Хватай ее! Бросай с Парнаса, пусть она катится вниз, и склоны пусть расчешут роскошные ее волосы!

Было уже далеко за полдень и солнце стояло прямо над головой, когда я наконец вышла на вершину огромной скалы над дельфийским святилищем. Далеко внизу справа окрестности храма — омытые солнцем памятники, портики, Священная дорога — были такими крохотными, что казались гипсовым музейным макетом. Малюсенькие, будто игрушечные, колонны Аполлона напоминали рисунок. Прямо подо мной в расщелине с Кастальским ключом струились темным водопадом деревья. А за расщелиной освещенная лучами заходящего солнца пылала, словно пожар, Пламенеющая.

Отойдя от обрыва, я уселась на камень. Поблизости возвышались заросли можжевельника. А вокруг — все те же горячие, пыльные камни. Дорога к стадиону уходила вправо мимо можжевельника, но я устала, а здесь, на вершине, прохладный морской ветерок остужал жаркое полуденное марево.

Подперев рукой подбородок, я смотрела вниз на покойный мрамор святилища, серебристо-голубые глубины долины, где кружили ястребы, на исполинскую скалу, пламенеющую на солнце… Нет, я не могу покинуть Дельфы сейчас. Даже если придется ночевать в студии рядом с этой невыносимой Даниэль, чтобы сэкономить деньги и вернуть долг за машину, уехать я не могу. Завтра… послезавтра, еще один день… сколько потребуется времени, чтобы начать понимать, видеть и ощущать Дельфы? Я обязана остаться. И решение мое (быстро сказала я себе) нисколечко не зависит ни от Саймона Лестера, ни от его дел. Нисколько. Нисколечко, что бы там ни было. Затем я стала гадать, что придумает Саймон завтра…

— Что это ты тут делаешь?

Вопрос прозвучал прямо за моей спиной. Я резко обернулась. Из-за можжевелового куста возникла Даниэль. На сей раз она была одета в алую юбку колоколом и бирюзовую блузку с вырезом. С большим вырезом. И разумеется, с сигаретой, прилипшей к нижней губе. Контрастируя с бледно-желтоватой кожей, розовел помадой рот. Сегодня ногти ее покрывал такой же, как и помада, бледно-розовый лак, но на тонких загорелых руках он был несколько не к месту.

— Здравствуй, — вежливо ответила я.

Если мне придется поселиться с ней по соседству, не стоит давать ей возможность проявить вчерашнее раздражение и дурные манеры. Но Даниэль угрызениями совести себя не обременяла. Было очевидно, что манеры — дурные ли, приятные — не имеют для нее значения. Она жила так, как ей хотелось, а если кому-то это не нравится, так это его трудности. Она резко повторила, причем с такой интонацией, словно ее это действительно интересовало:

— Что ты тут делаешь?

Изобразив удивление, я произнесла:

— Сижу, любуюсь. А ты?

Тогда она подошла ко мне. Двигалась она как манекенщица: бедра выбрасывала вперед, сдвинув колени вместе. И застыла между мной и обрывом, приняв позу с картинки из журнала мод: одно бедро в сторону, в тонкой руке сигарета, носки указывали двадцать минут восьмого. Оставалось только приоткрыть рот, чтобы на свет показался кончик языка.

Она заметила:

— В такую жару подниматься от святилища — слишком долгий путь.

— Правда? Он тебя утомил или ты шла от студии?

Глаза ее сверкнули. Я никак не могла уразуметь, почему ее так сильно заботит вопрос, что я тут делаю, а он таки ее заботил. Само собой, я вовсе не собиралась рассказывать ей, где мы были. Паломничество Саймона касается только его, и никого другого. То, что он решил взять меня с собой, тоже касается лишь его. И Даниэль я ничего не скажу.

Она поинтересовалась:

— А где Саймон?

— Не знаю, — честно ответила я. — А ты что, его ищешь?

— Да нет. — К моему удивлению, она села в двух ярдах от меня. Уколовшись бедром о чертополох, она грязно выругалась по-французски, потом удобно устроилась в пыли и улыбнулась. — Сигарету?

— Большое спасибо, — не подумав, согласилась я.

