Коль виден прок,

Так действуй, не колеблясь.

По милости провидения я не потеряла сознание и не упала прямиком в круг света. Стены узкой расщелины удержали мое тело, я осталась стоять, а мое сознание (в очередной раз потрясенное) едва воспринимало происходящее.

Словно некий цензор у меня в голове опустил туманную завесу между мной и сценой в пещере; казалось, что все происходит где-то вдали и убийца, совершающий злодеяние, — всего лишь персонаж какого-то спектакля. Меня никто не видел и не слышал, и, будто во сне, я не могла даже пошевелить рукой. Вот сейчас вспыхнет свет и ко мне вернется способность мыслить, а кошмар закончится.

Я наблюдала за ним, пребывая в странном состоянии покоя. Если бы он повернулся в мою сторону, я бы даже не отпрянула, но он не повернулся. Бросив тело Даниэль рядом с Найджелом, он разглядывал их, отряхивая руки. Я все ждала, что он начнет их закапывать, но потом поняла, что чутье не подвело Даниэль, хотя ей это и не помогло: его план избавиться от Найджела, засунув его в джип, был явно придуман не вдруг.

Джип-то привезла Даниэль, следовательно, именно Даниэль должна была оказаться на месте катастрофы. Он все спланировал заранее. И теперь я понимала это совершенно отчетливо. Я ни на секунду не допускала, что он собирается убить Димитриоса, своего двоюродного брата, но даже если и так, вряд ли он намеревался делиться с Даниэль. А то, что она была в состоянии ему предложить, можно найти повсюду. Было совершенно очевидно и то, что он не планировал убивать ее здесь. Скорее всего, он предполагал избавиться от нее после окончания работы, дабы не тратить время на возню с телом, но своими вопросами она переступила грань. Пришлось убить ее сейчас, даже несмотря на лишние хлопоты.

Он повернулся к фонарику спиной. Я следила за ним все с тем же ощущением, что это всего лишь актер, играющий в спектакле, причем плохой актер: на лице никакого выражения — ни страха, ни волнения, ни даже любопытства. Протянув руку, он взял фонарик и выключил его. И тут же упала темнота — будто захлопнулась крышка душного ящика. Он, казалось, прислушивался. Я слышала, как спокойно он дышит и как тихо осыпается земля под телом девушки. Снаружи ни звука.

Он снова зажег фонарик и вышел из пещеры. Звякнула уздечка мула; но, по-моему, он не стал его отвязывать — мне были слышны только его шаги, тихие шаги и никакого цоканья копыт. Вероятно, он решил сначала сходить на разведку…

Шаги постепенно стихли. Я продолжала ждать, навострив уши. Тишина, лишь пыль шуршала в пещере да мул нетерпеливо переступал копытами в своем углу. Должно быть, Ангелос вообще вышел из впадины поглядеть, не идет ли Димитриос.

Было ясно одно: Ангелос продолжал думать, что Саймон потерял интерес к этому месту, а посему этот человек в отдаленной части Парнаса ощущал себя в полной безопасности, будто пребывал в лунных горах.

А Саймон?.. Саймон тоже.

Выскочив из укрытия, я ринулась вперед через пещеру. Было темно, но мне свет и не требовался. Тело мое двигалось само по себе; словно лунатик, словно во сне, чисто инстинктивно я огибала все препятствия. И сознание… Никакого осознанного плана у меня не было, ни единой связной мысли — меня вело какое-то внутреннее чутье… вон из пещеры… к Саймону… Где-то в подсознании брезжило: Димитриос возвращается, и Саймон… надо предупредить Саймона, что его ждет не какой-то там жалкий бедолага, а двое убийц… надо сообщить Саймону что-то важное… но что более важно, надо немедленно выбраться из тьмы, из этой душной каменной тюрьмы к благословенному свету…

Солнце полыхнуло и вонзилось в меня, словно топор. Закрыв глаза рукой, я отшатнулась. И, ослепнув, поплыла в море света. Другую руку я выставила вперед и наткнулась на что-то мягкое и теплое — оно шевелилось. В панике я отскочила в сторону, но тут же поняла, что это мул. Он жевал траву; на секунду оторвавшись от своего занятия, он посмотрел на меня одним глазом, а затем вновь захрумкал травой. Запах аммиака от его шкуры моментально напомнил мне Нико. Пробравшись мимо мула, я выскочила во впадину.

