Именно сейчас, когда все эти невероятные события очень четко предстают в моем сознании, я просто обязан зафиксировать их, чтобы детали не поблекли со временем. Но даже теперь, когда я делаю это, меня переполняет изумление от того, что с нашей маленькой группой из Затерянного мира — профессором Челленджером, профессором Саммерли, лордом Джоном Рокстоном и мной — снова могли произойти столь невероятные события.

Когда несколько лет назад в «Дейли газетт» я описывал наше путешествие в Южную Африку, имевшее мировое значение, я даже не думал, что на мою долю выпадет рассказать еще более невероятную историю о происшедшем со мной, историю настолько уникальную, что среди других событий в истории человечества она выделяется как заснеженная вершина на фоне скромных холмов у ее подножия. Этот случай поразителен уже сам по себе, но то, что необычайный эпизод свел вместе нас четверых, сложилось будто бы само собой и, казалось, было просто неминуемо. Я расскажу вам об этом как можно более коротко и понятно, хотя, конечно, и понимаю, что для читателя основной интерес представляют как раз всевозможные подробности, поскольку человеческое любопытство всегда было и остается неиссякаемым.

В пятницу, двадцать седьмого августа, — этот день навсегда останется знаменательной датой для мировой истории — я зашел в реакцию газеты, где работал, чтобы попросить господина Мак-Ардла, который по-прежнему был редактором нашего отдела новостей, дать мне три выходных. Выслушав меня, старый добрый шотландец покачал головой, почесал едва прикрытую рыжеватым пушком лысину и в конце концов воплотил свое нежелание пойти мне навстречу в слова.

— Я тут подумал, мистер Мэлоун, что в ближайшие дни вы нам понадобитесь. Похоже, есть одно дело, с которым сможете справиться должным образом только вы.

— Что ж, мне очень жаль, — сказал я, стараясь скрыть свое разочарование. — Конечно же, если я нужен, то больше говорить тут не о чем. Но у меня были важные личные дела, и если бы я мог освободиться…

— Нет, не думаю, что это возможно.

Это была очень неприятная для меня новость, но я все же очень старался сохранить хорошую мину при плохой игре. В конце концов, я сам был в этом виноват, поскольку следовало бы уже понять, что журналист не имеет никакого права на личные планы.

— Будем считать, что я забыл об этом, — сказал я, пытаясь вложить в эту короткую фразу как можно больше беззаботности. — Так о каком деле идет речь?

— В общем, нужно поехать в Ротерфилд и взять интервью у этого старого дьявола.

— Уж не профессора ли Челленджера вы имеете в виду?! — воскликнул я.

— Ну да, именно его. На прошлой неделе он протащил одного молодого человека, Алека Симпсона из «Курьера», целую милю по дороге, схватив за воротник пальто и подтяжки. Вы, наверное, читали об этом в полицейской хронике. Наши ребята скорее согласились бы взять интервью у крокодила, выпущенного из клетки в зоопарке. Но мне думается, что вы, тем не менее, смогли бы сделать это: все-таки Челленджер ваш старинный друг.

— Так это же все упрощает! — сказал я с большим облегчением. — Ведь я для того и просил дать мне три выходных, чтобы съездить к профессору Челленджеру в Ротерфилд. Все дело в том, что как раз наступает третья годовщина нашего главного приключения на плато, и он пригласил всю нашу компанию к себе домой, чтобы это отметить.

— Замечательно! — воскликнул господин Мак-Ардл, потирая руки и радостно поблескивая глазами сквозь стекла очков. — Тогда вы точно сможете что-то из него вытянуть. Был бы это кто-то другой, я бы сказал, что все это полная ерунда, но профессор уже один раз доказал, на что он способен, и, кто знает, возможно, он сделает это еще раз.

— Что-то из него вытянуть? — переспросил я. — О чем, собственно говоря, речь?

— Так вы не читали его письмо «Возможности с точки зрения науки» в сегодняшней «Таймс»?

— Нет, не читал.

Мак-Ардл быстро наклонился и поднял с пола газету.

— Читайте вслух, — сказал он, тыча пальцем в нужную колонку. — С удовольствием послушаю это снова, потому что я уже и сам не уверен, что правильно понял то, что он хотел сказать.

Вот то письмо, которое я зачитал редактору отдела новостей «Дейли газетт»:

«Возможности с точки зрения науки»

«Сэр!