Она молча разглядывала меня, а я курила и пыталась не злиться — вставать и уходить уже неудобно, но очень хочется. И почему, общаясь с подобными людьми, изо всех продолжаешь придерживаться своих собственных табу; почему мои хорошие манеры не позволяют мне встать (Даниэль-то поступила бы именно так), сказать: «Как же ты мне надоела, невоспитанная неряха, да и не нравишься ты мне» — и преспокойненько удалиться? Так нет же, сижу себе с доброжелательно-равнодушным видом и дымлю ее сигаретой. Хотя, честно говоря, ее сигарета — прямо-таки нектар и амброзия в сравнении с той, что дал мне Нико. Продолжая гадать, что побудило ее предложить мне оливковую ветвь, я настороженно рассматривала ее. «Я боюсь данайцев, даже дары приносящих».

— Тебя не было в «Аполлоне» в обед?

— Нет, — призналась я. — А ты была?

— Где же ты ела?

— Я была на пикнике. На свежем воздухе.

— С Саймоном?

Я подняла брови, попытавшись изобразить холодное изумление от подобного допроса. Никакой реакции.

— С Саймоном? — повторила она.

— Да.

— Я видела, как он ехал на машине.

— Да ну?

— Он тебя где-то подобрал?

— Да.

— И куда вы ездили?

— В южном направлении.

На минуту подействовало. Потом она спросила:

— Почему ты не хочешь говорить, где вы были и что делали?

Я беспомощно глядела на нее:

— А почему я должна говорить?

— А почему бы и нет?

— Потому что, — ответила я, — терпеть не могу, когда меня допрашивают.

Проглотила.

— О? — И взглянула на меня огромными усталыми глазами. — Почему? У вас с Саймоном что-то есть?

Столь невинный вопрос в устах Даниэль означал лишь одно. И я взорвалась:

— О господи! — Потом захохотала и ответила: — Нет, Даниэль. Между нами ничего нет. Мы доехали до Араховы, оставили машину и пошли вверх по направлению к Дельфам. Устроили пикник в красивом месте, откуда был виден Парнас. Потом я отправилась домой, а Саймон за машиной. Если посидишь здесь еще, увидишь, как он проедет внизу. А ежели тебе неизвестно, как выглядит нанятая тобой машина, я сообщаю: большая и черная. Марку не знаю. Я мало разбираюсь в машинах. Достаточно? Благодарю за сигарету, но мне пора.

Потушив на две трети выкуренную сигарету, я встала.

Она вильнула телом в пыли, как змея, и улыбнулась. Упавшая с ее губы сигарета тлела на земле. Она не стала пытаться ее реанимировать, только улыбалась, показывая белые зубы и язык, бледно-розовый, как и губы и ногти.

— А ты на меня злишься, — заключила она.

Неожиданно я почувствовала себя очень старой в свои двадцать пять.

— Деточка, дорогая, — сказала я, — да с чего ты это взяла?

— Понимаешь, — ответствовала Даниэль из пыли, — просто я ревную Саймона.

Мне безумно хотелось удрать, но подобный гамбит вряд ли ассоциировался бы с великолепным уходом со сцены. И, стряхнув одним махом все годы с плеч, я слабым детским голосом произнесла:

— Да?

— Мужчины, — проговорил голос песчаной змеи, — все в большинстве одинаковые. Но в Саймоне что-то есть. Даже ты это ощущаешь, не так ли? Обычно любовники наскучивают мне, но Саймона я хочу. Очень хочу.

— Правда?

— Да. Правда. — Ровный голосок звучал бесстрастно. — Хочешь, объясню тебе, что есть в Саймоне? Это…

Я резко запротестовала:

— Ни к чему, Даниэль!

Стрельнула в меня взглядом.

— Ты сама в него влюбилась, правда?

— Что за чушь! — Голос мой, к моему ужасу, звучал слишком громко. — Я едва знакома с ним! И к тому же я не…

— Какое это имеет значение? Мне достаточно двух секунд, чтобы понять, хочу я мужчину или нет.

Я отвернулась.

— Послушай, — сказала я. — Мне надо идти. Думаю, увидимся попозже. До свидания.

— А завтра вы с ним тоже встретитесь?

Вопрос был задан все тем же ленивым невыразительным тоном, но все же не совсем ленивым. Что-то заставило меня повернуться к ней.

Отвернувшись, она розовым ногтем водила по пыли.

— А что он завтра делает?

Определенно не совсем ленивым.

— Откуда мне знать, — ответила я как можно холоднее.

И тут поняла, что мне-то это известно очень хорошо. Он наверняка отправится к впадине на поиски гипотетической пещеры Майкла. Ему наверняка очень не понравится, если Даниэль потащится за ним. А весь этот поразительный диалог явно свидетельствовал о том, что она вполне способна на такое.