Ангелоса видно не было. Я понеслась к тропе, ведущей на скалу…

Жара стояла прямо осязаемая. Я мгновенно начала обливаться потом. Воздух давил на меня. Легкие с трудом вдыхали его, а в горле першило от горячей пыли. Я оказалась в жерле жары, вокруг все было неподвижно — за исключением меня. Я слепо проталкивалась сквозь марево, подстегиваемая паникой.

Вот и подножие скалы. Каким-то образом я понимала, что если Ангелос пошел навстречу кузену, то он двинулся через проход, а не через скалы. Но и эта мысль была неосознанной. Понимала я лишь одно: мне необходимо вырваться из этого пылающего замкнутого пространства к открытым горным высям.

На скалу, по которой вилась тропа, падало полуденное солнце. Белый известняк слепил глаза. Когда я стала взбираться по крутой вихляющей тропе, горячий камень, словно раскаленный металл, прожигал подошвы моих туфель. Коснувшись рукой камня, я тоже обожглась.

Изо всех сил я лезла вверх, быстро и молча. Шипя, словно песок, земля под ногами осыпалась. Как пистолетные выстрелы, стучали камешки. Я громко пыхтела, и звук моего дыхания походил на рыдание.

Примерно на полпути я услышала, что он возвращается.

Я замерла и, как ящерица, прижалась к голой скале, будто пригвожденная к позорному столбу. Сквозь тонкое платье меня обжигал горячий камень. Как только Ангелос подойдет к проходу, он тут же меня заметит. Я не успею добраться до верха. Надо спрятаться…

Но где? Открытая тропа, вьющаяся зигзагом; несколько естественных ступеней, тоже на виду; выступ с низкими зарослями коричневого кустарника…

Не беспокоясь больше о шуме, я полезла по каменным ступеням и, свернув с тропы, оказалась на выступе.

Среди запутанных, как ржавая проволочная сеть, пучков травы зеленел куст можжевельника. Он был колючим, но когда я спряталась за ним, он стал осыпаться. Помню, что все происходящее воспринималось мной как неотъемлемая часть ночного кошмара: мне казалось, что барьер между мной и убийцей рассыплется, лишь только я коснусь его.

Отпрянув от сухих стеблей, я прижалась к земле, ради спасения я была готова зарыться в нее, как крот. Прижавшись щекой к горячей пыли, я замерла. Какой-то выступ надо мной отбрасывал узкую тень, но то место, где лежала я, было целиком на солнце. Оно давило на меня, но в тот момент меня это не волновало. Я смотрела вниз сквозь путаницу ветвей.

Ангелос возник в проходе, быстро спустился вниз и прошел через впадину. Наверх он не взглянул и, дойдя до пещеры, скрылся из виду.

Я ждала, прижавшись к горячей земле…

Едва лишь я решила передвинуться, как снова увидела его. Он вышел на солнце, медленно ступая и все время оглядываясь. С его руки аккуратно свисала куртка. В другой руке он держал какой-то предмет, блестевший на солнце. Это был фонарик, который я уронила у тела Найджела.

Черные брови дугой хмурились. Толстые губы раздвигала улыбка. Он остановился в центре чаши, вертя в руке фонарик.

Я лежала неподвижно. Беспокойно шевелился невидимый мул — позвякивал металл.

Ангелос поднял голову и оглядел все вокруг. Оглядел и скалу. Вот дошел взглядом до меня. Мимо. Потом, слегка пожав тяжелыми плечами, сунул фонарик в карман куртки. Потом сунул руку в другой карман и достал пистолет. Задумчиво взвесив его в руке, он двинулся к пещере.

Я стиснула руки. Фонарик он, разумеется, узнал. И пошел искать в пещере того, кто его потерял. На этот раз я решила не дожидаться его очередного выхода. Для чего? Чтобы он смахнул меня выстрелом со скалы, как ящерицу? Я сильно сжалась, мускулы мои дрожали от напряжения. Ангелос шел к пещере. Скоро он исчезнет из виду.

Что-то больно ударило меня по руке, и я чуть не закричала. Камешек. Потом откуда-то ливнем посыпалась пыль и щебень, выстрелами стуча о скалу.

Ангелос застыл на месте, обернулся и уставился прямо на меня.

Я не шевелилась. Под таким углом он не мог меня увидеть. И тут меня охватила еще большая паника: кто-то двигался наверху. Димитриос, целый и невредимый, а за ним по пятам Саймон? Или только торжествующий Саймон, мечтающий сообщить мне, что справедливость восторжествовала и ночной «мародер» побежден? Надежда, что Димитриос поведал Саймону об Ангелосе, исчезла, как только я услышала, сколь беззаботны шаги.

