Зрим не для каждого царь Аполлон, но для славного мужа: кто его узрит, велик, а кто не узрит, тот жалок, — мы же, узревши тебя, Дальновержец, жалки не будем[29].

— Да. — Саймон повертел баночку в руках. — Это Найджела. По-видимому, в пещеру его привел звук воды, когда он рисовал цикламен, затем он попал сюда…

Его глаза, как и мои, не могли оторваться от статуи. Лицо истинного бога: отрешенное, мудрое, равнодушное и тем не менее юное и порывистое.

Я произнесла дрожащим голосом:

— Это ведь то самое лицо, помнишь? Тот красивый рисунок, который он порвал… Я еще сказала, что оно напоминает статую. Помнишь, как он вырвал его у нас?

Саймон медленно проговорил:

— В тот момент там была Даниэль. Но до ее появления — вспомни — он собирался в чем-то признаться, а когда она вошла, он запнулся и замолчал.

— Правильно. Следовательно, она это лицо узнать не могла. А значит, пещеру он нашел только тогда и ей об этом говорить явно не хотел!

— И был прав, — сказал Саймон. — Золото и оружие — это одно, клады подобного рода могут вполне казаться законной добычей для таких отпетых негодяев, как Димитриос, и, если парнишка захотел подзаработать на контрабанде оружием, что ж, это касается только его. Но это…

Опустившись на колени, он осторожно поднял золотую стрелу. На траве остался четкий светлый след. Саймон положил стрелу обратно на место.

— Так я и думал. Ничего не тронуто. Очень я сомневаюсь, что наш друг Димитриос смог бы удержаться, чтобы не захапать ничейный кусок золота. — Он встал со вздохом облегчения. — Нет, парнишка держал рот на замке. А Димитриосу хватит того, что есть в пещере. Слава богу, что у художника хватило ума. Но надо бы поскорее найти Найджела.

— А ты… ты не боишься, что грек, как и я, может найти это…

Он тихо рассмеялся:

— Могу поспорить, что нет. Во-первых, он чересчур занят, во-вторых, подумай сама, даже если он будет умирать от жажды, ему ни за что не пролезть в эту щель.

— Пожалуй. Но как сюда попал Аполлон? И почему? — Я схватилась за голову. — Так, я уже ничего не соображаю. Совершенно сбита с толку.

— Неудивительно. Теперь понятно, что происходило тогда с Найджелом. Он был не в себе от волнения. И понятно, что Майкл… ладно, это не важно. Вряд ли мы узнаем наверняка, как и почему Аполлон оказался здесь, однако вполне можем строить догадки. Когда святилище в Дельфах стало не в состоянии защищать себя и свои безграничные богатства, его принялись без конца грабить. До сих пор неизвестно, куда делась часть похищенных статуй. Сначала были вывезены статуи из металла; первыми, разумеется, золотые, потом взялись за бронзу, дабы переплавить ее на оружие. Эта статуя, судя по тому, сколько на ней золота, явно одна из самых драгоценных и наверняка одна из самых красивых. Вот какому-нибудь жрецу или фанатикам веры и пришло в голову ее спасти — вывезти из Дельфов и найти для нее новое святилище до более благоприятных времен.

— А почему здесь? И каким образом?

— Сюда вела дорога. Местные зовут ее «старой», а здесь такие места, что бог знает насколько она стара. Часть пути мы прошли по ней. Тем не менее, чтобы доставить эту статую сюда, пришлось немало потрудиться; я бы, например, вез ее на муле или нес на носилках. Наверное, ее хотели возвратить на место, когда все образуется, или же, если бы положение не изменилось, соорудили бы высоко в горах крошечное тайное святилище. Ведь ее, в конце концов, можно было просто закопать, а ее установили, я прав? И с присущим грекам тяготением к театральности установили в конце темного туннеля, на сияющем свете, да еще обвесив украшениями… Вот скажи, Камилла, тебя поразило что-нибудь в пещере?

— Ты имеешь в виду, что она чем-то напоминает собор или храм?

Саймон кивнул:

— Огромные сводчатые пещеры со сталактитами и сталагмитами всегда производят такое впечатление. Жрецы, которые до фанатизма жаждали спасти статую, наверняка давным-давно знали о существовании этой пещеры. И не только о ней, а и об этом внутреннем святилище, полном света, — идеальной «блестящей цитадели» для божества… Теперь он здесь и стоит. Ты посмотри на этот виноград, Камилла, и на это дерево.