Меня весьма позабавило, — вызвав, впрочем, и целый ряд других, менее приятных чувств, — самодовольное и совершенно дурацкое письмо Джеймса Уилсона Мак-Фейла, недавно опубликованное в вашей колонке и посвященное размытию границ фраунгоферовых линий в оптических спектрах[134] как планет, так и неподвижных звезд. Он отзывается об этом явлении, как о чем-то малозначительном. Но для более глубокого ума становится вполне понятно, что этот факт, с большой долей вероятности, может иметь огромное значение — настолько важное, чтобы затронуть благополучие каждого мужчины, каждой женщины и каждого ребенка на этой планете. Я, конечно, не надеюсь донести научным языком хоть какую-то часть того, что я при этом имею в виду, тем неудачникам, которые черпают мысли из колонок ежедневных газет. Поэтому я попытаюсь опуститься до их ограниченности и описать ситуацию с помощью простых житейских аналогий, рассчитанных на умственные рамки ваших читателей».

— Господи, да он просто уникальный тип, настоящее чудо! — сказал Мак-Ардл, задумчиво покачивая головой. — От его выходок даже у едва вылупившихся птенцов перья встанут дыбом, а собрание мирных квакеров[135] передерется. Поэтому-то и не удивительно, что в Лондоне Челленджеру так тяжело. И это очень прискорбно, мистер Мэлоун, потому что он действительно голова! Ну ладно, давайте послушаем про аналогии.

«Допустим, — читал я, — что несколько связанных пробок поместили в умеренное течение и отправили в путешествие через Атлантику. Эта связка медленно плывет, находясь изо дня в день в одних и тех же условиях. Если бы пробки были разумными созданиями, мы могли бы предположить, что они сочли эти условия стабильными и надежными. Но мы, обладая знанием высшего порядка, понимаем, что, к удивлению этих пробок, с ними может произойти очень многое. Они могут наткнуться на корабль или на спящего кита, или же запутаться в водорослях. В любом случае, их путешествие, вероятно, закончится тем, что их выбросит на скалистый берег полуострова Лабрадор[136]. Но что могут знать обо всем этом пробки, спокойно, день за днем, плывущие в том, что они считают бескрайним и однообразным океаном?

Ваш читатель, наверное, догадается, что под Атлантикой в этой притче понимается могущественный океан эфира[137], сквозь который мы проплываем, а под связкой из пробок подразумевается маленькая и неприметная Солнечная система, к которой мы принадлежим. Вместе с нашим никудышным Солнцем и сборищем его мелких спутников мы плывем изо дня в день в одних и тех же условиях к неведомому концу, к какой-то ужасной катастрофе, которая настигнет нас на самой границе космоса, где нас вынесет к какому-нибудь эфирному водопаду Ниагара или выбросит на какой-то немыслимый Лабрадор. Я не вижу здесь оснований для пустого и беспричинного оптимизма вашего корреспондента, мистера Джеймса Уилсона Мак-Фейла, зато вижу множество причин для того, чтобы с большим вниманием следить за всеми изменениями в космическом пространстве вокруг нас, которые способны повлиять на наше будущее».

— Да, он, наверное, был бы хорошим проповедником, — заметил Мак-Ардл. — Его слова гремят, словно звуки органа. Давайте читать дальше, о том, что именно его так беспокоит.