Ангелос напрягся и в одно мгновение исчез за выступом скалы.

Шаги все приближались. Вывернув голову так, что аж глаза вылезли из орбит, я впилась взглядом в вершину скалы. Если это Саймон, придется кричать… Я облизала пересохшие губы и даже открыла рот, приготовившись действовать. На фоне сияющего неба у края скалы кто-то появился, и тут я увидела кто.

Коза. Еще одна. Три большие черные козы с желтыми глазами и вислыми ушами, которых манила сухая трава на вершине скалы… У самого края они свернули и медленно побрели надо мной — на фоне ярко-синего сверкающего неба отчетливо вырисовывались их силуэты. Как только они скрылись из виду, мне вновь померещилась пленительная пастушья свирель. Прохладный пасторальный звук пронизывал жару, как зыбь.

От облегчения у меня закружилась голова. Скала поплыла в колеблющемся мареве. Я закрыла глаза и положила голову возле покрытого пылью куста. Легкий сладкий запах, похожий на сухую ароматическую смесь, навевал воспоминания об английских садах, о пчелах среди тимьяна…

Не помню, когда я наконец поняла, что воцарилась полная тишина. Глянув вниз, я обнаружила, что Ангелос вновь стоит посреди площадки. Замерев, он смотрел вверх, но не на меня, а на то место, где только что бродили козы. Я медленно перевела взгляд туда же. Горячий камень обжигал мне щеку.

Козы так и не ушли. Они рядком стояли у края, замерев, как и человек. Навострив уши, они внимательно и с любопытством смотрели вниз… Желтые сатирьи глаза, количеством шесть штук, пялились прямо на меня.

Бросив куртку на валун, Ангелос двинулся к скале.

В ту же секунду я услышала, как сыплются пыль и щебень — козы дали деру. Словно эхо стука копыт, стучало мое сердце. Но я даже не шевельнулась — то ли неведомый мне инстинкт заставил меня, как прячущееся животное, сжаться в комочек, то ли я полностью утратила способность двигаться от страха, который то накатывал волной, то отступал. Как бы там ни было, я просто лежала распростершись, в то время как грек шагал по козьей тропе прямиком ко мне. В какой-то миг мне показалось, что он уже совсем рядом и бежать поздно. Я все думала о его пистолете и лежала не дыша, прижавшись к горячей земле.

Казалось бы, меня загораживал куст, да и выступ сверху мог отчасти заслонить, но крутая тропа шла как раз мимо того выступа, где я пряталась. А вдруг — если такое может быть — он в спешке пройдет мимо и не заметит меня за кустом? Хлопчатобумажное платье мое было бледной расцветки, а теперь еще и запылилось. Очень может быть, что на фоне сверкающего камня и красной глины Ангелос меня не заметит.

И вот он оказался как раз подо мной. Остановился. Голова его была чуть ниже моего выступа. От страха я не решалась выглянуть, только слушала: шаги затихли, и совсем рядом послышалось его сопение. Он глядел вверх.

Постояв на месте несколько секунд, он тихо двинулся дальше. Но не вверх. Он осторожно шагнул влево — под выступ.

Через иллюзорную преграду сухой растительности мне была видна его голова. Она была повернута в сторону, и я поняла, что, должно быть, он сошел с тропы. Я слышала, как сыплются камешки, как шуршит сухая трава под его ногами. Ступал он крайне осторожно, останавливаясь после каждого шага.

Мне было необходимо знать, что он делает. И я чуть-чуть повернула голову — стало лучше видно.

Под моим выступом находился еще один выступ, на нем были скудная растительность да груда щебня. Я увидела все это за секунду. Спрятаться в таком месте мог разве что ребенок. Но Ангелос, как собака, методично обыскал весь этот выступ, не выпуская пистолета из руки. Когда он на мгновение остановился, меня посетила глупая надежда, что этим он и удовольствуется и спустится вниз, решив, что козы пялились на змею… Но он, не колеблясь, вновь вернулся к тропе и стал подниматься ко мне.

В тот момент я даже не испугалась. Казалось, страх достиг такой высокой точки, что уничтожил сам себя, — так свет становится ослепительно-ярким, перед тем как погаснуть. И снова, как дымка, меня окутало ощущение нереальности — я будто вновь оказалась в театре. Все это происходило не со мной.

Думаю, что нет в мире человека, в полной мере осознающего, что он когда-нибудь умрет. По этому поводу существует огромное количество философских трудов. И думаю также, что нет человека, допускающего саму мысль, что такая страшная вещь, как убийство, может произойти с ним. Что-нибудь помешает убийце, и ничего не произойдет. С другими — возможно, но не со мной. Не со мной.