Я тупо уставилась на него.

— Виноград? Это дикий виноград, разве нет? А дерево, кажется, лавр?

— Лавровое дерево. Лавр Аполлона, — тихо подтвердил Саймон.

— Но, Саймон, прошло две тысячи лет…

— Деревья долго живут и, умирая, оставляют семена. Ну а виноград сильно разрастается. Эти растения были посажены, Камилла. Обрати внимание, Аполлон находится как раз под краем выступа, а виноград и это хилое деревце служат прикрытием. Не знаю, можно ли забраться на верх этого воздушного колодца и глянуть оттуда вниз, но вряд ли сверху что-нибудь увидишь… Да еще ручей. Священная пещера со священным ручьем, так разве не само собой разумеется, что жрец, пожелавший спасти Аполлона, поместил его именно здесь? Я даже не сомневаюсь, что входы и во внутреннюю, и во внешнюю пещеры были заблокированы специально.

— Ну да. Я это уже заметила. Та плита, которую сдвинул Димитриос, точно такая же, что перекрывала внутренний туннель.

— А потом, бог знает через сколько лет, землетрясение вновь распахнуло вход… для Ангелоса. И для Майкла.

— Майкл! — Я почти виновато посмотрела на него. О Майкле я совсем забыла. — Ну конечно. Письмо. «Блестящая цитадель». Ох, Саймон!

Чуть улыбнувшись, он тихо процитировал:

— «Передай императору, что блестящая цитадель разрушена до основания: у Аполлона нет ни укрытия, ни лавра-оракула, ни говорящего фонтана. Даже звучащий поток перестал струиться». Да, Майкл сказал, что Дельфийский оракул ошибался. Вот что означало его письмо.

Я ответила:

— Знаешь, я не говорила тебе, но я считала, что твой брат не стал бы писать такое письмо, если бы речь шла об оружии или даже золоте. Он бы просто использовал их по назначению.

— Я знаю. Я ведь тоже сомневался. Но такого я и представить себе не мог.

Голос его не изменился, но я внезапно поняла, что он сильно волнуется.

— О боже, — произнес Саймон, — да и кто бы мог представить себе такое?

Мы стояли рядом и смотрели на статую. Ничего красивее я в жизни не видела. На сверкающем бронзовом теле играли тени, глаза были устремлены куда-то вдаль, поверх наших голов — так глядят львы. Они были на редкость живыми, искусно выложенные эмалью и каким-то черным камнем, и темные зрачки от игры света и тени, казалось, мерцали и сверкали. Только еще у одной статуи есть такие глаза.

Саймон тихо отозвался на мои мысли:

— «Возничий».

Я спросила:

— Ты думаешь? Думаешь, его сотворила та же рука?

— Я ни черта в этом не смыслю, но при виде его именно это и приходит в голову.

— Майкл тоже так считал, — заметила я.

Он кивнул:

— И Найджел, если помнишь. Именно при упоминании о «Возничем» он вдруг решился что-то рассказать. Хотя, может, и потому, что разговор вообще шел о находках статуй, но нет. У меня возникло впечатление, что, едва речь зашла о «Возничем», он как-то напрягся.

— И не только глаза, — подхватила я, — но и в целом впечатление силы и грации… нечто неуловимое… нет, не то слово, оно слишком слабое… Эта статуя, она… грозная. Саймон, а может, это не просто один мастер, может, они — часть одной группы?.. Господи, ведь если существовало шесть тысяч статуй, то почему бы в святилище Аполлона не быть статуе Аполлона на колеснице? И почему бы эту колесницу не везти возничему, а этому самому богу не быть ее хозяином?

— Действительно, почему бы и нет? — согласился Саймон.

— Чему ты улыбаешься? Да, я волнуюсь. Неужели у меня не может родиться своя теория? Мне кажется…

— Я улыбаюсь не поэтому. Я-то считаю, что всякая теория хороша. Твоя, по крайней мере, великолепна и очень подходит. Нет, я улыбаюсь совсем по другому поводу. Димитриос.

— Ох! — Меня словно прямо с солнцепека затолкали в холодную воду. — Я совершенно о нем забыла.

— Я бы тоже хотел забыть… сейчас, — проговорил Саймон. Он не отводил глаз от статуи. — Но боюсь, прежде нам придется разобраться с этим дельцем, а потом уже думать о статуе.