«Общее размытие и сдвиг фраунгоферовых линий в спектре, на мой взгляд, указывает на масштабные космические изменения весьма тонкого и необычного характера. Свет планеты представляет собой отраженный свет Солнца. Свет же звезды исходит непосредственно от нее самой. Но со спектрами как планет, так и звезд в данном случае, произошли одинаковые изменения. Тогда неужели дело в самих планетах и звездах? Мне эта мысль представляется абсурдной. Какое общее изменение могло произойти с ними со всеми, да к тому же и одновременно? Или это изменения в нашей земной атмосфере? Возможно, но в высшей степени маловероятно, поскольку мы не видим никаких признаков вокруг нас, и химический анализ также этого не выявляет. Какова же тогда третья возможная причина? Она может заключаться в изменениях проводящей среды, крайне тонкого эфира, заполняющего пространство между звездами во вселенной. В глубине этого океана эфира мы с вами плывем в спокойном потоке. Почему этот поток не может вынести нас в эфирные пояса, совершенно неизведанные нами и обладающие свойствами, о которых мы не имеем ни малейшего представления? Где-то произошло изменение. Об этом и говорит искажение космического спектра. Эти изменения могут быть положительными. Могут таить в себе опасность. А также могут быть и нейтральными. Мы не знаем этого. При поверхностном рассмотрении данного вопроса можно не придавать ему особого значения, но человек, для которого, как для меня, характерен глубокий, истинно философский взгляд на вещи, конечно, поймет, что возможности вселенной безграничны и что мудрый человек — это тот, кто всегда готов к неожиданному. Вот простой пример: кто осмелится утверждать, что загадочная и масштабная вспышка неизвестного заболевания, вспыхнувшая среди аборигенов на Суматре[138], о которой вы написали в своей колонке как раз сегодня утром, не имеет никакого отношения к каким-либо космическим изменениям? Эти народы могут реагировать на них быстрее, чем более многонациональная европейская раса. Я здесь просто высказываю идею, которая пришла мне в голову. Утверждать, что она верна, на сегодняшний день так же неправильно, как и отрицать это. Но только тупица, лишенный воображения, станет оспаривать, что эта мысль укладывается в рамки того, что с научной точки зрения вполне возможно.

— Прекрасное письмо, оно не оставляет равнодушным, — сказал Мак-Ардл задумчиво и принялся вставлять сигарету в длинную стеклянную трубку, которую он использовал как мундштук. — А что вы, мистер Мэлоун, думаете об этом?

Мне пришлось признаться в своем полном и унизительном незнании предмета обсуждения. Например, что это за фраунгоферовы линии? Мак-Ардл, который только что изучал этот вопрос при содействии нашего научного консультанта, взял со своего стола две многоцветные полоски спектра, отдаленно напоминающие ленты на шляпке какой-нибудь молодой и честолюбивой поклонницы крикета. Затем он показал мне черные линии, вертикально разграничивающие непрерывную яркую полосу, изменявшую свой цвет от красного на одном конце до фиолетового на другом через все оттенки оранжевого, желтого, зеленого, голубого и синего.

— Вот эти черные полоски и есть фраунгоферовы линии, — сказал Мак-Ардл. — Вместе эти цвета образуют «белый» свет. Любой свет, пропущенный через призму, разложится на одни и те же цвета. Они нам ни о чем не говорят. Дело только в этих линиях, поскольку они изменяются в зависимости от того, что является источником света. Именно эти линии на этой неделе стали не четкими, как раньше, а размытыми, и все астрономы принялись горячо обсуждать возможные причины этого. Вот фотография таких размытых линий для нашего завтрашнего номера. Пока что общественность не проявила интереса к этому вопросу, но, думаю, письмо Челленджера в «Таймс» заставит ее проснуться.

— А причем здесь то, что случилось на Суматре?

— Ну, связь между размытыми линиями спектра и заболевшим аборигеном на Суматре очень натянута. И все-таки старина Челленджер раньше уже доказывал нам, что он знает, о чем говорит. Несомненно, там появилась какая-то странная болезнь, а сегодня из Сингапура пришла телеграмма о том, что в Зондском проливе не работает ни один маяк, и о двух кораблях, севших по этой причине на мель. Так или иначе, было бы хорошо взять у профессора интервью по этому поводу. Если удастся узнать что-то определенное, к понедельнику нужно будет подготовить статью.

Я как раз выходил из кабинета редактора отдела новостей, прокручивая в голове свое новое задание, когда услышал, что меня зовут из приемной на нижнем этаже. Там дожидался курьер с телеграфа, который принес телеграмму из моего дома в Стритхэме. Она была от того самого человека, о котором мы только что говорили. Вот что он писал:

«Мэлоун, Хилл-стрит, 17, Стритхэм. — Привезите кислород. — Челленджер».

«Привезите кислород»! Профессор, на моей памяти, всегда обладал весьма тяжеловесным чувством юмора, и оно, как правило, с трудом воспринималось окружающими. Возможно, это была одна из тех шуток, которые самого Челленджера доводили до гомерического хохота[139], когда он, зажмурив глаза, широко открыв рот и потрясая своей бородой, переставал воспринимать окружающее, даже если дело касалось самых серьезных вещей. Я еще раз перечитал загадочные слова, но мне так и не удалось увидеть в них что-то, хоть отдаленно напоминающее шутку. Тогда это, конечно, была просто лаконичная просьба, хотя и очень странная. Челленджер был последним человеком во всем мире, обдуманное указание которого я посмел бы не выполнить. Возможно, речь шла о каком-либо химическом опыте, а возможно… В общем, мне ни к чему было задумываться над тем, зачем профессору понадобился кислород. Я просто должен был его привезти. У меня оставалось около часа до поезда, уходящего с вокзала Виктория. Я поймал такси и, следуя по адресу, найденному в телефонном справочнике, поехал на Оксфорд-стрит в компанию «Оксиджен тьюб сепплай».

