соплеменников с их топорами, луком, стрелами и прочими предметами, с которыми они не расставались при жизни, есть что-то очень мудрое и естественное. Я думаю, — добавил он, застенчиво пробежав взглядом по лицам сидевших за столом, — что чувствовал бы себя более уютно, если бы меня похоронили вместе с моим любимым штуцером-экспресс калибра 450 и охотничьим ружьем, тем, что покороче, с прорезиненным ложем, и одной или двумя обоймами патронов. Конечно, это просто глупая прихоть, но она такова. Как вам это, герр профессор?

— Ну что ж, — сказал Саммерли, — коль уж вы спрашиваете мое мнение, то для меня это выглядит так, будто нас отбросили в каменный век или в еще более ранние времена. Я сам из двадцатого столетия и хотел бы умереть, как разумный и цивилизованный человек. Не уверен, что боюсь смерти больше, чем все вы, поскольку я уже человек в возрасте и в любом случае не прожил бы намного дольше. Но не в моем характере просто сидеть и ждать, ничего не делая, как овечка, дожидающаяся прихода мясника. Вы уверены, Челленджер, что здесь уже ничего не поделаешь?

— Для того чтобы спастись, — ничего, — сказал Челленджер. — Но, возможно, в моих силах продлить нашу жизнь на несколько часов, чтобы мы могли увидеть, как будет разворачиваться эта вселенская трагедия до того, как мы сами станем ее жертвами. Я предпринял определенные шаги…

— Кислород?

— Именно. Кислород.

— Но чем может помочь кислород, когда речь идет об отравлении эфиром? Между кислородом и эфиром такая же разница, как, например, между куском кирпича и газом. Это разные виды материи. Они не могут столкнуться друг с другом. Ну же, Челленджер, согласитесь, что это предложение не состоятельно.

— Мой дорогой Саммерли, почти наверняка на этот эфирный яд оказывают воздействие факторы материального мира. Мы видим это по характеру и скорости развития событий. Мы не могли предположить этого априори[150], но это, несомненно, факт. Поэтому я убежден, что такой газ как кислород, повышающий способность организма к жизни и сопротивлению, очень вероятно, сможет отсрочить воздействие того, что вы так остроумно назвали датуроном. Я могу ошибаться, но я абсолютно уверен в правильности моих доводов.

— Что ж, — сказал лорд Джон, — если мы будем сидеть, присосавшись к этим баллонам, как маленькие детки к бутылочкам, то увольте — я в этом не участвую.

— В этом не будет необходимости, — ответил Челленджер. — В основном благодаря стараниям моей супруги мы подготовились, переоборудовав ее будуар, чтобы сделать его настолько воздухонепроницаемым, насколько это возможно. С помощью половиков и лакированной бумаги.

— Господи, Челленджер, не думаете ли вы, что лакированная бумага помешает эфиру проникнуть в комнату?

— Что поделать, мой уважаемый друг, вы упорно не хотите понять суть. Это делается не для того, чтобы не дать эфиру, в котором произошли такие изменения, проникнуть внутрь, а для того, чтобы удержать внутри кислород. Я думаю, что если мы сможем обеспечить в этой комнате некоторое перенасыщение воздуха кислородом, то нам удастся поддерживать работу нашего мозга. У нас было два баллона с кислородом, и вы привезли еще три. Это не много, но хоть что-то.

— На какое время их хватит?

— Понятия не имею. Мы не начнем использовать их до тех пор, пока наши симптомы не станут невыносимыми. Тогда мы откроем кислород, поскольку он будет нужен нам очень быстро. Это даст нам несколько часов, возможно, даже несколько дней, в течение которых мы сможем смотреть на разрушенный мир. Мы отсрочим нашу смерть и получим уникальный опыт. Мы, пятеро человек, которые, по всей видимости, окажутся в арьергарде человеческой расы, двигающейся в неизведанное. Надеюсь, вы будете столь любезны и поможете мне с баллонами. Кажется, атмосфера становится все более гнетущей.