— А что нам делать с ней? — глупо спросила я.

Он бросил на нее долгий взгляд, потом повернулся ко мне.

— Оставим здесь, в ее блестящей цитадели, и вернемся в царство теней, дорогая моя. Теперь нам известно, что именно нашел Майкл и за что он был убит. Эта глава закончилась, как я полагаю, смертью Ангелоса. Остается незаконченным наше дело. Найджел тоже нашел блестящую цитадель, и меня не покидает ощущение, что Димитриоса с Даниэль пускать сюда нельзя ни в коем случае.

Я с яростью воскликнула:

— Пусть только попробуют коснуться его! Я лягу поперек дороги!

— В таком случае пойдем обратно изображать сторожевых псов. Камилла…

— Что?

Он стоял и глядел на меня. И вновь этот настороженный взгляд, только в холодных глазах появилось какое-то иное выражение, отчего я принялась гадать, что за этим последует. Но он, запинаясь, сказал лишь:

— Не стоило брать тебя с собой.

Я промолчала в ответ. Он спросил:

— Боишься?

И я вновь промолчала. Отвела взгляд в сторону. Но почему-то совершенно не переживала, что он все понимает. Неожиданно он оказался совсем близко и, нежно взяв за подбородок, поднял мое лицо и заглянул мне в глаза:

— Ты же знаешь, почему я взял тебя с собой?

— Да.

— И я был прав.

— Да, я знаю.

— Ты слишком недооцениваешь себя, Камилла. Больше нельзя играть вторую скрипку. Договорились?

— Да.

Он помедлил, а затем выпалил:

— Ты сделала вчера открытие, помнишь? «Нет человека, который был бы как остров». Это правильно, но значить может многое. Перестань ненавидеть себя за то, что есть вещи, с которыми ты не можешь справиться и не хочешь признаться в этом самой себе. Ты не одна такая. А ты, по-видимому, считаешь, что обязана справляться со всем, с чем могу я или кто-либо другой. Это абсурд; прекрати презирать себя за то, что не похожа на других. Будь сама собой, Камилла, и поверь, у тебя получится.

Я не сразу сумела ответить. И лишь после паузы произнесла легкомысленным тоном:

— Надо обратиться с просьбой к богам, чтобы настал день и ты, оставив свое олимпийское спокойствие, снизошел бы до нас, простых смертных! Хотела бы я на это посмотреть! Если такой день наступит, я сама принесу себя в жертву Аполлону!

Он усмехнулся:

— Я напомню. А пока можешь быть уверена, что наш приятель Димитриос не сделает это за тебя. Пойду погляжу, не вернулся ли он. Или Найджел. Побудешь здесь?

— Нет, пойду с тобой. Я… я хочу знать, что там.

Его рука вновь, как и прежде, коснулась моей щеки, будто мотылек.

— Тогда, пожалуйста, не бойся. Димитриоса я к тебе не подпущу.

— Хорошо. А что мне делать?

— Пока ничего. Держись в стороне. И ничего не предпринимай, пока тебе не скажут.

— Что может быть проще? Согласна.

— Тогда пошли.

Невозмутимый взгляд Аполлона был по-прежнему устремлен поверх наших голов, когда мы покидали солнечный свет.

В пещере все еще никого не было. Мы чуть-чуть постояли в укрытии, прислушиваясь, потом Саймон пролез сквозь щель, не зажигая фонарик. Через минуту-две из темноты послышался его тихий голос:

— Все в порядке. Иди сюда.

Я проскользнула сквозь узкий проход. Саймон освещал мне фонариком дорогу, потом луч света переместился на прислоненную к стене плиту.

— Смотри. Это следы резца. Ты была права. Плиту вырубили специально для этого входа. А вот эта трещина, сверху, появилась от земного толчка, что вновь открыл пещеру для тебя и меня… и для Майкла…

Неуверенным движением я чуть коснулась трещинки.

— Две тысячи лет… Ох, Саймон, если бы знать…

Я внезапно замолчала.

— Да?

Луч фонарика все двигался по старым следам резца. Саймон был полностью поглощен своим занятием.

Мне удалось прошептать вполне спокойно:

— Он возвращается. Я его слышу.

Фонарь погас. Даже нашего дыхания не было слышно в наступившей тишине.