Выйдя из такси возле здания компании, я увидел у дверей двух молодых людей, которые вынесли железный цилиндр и не без труда погрузили его в ожидавшую машину. За ними по пятам шел пожилой человек, который ругался скрипучим язвительным голосом и указывал, что и как им делать. Затем он обернулся ко мне. Строгие черты лица и козлиная бородка — я не мог ошибиться, это был мой давний приятель, своенравный профессор Саммерли.

— Что! — вскрикнул он. — Только не говорите мне, что он и вам прислал эту нелепейшую телеграмму с просьбой привезти кислород!

Я показал ему бланк.

— Что сказать! Я тоже получил такую же, и, как видите, хоть и очень неохотно, но решил сделать то, что там написано. Наш старый друг, как всегда, абсолютно невыносим. Необходимость в кислороде не может быть столь срочной, чтобы он исчерпал все традиционные возможности и покусился на время тех, кто на самом деле более занят, чем он сам. Почему он не мог заказать это напрямую?

Я мог только высказать предположение, что Челленджер хотел получить кислород немедленно.

— Или думал, что хочет, а это уже совсем другое дело. Но теперь вам ни к чему покупать кислород, учитывая, какой у меня запас.

— И все-таки Челленджер, похоже, почему-то хотел, чтобы мы оба привезли его. Правильнее будет, если я в точности выполню его указания.

Несмотря на ворчание и возражения Саммерли, я заказал еще один баллон, который погрузили в машину вместе с предыдущим, поскольку профессор предложил подвезти меня на вокзал.

Я вернулся, чтобы расплатиться с таксистом, который почему-то очень возмущался и спорил по поводу оплаты. Когда я снова подошел к профессору Саммерли, тот яростно пререкался с молодыми людьми, которые вынесли для него баллон с кислородом, и его маленькая седая козлиная бородка тряслась от негодования. Один из парней, насколько я помню, назвал его «старым глупым белым какаду», чем привел водителя Саммерли в такое бешенство, что тот выскочил из машины и вступился за своего обиженного хозяина, и нам с большим трудом удалось избежать потасовки прямо на улице.

Эти мелочи могут показаться тривиальными, и на тот момент они выглядели просто незначительными эпизодами. Но только сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, какое они имели отношение ко всей истории, которую я собираюсь вам рассказать.

Мне показалось, что водитель был новичком или же просто потерял самообладание в этом шуме, поскольку по дороге на вокзал он вел машину просто безобразно. Дважды мы чуть не столкнулись с другими машинами, которые также неуверенно держались на дороге, и я помню, что даже сказал тогда Саммерли, что уровень вождения в Лондоне заметно снизился. Однажды мы чуть не зацепили большую толпу зевак, следивших за дракой на углу Мэлл. Люди, которые были очень возбуждены, со злостью подняли крик на неуклюжего водителя, а один молодой человек даже запрыгнул на подножку и стал размахивать тростью прямо у нас над головами. Я столкнул его, и мы были очень рады, когда нам удалось отделаться от них и целыми и невредимыми выехать из парка. Эти незначительные события, сменяя друг друга, действовали мне на нервы, и по раздраженности моего товарища я видел, что и его терпению приходит конец.

Но хорошее настроение снова вернулось к нам, когда на платформе мы увидели высокую худощавую фигуру ожидавшего нас лорда Джона Рокстона, одетого в желтый твидовый костюм для охоты. На его мужественном лице, с этими незабываемыми глазами, неистовыми и ироничными одновременно, при виде нас отразилась радость. В его рыжеватых волосах виднелась седина, морщинки на лбу стали со временем глубже, но во всем остальном это был все тот же лорд Джон, наш старый добрый товарищ.

— Приветствую вас, герр профессор! Здравствуйте, молодой человек! — крикнул он нам, подходя поближе.