Я сказала таким тоном, словно уступала напористому врагу:

— Хорошо, я скажу. Мы встречаемся с ним и на весь день едем в Ливадию. Там лошадиная ярмарка и цыгане, он хочет пофотографировать.

— А… — Прищурив от солнца глаза, она глядела вдаль, в долину. Потом снова сверкнула на меня взглядом. — Что за дурацкое времяпрепровождение? — прокомментировала она.

И хотя я уже к ней привыкла, мне не удалось сдержать пронизавший меня порыв гнева. Я заключила:

— Так он не пришел вчера чинить душ?

Красивые ресницы дрогнули, и глаза сузились от злобы.

— До чего же ты прямодушная, — сказала Даниэль.

— Дурные манеры, — ответила я. — Извини. Но все же мне пора — надо еще успеть принять душ перед ужином. Попозже увидимся. Кстати, вечером я переезжаю в студию.

Глаза ее расширились. К неприязни добавилась озабоченность, но потом эти чувства почему-то сменились чем-то вроде расчета.

— Ну да, так же удобнее, верно? — сказала Даниэль, бог знает что имея при этом в виду.

Внезапно взгляд ее изменился. Он скользнул поверх моего плеча, и на ее лице появилось удивление и что-то еще.

Я быстро обернулась.

Из-за можжевелового куста вышел мужчина. Грек, темноволосый, широкоскулый, с тугими кудрями с проседью и с усиками над тонкогубым, чувственным ртом. Среднего роста и крепкого сложения. Примерно лет сорока. На нем были довольно поношенный серый костюм в полоску и малиновая рубашка с алым галстуком — такие цвета обычно не сочетаются, но у него они были приглушенных оттенков.

Он сказал по-французски:

— Привет, Даниэль.

Это прозвучало с такой интонацией, словно он произнес: «Все в порядке». Удивление исчезло с лица Даниэль, и она расслабилась.

— Привет. Откуда ты узнал, что я здесь?

«Да оттуда, — подумала я, — что вы были вместе за можжевельником, а я вам помешала». Господи, до чего доводит общение с этой девицей. Достаточно всего пяти минут, как даже полфунта цибетина не смогут очистить ваше воображение.

Даниэль произнесла лениво — слишком лениво — из пыли:

— Это Камилла Хейвен. Утро она прогуляла с Саймоном, а вечером пойдет ночевать в студию. — Затем мне: — А это Димитриос, экскурсовод.

Мужчина поклонился и улыбнулся:

— Enchanté.

— Он не говорит по-английски, — объяснила Даниэль. — Ты знаешь французский?

— Да, — ответила я и пробормотала что-то вежливое.

Димитриос поинтересовался:

— Мадемуазель ходила сегодня смотреть святилище?

— Нет. Я была там рано утром.

— А… Теперь поднялись на вершину Сияющих полюбоваться остатками солнца?

— Но ведь стемнеет еще не скоро?

— Возможно, и скоро, — возразил Димитриос.

Повернув голову, Даниэль взглянула на него. Голова ее находилась на уровне моих бедер, поэтому я не разглядела выражения ее глаз под завесой ресниц. Что-то пробежало у меня по спине, будто насекомое с холодными ногами, — от этого мужчины, как, впрочем, и от девицы, мурашки ползали по телу.

Я снова взяла себя в руки.

— Мне надо идти. Если я хочу принять душ перед ужином и договориться…

— Эти скалы, — сообщил Димитриос, — зовутся Федриадами, Сияющими. Я всегда рассказываю туристам историю Сияющих. Внизу между ними бьет Кастальский ключ — лучшая в Греции вода. Вы уже пробовали воду из ключа, мадемуазель?

— Нет еще, я…

Он подошел ко мне на шаг ближе. Я находилась между ним и обрывом.

— Они, как часовые, стоят над святилищем, вы согласны? Да они и есть часовые. Они не только охраняли святое место, они были еще и местом казни. На этих скалах людей казнили за кощунство, мадемуазель. Вы знали об этом?

— Нет, но…

Еще один шаг. Он очаровательно улыбался. И голос был такой приятный. Даниэль, сидящая в пыли, подняла голову. Теперь ее взор следил за мной, а не за ним. Она улыбалась мне с огромным дружелюбием, и снова сверкнули ее глаза — вовсе не усталые. Я отодвинулась от него на пару шагов и оказалась в четырех футах от края.

Димитриос вдруг сказал:

— Осторожнее.

Я подпрыгнула, и его рука коснулась моей. Она была мягкой.