— Ага. Иди обратно в проход и жди. Я должен сначала понять, зачем он вернулся. Очень надеюсь, что это Найджел.

Как только его прерывающийся голос смолк, я ощутила его руку на своем плече. Я послушно пробралась сквозь щель обратно, приготовившись ждать. Сердце колотилось ужасно. Затем я почувствовала, что он стоит рядом, прижавшись к стене.

Шаги все приближались, вот они задержались у входа в пещеру, затем кто-то вошел. После чего раздались другие звуки: приглушенный стук лопаты о кучу булыжников; звон, когда она попадала в камень или металл; пыхтение; тихая ругань на греческом; треск дерева и глухой звук — что-то проволокли. Значит, он выкопал ящик и потащил его к выходу.

Я почувствовала, как Саймон напрягся, словно бегун на старте. Он крепко прижимал меня к себе. Железной хваткой.

Неужели он прямо сейчас, из темноты, бросится на Димитриоса…

Но он не шевельнулся, лишь слегка приподнял голову, как будто чтобы видеть, что происходит. Создавалось впечатление, что он стоит тут веками, окаменев. Я чувствовала, как стучит его пульс у меня под локтем, — он был ровным. Мой же пульс дергался, как неисправный мотор.

Рука ослабила хватку. Повернув голову, он задышал мне в висок. И еле слышно прошептал:

— Ушел. Ты слышала мула?

— Нет.

— Жди, я сейчас.

Потом на мгновение прижал к себе. Легкий шорох, и он исчез. Было холодно и сыро. Крепко обхватив себя руками, я стояла, ждала и слушала. Казалось, что каменные стены отражают эхо моего перепуганного сердца…

Звук шагов по земле, и вот он снова со мной. Сразу стало теплее. Наклонив голову, Саймон прошептал:

— Он оставил ящик у входа и вышел наружу. Он как-то неуверенно себя ведет, может быть, волнуется — другого-то, с мулом, нет. Лучше послежу за ним.

Саймон не прикоснулся ко мне, потому и не ощутил, как бьется мое сердце. Я смогла лишь выговорить, причем довольно спокойно:

— Да?

— Нам везет, Найджел почему-то задерживается. Хочу узнать почему. И куда они собрались. Та дорога быстро кончается. Буду следить за Димитриосом, пока не выясню, что он собирается делать, ну а если удастся, разберусь с ним.

— Ты хочешь его убить?

— О господи, нет. Просто вывести его из игры… Ладно, я пошел, а то еще упущу гада.

Я неосознанно положила руку ему на грудь. Он накрыл ее своей, теплой и спокойной. Я произнесла, не сумев сдержать дрожи в голосе:

— Будь осторожен, Саймон.

— Обязательно. Ты только не волнуйся, моя… не волнуйся. С тобой тоже все будет хорошо. Сиди и не высовывайся. Здесь ты в полной безопасности, а Димитриоса я не выпущу из виду. Хорошо?

— Х-хорошо.

Он быстро обнял меня и притянул к себе. Он хотел успокоить меня и приободрить, но мне почудилось, что его губы коснулись моих волос.

Через секунду его руки разжались и он, как призрак, мгновенно растворился во мраке. На этот раз он включил фонарик, и мне было видно, как по стенам прокралась его гигантская тень. Я наклонилась как можно дальше вперед, чтобы видеть пещеру. Маленький круг света, пританцовывая, стал удаляться в звучащей эхом тьме; колонны, контрфорсы и камни отбрасывали высокие тени — они метались, становились широкими и растворялись в сводчатой выси. Саймон, тоже походивший на тень, стремительно шагая, слился с пустынной темнотой и, как привидение, растаял во внешнем туннеле. Метнулась на мгновение тень на каменной стене, а затем и ее поглотил мрак.

Мои руки цеплялись за внутреннюю поверхность плиты. От тьмы болели глаза. Снова стало холодно.

Я еле удержалась, чтобы не побежать за ним, к благословенному солнечному свету.

Наконец я повернулась и мрачно двинулась к великолепному уединению святилища Аполлона.

Как долго я ждала, не знаю. Сначала сидела в уголке, куда светило солнце, пробиваясь сквозь листья, и смотрела на божественную статую, стараясь не думать о том, что происходит снаружи.