Увидев в тележке, которую носильщик вез за нами, баллон с кислородом, Джон Рокстон развеселился.

— Значит, и вы купили кислород! — воскликнул он. — Мой уже в вагоне. Зачем же это все нашему старому приятелю?

— Вы читали его письмо, опубликованное в «Таймс»? — спросил я.

— Что за письмо?

— Полная чушь и бессмыслица! — резко вставил Саммерли.

— Ну, если я не ошибаюсь, оно имеет непосредственное отношение к его просьбе привезти кислород, — сказал я.

— Чушь и бессмыслица! — с неожиданной злостью повторил Саммерли. Все мы ехали в вагоне первого класса для курящих, и он уже успел закурить свою старую короткую обугленную трубку из тернового корня, которая, казалось, вот-вот обожжет кончик его длинного, агрессивного носа.

— Старина Челленджер — человек умный, — пылко сказал профессор. — Чтобы это отрицать, нужно быть полным идиотом. Посмотрите на его шляпу. Под ней скрываются шестьдесят унций[140] ума — большой мотор, работающий идеально и выдающий безупречный результат. По корпусу мотора я легко могу определить его мощность. Но Челленджер прирожденный шарлатан — вы сами слышали, как я говорил ему это прямо в лицо, — прирожденный шарлатан, использующий всякие театральные эффекты, чтобы оказаться в центре внимания. Все было слишком спокойно, и старина Челленджер решил заставить общественность говорить о нем. Вы же не думаете, что он всерьез верит во всю эту чепуху об изменениях в эфире и опасности для человеческой расы? В жизни не слыхал подобных небылиц!

Саммерли сидел, словно старый белый ворон, каркающий и трясущийся от сардонического смеха[141].

Когда я слушал Саммерли, во мне поднималась волна злости. Недостойно было говорить так о человеке, который принес нам славу и благодаря которому мы стали участниками приключений, каких не было еще ни у кого на земле. Я уже открыл рот, чтобы высказать свое возмущение, но лорд Джон меня опередил.

— Вы уже когда-то ссорились со стариной Челленджером, — угрюмо сказал он, — но через десять секунд оказались на лопатках. Мне кажется, профессор Саммерли, что этот человек другого уровня, и лучшее, что вы можете сделать, это быть с ним начеку и оставить его в покое.

— Кроме того, — сказал я, — Челленджер был хорошим другом каждому из нас. Какие бы ошибки он ни допускал, профессор остается абсолютно прямым человеком, и я не думаю, что он позволяет себе говорить какие-то нелицеприятные вещи о своих товарищах у них за спиной.

— Хорошо сказано, молодой человек, — произнес лорд Джон Рокстон. Затем с доброй улыбкой на лице он похлопал по плечу профессора Саммерли. — Да бросьте, герр профессор, мы же не станем ссориться в такой день. Мы слишком многое пережили вместе. Однако будьте осторожнее, когда разговор заходит о Челленджере, потому что мы с молодым человеком испытываем определенную слабость к этому старому медведю.

Но Саммерли не был настроен на компромисс. Он сморщился от недовольства и сердито задымил своей трубкой.

— А что до вас, лорд Джон Рокстон, — со скрипом произнес он, — то ваше мнение по вопросам науки для меня имеет такую же ценность, как мои рассуждения о новом виде дробовика — для вас. У меня есть собственное суждение, сэр, и я высказываю его так, так считаю нужным. И неужели то, что один раз мое научное чутье подвело меня, означает, что я теперь должен принимать за чистую монету все, что станет говорить этот человек, каким бы притянутым за уши оно ни было? Почему мы в науке должны иметь своего Папу Римского, авторитетно излагающего непогрешимые истины, принимаемые простым народом безо всяких сомнений? Хочу вам сказать, сэр, что у меня есть своя голова на плечах, и если я не буду пользоваться ею, то почувствую себя снобом и рабом чужих мнений. Если вам нравится верить всякому бреду об эфире и о фраунгоферовых линиях, продолжайте это делать, но не просите человека, который старше и мудрее вас, разделять ваше безрассудство. Разве не очевидно, что если бы на эфир было оказано такое воздействие, о котором говорит Челленджер, и если бы это столь пагубно сказалось на здоровье людей, то и мы с вами также должны были бы почувствовать это? — Он засмеялся, наслаждаясь триумфом. — Да, сэр, мы давно уже почувствовали бы себя плохо, и вместо того чтобы сидеть сейчас в вагоне, преспокойно обсуждая научные вопросы, ощутили бы симптомы отравления. И где признаки этого опасного космического нарушения? Скажите мне, сэр! Скажите! Ну же, не уходите от ответа! Я требую, отвечайте!