— Вы здесь не для казни, как предатель богов, мадемуазель.

Он смеялся, Даниэль улыбалась, а меня охватила ярость. Какого черта я не в состоянии выдернуть руку и убежать? Я ненавижу эту парочку и боюсь, а стою я здесь только потому, что невежливо уходить, не дослушав этого проклятого грека.

— Я всегда рассказываю туристам одну историю, — продолжал он. — Привели раз сюда предателя, казнить. Вот подвели его к краю двое — прямо в этом месте, — чтобы столкнуть вниз. Он как глянул в пропасть — да, мадемуазель, далековато падать, правда? — и говорит: пожалуйста, не кидайте меня лицом вниз, пожалуйста, поверните меня спиной. Его можно понять, мадемуазель, вы согласны?

Он все еще держал меня за руку. Я выдернула ладонь. Тогда его рука мягко скользнула к моему локтю. Я заметила, что у него обгрызены ногти, а большой палец сильно ободран и испачкан засохшей кровью. Я попыталась вырваться, но он сильно стиснул мою руку. И быстро заговорил прямо мне в ухо:

— И они столкнули его, мадемуазель, и когда он падал, он…

Я взмолилась, задыхаясь:

— Пустите меня. Я боюсь высоты. Пустите меня, пожалуйста.

Он улыбнулся:

— Но, мадемуазель…

Раздался высокий, звонкий голос Даниэль:

— Димитриос, это не твои туристы?

Он резко выдохнул, отпустил меня и обернулся.

Трое — мужчина и две женщины — медленно шли по тропе из Араховы. Женщины были некрасивыми, низкого роста, средних лет; у полного мужчины в шортах цвета хаки на потном плече болталась огромная кинокамера. Красными безразличными лицами они глянули на нас, проходя мимо, словно стадо быков, словно ангелы небесные.

Отскочив от края обрыва, как пробка из бутылки превосходнейшего шампанского, я, не попытавшись ответить что-нибудь вежливое Димитриосу и даже не попрощавшись с Даниэль, помчалась вниз по тропе в кильватере трех туристов.

Ни грек, ни девушка не сделали за мной ни шагу, и вскоре я замедлила ход и попыталась собраться с мыслями. Если Даниэль и ее любовник — в том, что он любовник, я не сомневалась ни чуточки — попытались по какой-то причине меня напугать, они в этом преуспели. Мне было страшно, я ощущала себя дурой — омерзительное чувство. Но очевидно, это была всего лишь злобная шутка плюс извращенное чувство юмора. Напридумывала я себе. Просто устала после изнурительного дня. Даниэль мне не нравится, я этого не стала скрывать, вот она и решила попугать меня и унизить. К тому же я помешала ее грязному свиданию с греком за можжевельником.

А может, еще из-за Саймона…

Я добралась до стадиона. Ипподром лежал на солнце молчаливый и пустой, чаша мраморных сидений окружала его. Чуть ли не бегом я пронеслась по белой пыли между колоннами стартовых ворот и ринулась вниз к святилищу. Сердце колотилось у меня в груди, я задыхалась. Тропа пошла вниз, свернула у источника, в котором мерцала вода, и наконец выбежала на ровную площадку над театром. Тут я нагнала трех моих туристов. Они все так же аккуратно брели друг за другом и разговаривали на непонятном языке, кажется на голландском. Было полно и других людей — в театре подо мной, на ступенях храма Аполлона. Опасность мне больше не грозила — можно остановиться под деревьями и отдышаться. Опасности больше нет.

Золотистые, абрикосовые, янтарные солнечные лучи падали на молчаливый камень живительной, чистой влагой света и покоя. Пчела пролетела мимо моей щеки.

Рядом рос гранат. Плоды его сверкали от солнечного света. И я вспомнила прохладу граната в своей руке и голос Саймона: «Съешь его поскорей, Персефона, и тогда навеки останешься в Дельфах».

Что ж, я остаюсь. Я все еще собиралась остаться.

Дыхание восстановилось. Аполлон-целитель сделал свое дело.

И я спокойно пошла вниз по ступеням, потом через залитую солнцем арену, потом между благоухающих сосен вокруг святилища, а потом по главной дороге в гостиницу.

Даже когда, умываясь перед ужином, я заметила на руке пятно засохшей крови — из пореза Димитриоса, — я всего лишь вздрогнула от отвращения. Глупые страхи и дурацкое воображение.

Но почему-то спускаться вниз до прихода Саймона мне не хотелось.

И почему-то совсем не хотелось ночевать сегодня в студии.