Но вскоре окружающие меня красота и покой стали действовать угнетающе. Сидеть я была уже не в состоянии, тогда я встала, взяла забытую Найджелом баночку для воды и пошла к ручью. Хорошенько вымыв ее, я попила. Пошарив в ранце у Саймона, я обнаружила остатки еды, половину которой проглотила. Потом снова попила. Затем побродила по полянке, рассмотрела статую поближе, пощупала листья и папоротник, не прикасаясь к отколотым кускам золота в траве.

Когда я в третий раз наклонилась к воде, чтобы попить, я поняла, что страх сменили нетерпение и тревога. Солнце и покой слишком сильно подействовали на меня — я стала страшно волноваться. Я беспрестанно смотрела на часы и от этого бессознательного действия нервничала еще больше, потому что никак не могла вспомнить, который был час, когда Саймон ушел. И я все болталась у входа в туннель, сжимая в руке фонарик…

Я в полной безопасности, твердила я себе. С Димитриосом Саймон, а Найджела я нисколечко не боюсь. Надо было что-то делать, мне хотелось знать, что происходит, и очень хотелось быть рядом с Саймоном…

Осторожно я вошла обратно в темный туннель, за плитой чуть-чуть постояла, мучась сомнениями, а потом протиснулась в пещеру.

На сей раз я тоже включила фонарик. Дурацкая нервная дрожь охватила меня, и я с молниеносной быстротой стала освещать фонариком темные своды, словно Димитриос все еще не ушел. Но никого не было, бояться нечего. Если бы он вернулся, я бы услышала и успела укрыться в святилище. К тому же Саймон шел за ним по пятам, и если бы Димитриос вернулся, вернулся бы и Саймон.

Луч фонарика перестал дрожать. Тихо пройдя под сводами внешнего туннеля, я выключила фонарик. Поворот я миновала осторожно и на ощупь, потом стало чуть светлее. Теперь мне было видно, куда я иду.

Ящик у входа исчез. По-видимому, Димитриос взял его с собой. Что ж, тем лучше. Следовательно, он не собирался идти прямиком к джипу; и, следовательно, он задержится и Саймону будет проще за ним следить.

Я высунулась, чтобы оглядеть впадину.

И сильно удивилась, что ничего ровным счетом не изменилось: все та же ослепительная жара, тишина, пустота…

Резкий свет ударил мне в глаза. Пахло пылью, навозом и каким-то засохшим пахучим растением, которое рассыпалось прямо под моей рукой, когда я коснулась скалы. Ни звука, ни движения; даже жаркий воздух застыл.

Я поколебалась. Безумно хотелось убежать, забраться вверх по тропинке и спрятаться где-нибудь наверху, чтобы быть и на свободе, и в то же время укрытой от посторонних глаз, и, что более важно, видеть все, что происходит внизу. Но Саймон должен знать, где меня искать, а он велел оставаться на месте. Придется остаться.

И я вернулась в пещеру.

Помню, как стояла там несколько минут, тупо глядя вокруг. Пыталась представить, как все это выглядело до землетрясения, заблокировавшего проходы и уголки между колоннами. Вполне вероятно, что святилищем была именно эта пещера. Именно сюда поспешно и с благоговением доставили Аполлона; и, вероятно, именно здесь приносили ему жертвы и совершали другие обряды, пока святилище не было закупорено и укрыто. И так оно и пребывало здесь два молчаливых тысячелетия.

Луч фонарика внезапно стал тускнеть, затем снова заиграл ярким светом. И это побудило меня к действию. Бросив быстрый взгляд на вход и послушав секунды две, не идет ли Димитриос, я решила тщательно осмотреть пещеру.

Не могу сказать определенно, что я собиралась искать. «Сокровища» я точно не надеялась найти — ни клада Ангелоса, ни даров верующих Аполлону.

Но вскоре я и впрямь заметила намек на еще один тайник. У края пещеры неподалеку от штабеля ящиков в глубоком пролете между двумя колоннами возвышалась мусорная куча, небольшой холмик различного хлама — казалось, что ее недавно ворошили.

Подойдя к ней, я наклонилась, освещая камни тускнеющим фонариком.

Ничто не напоминало припрятанные ящики или коробки, но у своих ног я заметила совершенно отчетливый след плетенной из веревки туфли и чего-то протащенного.

Подойдя еще ближе, я стала вглядываться. Скользящий по куче луч во что-то уперся и замер. Раз дрогнув, он замер вновь и на сей раз чересчур ярко осветил то, что валялось за кучей грязи и камней.