Происходившее злило меня все больше и больше. В манере поведения Саммерли было что-то агрессивное и вызывающее раздражение.

— Думаю, что если бы вы знали больше фактов, то не были бы столь категоричны в своих суждениях, — сказал я.

Саммерли достал изо рта трубку и остановил на мне холодный взгляд.

— Сэр, прошу вас объяснить, что вы хотите сказать этим своим нелепым замечанием?

— Я хочу сказать, что, когда я уходил из офиса, редактор отдела новостей сообщил мне о том, что пришла телеграмма, сообщавшая о массовом заболевании аборигенов на Суматре, а еще о том, что в Зондском проливе не работают маяки.

— Воистину, нет предела человеческому легковерию! — в ярости вскрикнул Саммерли. — Но вы же должны понимать, что эфир, — если, допустим, принять на мгновение абсурдные предположения Челленджера, — это вселенская субстанция, которая присутствует здесь так же, как и на другом конце света. Или вы хоть на секунду допускаете, что есть английский эфир и эфир Суматры? Возможно, вы полагаете, что эфир графства Кент чем-то лучше эфира графства Суррей, через которое сейчас проезжает наш поезд? Действительно, нет пределов доверчивости и невежеству среднестатистического дилетанта. Мыслимо ли, чтобы эфир Суматры был столь ужасным, чтобы стать причиной массового заболевания, тогда как эфир здесь не произвел на нас сколько-нибудь ощутимого эффекта? Лично я могу сказать, что в жизни не чувствовал большей силы в теле и большей трезвости ума, чем сейчас.

— Возможно. Я не считаю себя большим ученым, — сказал я, — хотя где-то слышал, что то, что одно поколение называет наукой, следующее считает заблуждением. Но и капли здравого смысла достаточно, чтобы понять, что поскольку мы так мало знаем об эфире, на него, возможно, оказывают влияние некоторые местные условия в других частях света, и там он может оказывать такое воздействие, которое мы здесь заметим лишь позже.

— С помощью «возможно» и «может быть» легко доказать все что угодно! — со злостью воскликнул Саммерли. — Свиньи могут летать. Да, сэр, свиньи могут летать, — но не летают. Нет смысла пытаться вас переубедить. Челленджер забил вам голову всякой чепухой, и вы оба не способны рассуждать здраво. Это все равно, что спорить с этой стенкой.

— Должен заметить, профессор Саммерли, что ваши манеры ничуть не стали лучше с тех пор, как я в последний раз имел удовольствие общаться с вами, — сурово сказал лорд Джон.

— Вы, лорды, просто не привыкли слышать правду, — ответил Саммерли с горькой улыбкой. — Вас возмущает, — не так ли? — когда кто-то дает вам понять, что даже при вашем титуле вы остаетесь человеком невежественным?

— Честное слово, сэр, — резко заметил лорд Джон, — были бы вы помоложе, вы бы не посмели говорить со мной в столь оскорбительном тоне.

Саммерли заносчиво поднял голову, и его редкая козлиная бородка вызывающе задрожала.

— Знайте же, сэр, что молодой или старый, я никогда не боялся высказывать свое мнение пижону-невежде — да, сэр, именно так, пижону-невежде, будь у вас даже все титулы, какие только смогли выдумать рабы, а принять — дураки.

Глаза лорда Джона на миг вспыхнули, но, приложив огромное усилие, он справился со своим гневом и с горькой улыбкой откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Для меня все это было ужасно и очень печально. Воспоминания словно волной нахлынули на меня: хорошие дружеские отношения, счастливые дни приключений — все то, ради чего мы вместе терпели, работали и в итоге победили. И чтобы это все закончилось вот так — обидами и оскорблениями! Вдруг я заплакал — громко всхлипывая, хватая воздух. Это были бесконтрольные рыдания, которые невозможно было сдержать. Мои товарищи удивленно смотрели на меня. Я закрыл лицо руками.

— Все в порядке, — сказал я. — Просто… просто мне так жаль!

— Вы нездоровы, молодой человек, вот что с вами, — сказал лорд Джон. — Я сразу подумал, что вы плохо себя чувствуете.