Ослабев и покорившись случаю и судьбе, я лежала в горячей пыли, а Ангелос быстрым шагом поднимался ко мне. Скоро он дойдет до выступа. Может, сразу увидит меня, а может, сначала раздвинет куст и лишь тогда поднимет меня, перепуганную и грязную, из моего лежбища. Вот он уже здесь. И мимо не пройдет…

Я где-то читала, что, когда человек прячется от преследователей, жаждущих его прикончить, самая большая опасность заключается в том, что жертву охватывает отчаянное желание выдать себя, что она и делает. Я не верила этому. Считала, что страх будет гнать несчастного до тех пор, пока он не упадет, как загнанный заяц. Но оказалось, что это правда. Возможно, что-то во мне взбунтовалось и я не могла позволить, чтобы этот тип нашел меня стоящей на четвереньках, грязной и перепуганной; а возможно, я поддалась ужасному слепому инстинкту загнанного человека. Но это оказалось сильнее меня, и сопротивляться я была не в состоянии.

Я встала и начала отряхивать платье, не обращая на него никакого внимания.

Он прямо-таки окаменел. Стоял себе у выступа. Придется идти мимо него.

И я, как во сне, двинулась вперед мимо кустов и камней. На него я не смотрела — следила за своими спотыкающимися ногами. Он чуть подвинулся в сторону, и я прошла мимо. Потом медленно спустилась вниз во впадину. Ангелос следовал за мной.

Внизу я споткнулась и чуть не упала. Он поддержал меня за руку, от этого прикосновения я вздрогнула и сжалась. И остановилась.

Он сильнее сжал мою руку и развернул меня лицом к себе. Если бы он продолжал касаться меня, я бы завопила, но он меня отпустил, поэтому я молчала. Я понимала, что как только заору, то в ту же секунду буду убита этой самой рукой. И я начала отступать, пока не уперлась пятками в валун. Совершенно не соображая, что делаю, я села — ноги не держали. Вцепилась руками в горячий камень, словно он был в состоянии придать мне силы, и взглянула на Ангелоса.

Он стоял примерно в пяти футах поодаль, расставив ноги, одна рука небрежно держалась за пояс, другая, с пистолетом, висела вдоль тела. Голова слегка наклонена вперед, словно у готовящегося к нападению быка. Тяжелое лицо, ужасающее своей жесткой, кривой улыбкой; идеальные дуги черных бровей и жестокие черные глаза без зрачков, в которых напрочь отсутствовал свет. Толстые ноздри раздувались, он тяжело дышал. Бычьи тугие кудри у лба блестели от пота.

Разумеется, он меня узнал. Я поняла это по тому, как медленно он меня разглядывал. Похоже, он отлично рассмотрел меня вчера при свете фонарика.

Он сказал:

— Моя маленькая подружка из студии, не так ли?

Говорил он на беглом гортанном французском — точно так же он разговаривал с Даниэль.

Я попробовала ответить. Не вышло. Когда я начала прокашливаться, он заулыбался еще сильнее. Наконец голос вернулся ко мне.

— От души надеюсь, что больно ударила тебя, — выпалила я.

— Ничего, — очень вежливо произнес Ангелос, — мы скоро полностью уравняем счет.

Я еще крепче вцепилась в теплый камень. И молчала. Он резко спросил:

— Где англичанин?

— Понятия не имею.

Он шагнул вперед, я прижалась спиной к камню. Выражение его лица не изменилось, но голос стал другим.

— Не будь дурой. Ты ведь не одна явилась сюда. Где он?

Я ответила охрипшим голосом:

— Я… мы были на горе и неожиданно увидели человека… этого… Димитриоса. Он экскурсовод. Может быть, вы знакомы. Саймон, мой друг, пошел с ним поговорить. Он… он думал, что это Димитриос был вчера в студии, и, по-моему… по-моему, Саймон хотел узнать, зачем тот приходил.

Мой рассказ был так похож на правду, что я надеялась — он поверит, хотя бы про Саймона. Впрочем, мне это не поможет. Мне уже ничто не поможет.

— Так ты все время была здесь, на горе?

— Я… Да нет. Просто погуляла, потом подумала, может, Саймон вернулся, и я…

— И в пещере не была?

— В пещере? — переспросила я.

— Я так и сказал. В пещере.