Убийца даже не потрудился похоронить Найджела. Просто приволок его сюда и бросил. И теперь он лежал, застывший, кошмарный и несусветно нелепый, между кучей мусора и стеной пещеры.

За одно ужасное мгновение до того, как фонарик выпал из моей онемевшей руки и меня вновь обступила милостивая тьма, я узнала, что же произошло с Найджелом. Как много, оказывается, можно увидеть за секунду внезапного потрясения; вся картина целиком отпечатывается у тебя в мозгу, и по сию пору она возвращается ко мне миллионами ночных кошмаров. И ничего в ней не пропущено — каждая ужасающая деталь навсегда запечатлелась у меня в голове, чтобы являться ко мне вновь и вновь.

Его связали. Веревки на нем не было, ведь она понадобилась убийце, но его запястья были разодраны до крови, так как он боролся. Его связали и пытали. В одно мгновение я увидела, что поношенная зеленая рубашка была разорвана от тощего плеча вниз, а на верхней части руки на обгоревшей коже четко вырисовывались пятна, так регулярно расположенные в такой тошнотворной последовательности, что было совершенно ясно, что они означали. Его прижигали четыре или пять раз — специально. Я увидела и другое, чего сразу и не осознала, но это опять и опять возвращалось ко мне в ночных кошмарах, хотя видела я это всего секунду. Я не хочу рассказывать об этом. Пусть будет известно лишь то, что Найджел умер в мучениях. Глаза его были открыты. Помню, как сверкнули они в свете фонарика. А в его оскаленных, словно в усмешке, зубах торчало что-то напоминавшее кусок кожи… кожи с ободранного большого пальца Димитриоса… с грязной руки убийцы, которая еще вчера на Розовой скале держала меня за плечо.

И тут упал фонарик, и упала тьма. Что было потом, не знаю. Помню сначала яркую кошмарную картину при свете фонарика, и тут же мрак и холодный камень; он падал на меня, драл на мне одежду, ставил мне подножки, когда я бросилась бежать; и каким же мягким он оказался, когда мое хныкающее тело стало падать…

Лежала я у ног Аполлона во влажном мху. И волосы, и руки, и одежда на груди у меня были мокрыми. Почему-то болела правая рука там, где она прижималась к траве. Сломанный конец золотой стрелы. Я села и долго глядела на нее, не понимая, на что я гляжу.

Это Димитриос, сбивчиво думала я, Димитриос… Вчера он убил Найджела. Как раз в тот момент, когда мы были здесь, во впадине, на ярком солнце, Найджел находился в пещере вместе со своим убийцей, связанный и замученный, и… Нет, не сходится: у него не было кляпа во рту, тогда бы мы его услышали. Он был мертв еще до того, как мы попали сюда, а потом грек отправился в Дельфы обыскивать его комнату…

Уставившись на искусно обработанный кусок золота у меня в руке, я пыталась размышлять. Но единственное, что приходило мне на ум, это то, что Найджел — бедный, запутавшийся, нетерпеливый, юный Найджел, который был хорошим художником, — убит Димитриосом…

Димитриос! И тут меня осенило, причем отнюдь не смутно; мозг мой словно резко пронзило стрелой, подобной той, что колола мне ладонь.

Я вскочила, и золотая стрела, сверкнув, упала на траву. Димитриос, которого мы с Саймоном необдуманно принимали за того, с кем легко справиться, — Димитриос был сейчас там, в горах, а Саймон следует за ним и ждет момента, чтобы напасть на него, и даже понятия не имеет, что этот грек — безжалостный и грязный убийца, как и его кузен Ангелос…

Я тут же забыла о бедном Найджеле. И понеслась обратно в туннель, совершенно не думая о том, что ждет меня в пещере.

Тьма обступила меня, словно запутанная сеть. За первым поворотом мне пришлось остановиться и идти дальше медленно и на ощупь, касаясь дрожащими и скользящими пальцами холодной стены.

Вот и плита. Протискиваясь сквозь узкую щель, я пыталась разглядеть, что творится в пещере. Но ничего не было видно; тьма перед моими широко раскрытыми глазами пузырилась миллионами ярких полос и разноцветных искр. Без фонарика, да еще ослепнув после стремительного нырка из света, невозможно было бы пройти через пещеру. Я закрыла глаза, ожидая, когда расступится роящаяся тьма. Мои растопыренные пальцы ощущали холод и влагу плиты.