— Ваши привычки, сэр, ничуть не изменились за последние три года, — произнес Саммерли, покачивая головой. — Я также отметил ваше странное поведение, еще когда мы встретились. Не утруждайте себя сочувствием, лорд Джон. Причиной этих слез является исключительно алкоголь. Человек выпил. И еще, лорд Джон, я только что назвал вас пижоном; наверное, это было чересчур. Но это слово напоминает мне об одном достоинстве, тривиальном, но забавном, которым я когда-то обладал[142]. Вы знаете меня как сурового ученого. А можете ли вы поверить, что когда-то, еще в детстве, я заслуженно слыл мастером имитировать звуки, издаваемые животными? Возможно, я могу скрасить нашу поездку. Вероятно, вам будет забавно послушать, как я кукарекаю, словно петух?

— Нет, сэр, — сказал лорд Джон, который по-прежнему был очень обижен, — это не будет забавно.

— Моя способность повторить кудахтанье курицы, только что снесшей яйцо, тоже считалась тогда выше среднего. Может, рискнем?

— Нет, сэр.

Но несмотря на эти решительные возражения, профессор Саммерли отложил свою трубку и оставшееся время развлекал нас, точнее пытался развлечь, имитацией звуков всех животных по очереди, что казалось столь абсурдным, что мои слезы вдруг сменились бурным смехом или даже истерическим хохотом, — ведь я сидел напротив этого важного профессора и видел, точнее сказать слышал его в образе кричащего петуха или щенка, которому наступили на хвост. Тогда лорд Джон передал мне газету, на полях которой написал карандашом: «Бедняга! Совсем с ума сошел». Безусловно, все это выглядело довольно эксцентрично, но все-таки само представление поразило меня и показалось очень умным и забавным.

Во время этого спектакля лорд Джон наклонился ко мне и стал рассказывать какую-то бесконечную историю о буйволе и индийском радже, которая, как мне казалось, не имела ни начала, ни конца. Профессор Саммерли уже начал щебетать, как канарейка, а лорд Джон приблизился к кульминации своего рассказа, когда наш поезд остановился в Джарвис Брук, откуда мы должны были добираться дальше, в Ротерфилд.

Здесь нас встречал Челленджер. Он, казалось, сиял. Не каждый индюк умеет ходить с таким чувством собственного достоинства, так медленно, высоко поднимая ноги, как профессор разгуливал по своей станции, с милостивой улыбкой снисходительного поощрения оглядывая всех вокруг себя. Если что-то и изменилось в нем с момента нашей последней встречи, так это черты лица, ставшие еще выразительнее. Большая голова и широкий лоб, на котором лежала прядь черных волос, казались даже больше, чем раньше. Черная борода выдавалась вперед еще более впечатляющим каскадом, а серо-голубые глаза с надменными, насмешливо полуприкрытыми веками казались еще более властными.

Челленджер удивленно пожал мне руку и ободряюще улыбнулся — так улыбается директор школы ученику младших классов, — потом поздоровался с остальными, помог нам взять наши вещи и баллоны с кислородом и погрузить их в машину. Мы сели в автомобиль. За рулем был все тот же невозмутимый Остин, немногословный человек, которого я видел в роли дворецкого во время моего первого визита в дом профессора. Извилистая дорога вела вверх по холму, и за окном открывался прекрасный вид. Я сидел на переднем сиденье рядом с водителем, а трое моих товарищей позади нас говорили, казалось, все одновременно. Лорд Джон, насколько мне удалось разобрать, все пытался рассказать свою историю о буйволе, и в то же время я слышал глубокий, как и прежде, рокочущий голос Челленджера и нетерпеливую речь Саммерли, столкнувшихся в жестокой борьбе двух научных умов. Вдруг Остин, не отрывая глаз от дороги, наклонил ко мне свое коричневато-красное лицо.

— Меня уволили, — сказал он.

— Боже мой! — воскликнул я.

Сегодня все казалось странным. Окружающие говорили необычные, неожиданные вещи. Все это было как во сне.

— Уже в сорок седьмой раз, — добавил Остин задумчиво.

— И когда вы уходите? — спросил я, желая разговорить его.

— Я не ухожу, — ответил Остин.

Казалось, разговор на этом закончился, но слуга тут же продолжил.