Солнце стало холодным. Камень стал холодным. Если до сих пор мне еще почему-то не верилось, то теперь я осознала полностью: я, несомненно, умру. Видела я или не видела мула, пещеру, сокровище, Найджела, Даниэль — ничто не поможет мне изображать невинность. Все это не важно, потому что я видела Ангелоса.

Он подошел к куртке, валявшейся на валуне, засунул руку в карман и вытащил фонарик.

— Это ведь ты его потеряла?

— Да.

В черных глазах мелькнуло удивление: он ждал, что я стану все отрицать. Я спокойно сказала:

— Уронила, когда увидела Найджела. И я была там, когда ты убивал Даниэль.

Он дернулся, фонарик блеснул металлом. Что ж, я хотя бы заинтересовала его. Может, попробовать заговорить его… пожить еще несколько минут… вдруг свершится чудо и я не умру. Разве убийцы не тщеславны? Они так любят рассказывать о своих преступлениях. Правда, наверное, для Ангелоса убийства столь привычны, что ему и совершать-то их неинтересно, не то что обсуждать… Но ведь он садист, и, возможно, ему захочется немного попугать меня, прежде чем убивать.

Я спросила охрипшим голосом:

— Зачем вы пытали Найджела? А Даниэль ты с самого начала собирался убить?

Не помогло. Бросив фонарик на куртку, Ангелос оглядел скалы, аккуратно положил пистолет рядом с фонариком и повернулся ко мне.

Я попыталась двинуться с места, но, оттолкнувшись руками от теплого камня, оказалась только ближе к нему. Тогда я дернулась в сторону. Он тут же схватил меня и легко, как тряпичную куклу, притянул к себе. Кажется, я боролась с ним — не помню. Помню только безумный страх, его руки, кислый запах пота и страшную железную хватку, которая держала меня, словно невесомую бабочку. Одной рукой он зажимал мне рот, и губы мои вдавились в зубы, но его ладонь была скользкой от пота, и мне удалось вывернуть голову, ухитрившись при этом двинуть его по ноге. За это секундное преимущество я дорого заплатила: пока я изо всех сил пыталась вырваться, он, стараясь ухватить меня крепче, наступил на камешек, тот двинулся, и мы оба упали.

Если бы я оказалась снизу, то, вероятно, сильно бы расшиблась или потеряла бы сознание — он был очень тяжелым, но Ангелос упал на бок и потащил меня за собой. Даже в таком положении он ни на секунду не ослабил хватки и, оказавшись на земле, быстрым движением подмял меня под себя.

Я лежала на спине, а моя левая рука была вывернута и находилась подо мной, и наш двойной вес так сильно давил на нее, что казалось, еще чуть-чуть, и она сломается. Ангелос, одной рукой схватив мою правую руку, прижимал ее к камню, а другой потянулся к моему горлу. Под тяжестью его тела я была не в состоянии шелохнуться, и тогда я, совершенно обезумев от ужаса, завизжала и стала беспомощно трепыхаться под ним и дергать головой в разные стороны, стараясь увернуться от его руки, которая все тянулась и тянулась к моему горлу, чтобы стиснуть его мертвой хваткой. Я опять закричала. Выругавшись по-гречески, он с силой шлепнул меня по губам. Голова моя откинулась и ударилась о камень, а его рука наконец сжала мне горло…

Я все еще была жива. Прошла целая вечность, и бурлящая тьма агонии расступилась, а я все еще была жива. Лежала себе на спине в горячей пыли, а надо мной сверкал небесный свод, трепещущий голубой купол. Ангелос по-прежнему давил меня всей своей тяжестью. Я ощущала запах его тяжелого дыхания; сам он смердел потом; мокрая горячая рука зажимала мне рот; другая, замершая на моей шее, вдруг дернулась.

Он не отодвинулся в сторону. Просто лежал очень тихо, весь напряженный, и глядел на вход во впадину. Затем ладонь соскользнула с моего лица и поползла к камню — он нащупывал опору, чтобы встать. Помню, его рука оказалась на моих волосах и, когда он оперся на нее, мне стало больно. Эта легкая боль подействовала на меня, как шпоры на коня. Я вернулась к жизни. Перестав щуриться на трепещущую синеву неба, я попыталась повернуть голову, чтобы выяснить, куда же это смотрит Ангелос.

Он смотрел прямиком на солнце. Поначалу, ослепленная, я ничего не увидела у входа во впадину. Потом увидела его.

Я сразу поняла, кто это, хотя различить можно было лишь силуэт на фоне света. И все равно по спине у меня пробежала холодная дрожь, когда я почувствовала, как вздрогнуло сердце Ангелоса, и я услышала, как он еле выговорил:

— Майкл?