И тут я его услышала.

Поначалу я решила, что к стене меня пригвоздил стук моего собственного сердца, но это были тихие шаги веревочных туфель по пыли.

Я замерла на месте, припав к стене и раскрыв глаза.

Теперь я видела. По пещере двигался свет, мощный свет. Это не Саймон: у фонарика Саймона, как и у моего, садилась батарейка, к тому же и шаги были не Саймона. Но по крайней мере, если это Димитриос, то и Саймон здесь. Во всяком случае, грек шагал по пещере так неспешно и уверенно, что было очевидно: он и не подозревает о присутствии Саймона.

Тут я услышала тихий звук снаружи пещеры. Я со страхом бросила взгляд на грека. Он шел за лучом света, и разглядеть его было невозможно, но перемещающийся луч ни разу не дрогнул. Он не слышал. Снова раздался шум, и теперь я поняла, что это — звяканье металла и тихое бренчание. Димитриос привел мула.

Грек исчез из моего поля зрения. Подождав, я услышала знакомый скрежет ящика по каменному полу, шум рассыпающихся камней, ворчание и пыхтение. Я подвинулась чуть вперед к краю плиты и выглянула на сантиметр наружу.

Он положил фонарь на выступ над собой, направив луч света на кучу, над которой склонилось его большое мощное тело. Он стоял ко мне спиной. Жакет его лежал рядом, и мне было видно, как под голубой рубашкой выдаются и играют мускулы, когда он вытягивает наполовину засыпанный ящик. Затем он взял его и выпрямился. Я даже не подозревала, какой огромной силой он обладает. Грек медленно понес ящик к выходу и исчез из моего поля зрения. Потом я услышала, как он с шумом поставил его. Все той же неторопливой походкой он вышел из туннеля и вошел в луч света.

Второй раз за эти несколько минут я почувствовала, как стучит мое сердце.

Это был не Димитриос. Этого человека я видела впервые в жизни.

И в ту же секунду меня охватили ужас и смятение, так как я поняла, что ошибаюсь. Я его видела, и не раз. Глядя на его лицо, на освещенную причудливым светом тяжелую голову, на густые, тугие, как у быка, темные кудри, вьющиеся по смуглым скулам до самых улыбающихся полных губ, я узнала его. Это была голова Формиса с рисунка Найджела — лицо, напоминавшее древнюю статую, с широкими мясистыми скулами и крепко сжатыми губами, кончики которых приподнимались в улыбке. Более того, именно это лицо я видела — но не запомнила — склонившимся над мотором джипа у дома Димитриоса. Значит, именно это лицо, а не Аполлона (которого она определенно не видела) узнала Даниэль среди рисунков Найджела…

Но прежде чем мысли повели меня дальше, два воспоминания, словно искры от сухого трута страха, вспыхнули у меня в голове. Найджел, говорящий Даниэль: «Я встретил его сегодня на Парнасе», и голос Саймона в полумраке, переводящий что-то для меня. Стефанос сказал ему: «Он убивал и улыбался при этом. Вечно улыбался».

Ангелос. Ангелос собственной персоной. А Димитриос бог знает где. И Саймон вместе с ним.

Ангелос повернулся к куче мусора. По его толстой, блестящей от пота коже скользнул луч. Все та же улыбка. Наверняка он улыбался, когда вместе с Димитриосом убивал Найджела. И наверняка он будет улыбаться, когда Саймон, избавившись от Димитриоса, придет в пещеру в поисках меня…

Мощное тело выпрямилось, Ангелос стал прислушиваться. Вот он повернул голову. Снаружи раздался шум, но не металла, — кто-то шел к пещере.

Я с поразительным спокойствием подумала, что если закричу, то предупрежу тем самым не только Саймона, но и Ангелоса. Он ведь ждет Димитриоса и понятия не имеет, что мы с Саймоном тоже здесь. Он даже фонарик не выключает. Но с другой стороны, Саймон, если он уже успел расправиться с Димитриосом, тоже забудет об осторожности…

Шаги приближались; вот они уже в туннеле. Ангелос сунул руку в карман. Я затаила дыхание.

Спотыкаясь и тяжело дыша, в пещеру вбежала Даниэль.