— Если мне придется уйти, кто же за ним присматривать-то будет, — кивнул он в сторону хозяина. — Кто же еще будет ему служить?

— Кто-нибудь другой, — запинаясь, предположил я.

— Да нет. И недели никто не выдержит. Если мне придется уйти, жизнь в этом доме остановится. Все равно как часы, если вытащить из них ходовую пружину. Я говорю это вам, потому что вы его друг и должны знать. Если бы я поймал его на слове… но для этого нужно быть совсем бессердечным. Он и его супруга — это два маленьких ребенка, которых запеленали и оставили одних. Я просто все для них. И вот пожалуйста, он меня увольняет.

— А почему вы говорите, что никто не выдержит? — спросил я.

— Никто не сможет так снисходительно относится к нему, как я. Хозяин очень умен, так умен, что иногда ведет себя как полный болван. Я вижу, что он совсем с ума сошел, точно вам говорю. Ну, взять хотя бы то, что он сделал сегодня утром.

— А что же он сделал?

Остин снова наклонился ко мне.

— Он укусил прислугу, — сказал он хриплым шепотом.

— Укусил?!

— Да, сэр. Укусил ее за ногу. Я собственными глазами видел, как она бегала от него по всему дому.

— Боже мой!

— Вы бы и не то сказали, если бы видели, что тут происходит. Он не дружит с соседями. Некоторые из них считают, что среди тех монстров, о которых вы написали, он чувствовал себя как дома — «Дом, милый дом!»[143] — и что более подходящей компании для него и не сыскать. Вот так они говорят. Но я работаю у него уже десять лет, и я обожаю его, я знаю, он прекрасный человек, и, в конечном счете, для меня большая честь служить у него. Но порой он действительно бывает жесток. Вот, например, что вы скажите об этом, сэр. Ведь это не совсем то, что можно было бы считать старомодным английским гостеприимством, правда? Нет, вы только почитайте!

Машина очень медленно ехала по крутому, извилистому подъему. На углу, над аккуратно подрезанной живой изгородью виднелась табличка. После того как Остин предупредил меня, прочесть это было несложно, поскольку надпись была короткой и броской:

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

ПОСЕТИТЕЛЯМ, ЖУРНАЛИСТАМ И НИЩИМ

ВХОД ЗАПРЕЩЕН

Дж. Э. ЧЕЛЛЕНДЖЕР

— Да уж, радушием это не назовешь, — сказал Остин, покачивая головой и поглядывая на надпись. — На рождественской открытке, например, это смотрелось бы не очень здорово. Прошу прощения, сэр, я уже многие годы не говорил так много, но сегодня, похоже, чувства просто переполняют меня. Пусть он увольняет меня хоть до посинения, но я не уйду, и точка. Я его слуга, а он мой хозяин, и так будет, думаю, до конца наших дней.

Мы проехали между белыми столбами ворот и покатили по извилистой дороге, усаженной кустами рододендрона. В конце ее стоял низкий кирпичный домик, отделанный белым деревом, очень уютный и милый. Госпожа Челленджер, маленькая, изящная улыбающаяся женщина, встречала нас, стоя перед открытой дверью.

— Ну вот, моя дорогая, — сказал Челленджер, торопливо выходя из машины, — прибыли наши гости. У нас редко бывают посетители, не так ли? Мы с соседями друг друга, мягко говоря, недолюбливаем. Если бы они могли подсыпать нам в еду крысиного яда, то, думаю, уже давно бы это сделали.

— Это ужасно, просто ужасно! — вскрикнула леди, находясь на грани между смехом и слезами. — Джордж постоянно со всеми ссорится. У нас нет ни единого друга во всей округе.

— Это позволяет мне сосредоточить все свое внимание на моей несравненной супруге, — сказал Челленджер, положив короткую толстую руку ей на талию. Чтобы представить себе эту пару, стоит просто посмотреть на гориллу и газель. — Пойдем, пойдем, эти джентльмены устали с дороги, и обед, должно быть, уже готов. Сара уже вернулась?

Леди уныло покачала головой, а профессор громко рассмеялся и ловко пригладил свою бороду.

— Остин, — крикнул он, — когда поставите машину, уж будьте добры, помогите своей хозяйке накрыть на стол к обеду. А теперь, джентльмены, прошу вас, проходите в мой кабинет, поскольку есть парочка весьма важных вопросов, о которых я очень хочу вам рассказать.