Края такие, что следов не остается.

Все камень сплошняком…

Впадина находилась не очень высоко. Арахова расположена в трех тысячах футов над уровнем моря, мы поднялись примерно на восемьсот или девятьсот футов от села. Таким образом, мы все еще обретались на обширном подножии Парнаса, но создавалось впечатление, что цивилизация осталась позади на миллионы миль. С того момента, как деревня скрылась из виду, ни единое живое существо не встретилось нам на пути, лишь ящерицы да стервятники, которые сладкозвучно кричали, высоко паря в дрожащем мареве. Собственно говоря, впадиной это место нельзя было назвать. Это больше походило на ложбину, выдолбленную посреди низких, возвышающихся на крутом, длиной в милю, хребте скал, напоминавших лошадиную гриву. Издали эта гора казалась монолитной, на самом же деле она вся состояла из зубчатых выступов, между которыми струились вниз снежные потоки.

Весь вид свидетельствовал о том, что здесь потрудились могучие силы земли. Вырвав из недр гигантские каменные глыбы, землетрясение обнажило залежи известняка, и крутой, тянущийся на сотни футов склон окаймляла рыхлая и чреватая опасностью осыпь.

Подойдя к ее краю, Стефанос свернул, и мы коротким, отвесным путем пошли в обход. Поднявшись на высоту примерно на уровне вершины, мы оказались близ скальной гряды, вдоль которой тянулся спуск — он-то и привел нас в конце концов к границе впадины.

Старик остановился, опершись на клюку, и стал дожидаться нас.

Саймон стоял с ним рядом, глядя вниз.

— Это здесь?

— Да, это здесь.

Человеку понадобились бы века, чтобы продолбить в камне такую впадину. Сотрясателю Земли же, вероятно, потребовалось всего пять секунд, чтобы вырвать из горы полукруглый кусок и разбросать его осколки во все стороны так, что из зубчатых скал образовалась неприступная стена. И вот появилась на свет неровная круглая ложбина, напоминавшая кратер, в семьдесят футов в диаметре. На северной ее стороне — как раз где стояли мы — высилась стена нетронутой породы, вся остальная площадь была завалена огромными валунами.

Центр кратера был открыт, но округлые его стены покрывала уже знакомая красная пыль, и отовсюду торчали острые зазубрины. Весной здесь, должно быть, красиво: я видела останки каких-то ползущих растений и кустов — альпийской растительности, которую после зимы поят тающие снега и дожди. Цепляясь за стену, зеленел можжевельник, а у моих ног прямо из камня торчали два колючих куста — по виду остролист, но почему-то с желудями и с колючими, будто морской еж, чашечками.

Как выяснилось, спуститься в ложбину можно было лишь по пролому справа. С высоты мне показалось, что я вижу след от прежней тропы — она вела на запад и исчезала за отрогом.

Проследив за моим взглядом, Стефанос сказал:

— Он шел тем путем.

Он, разумеется, говорил по-гречески, а Саймон переводил, однако не все, остальное он рассказал мне потом, но я стану рассказывать так, как происходило.

— Он шел тем путем — вниз по старой тропе, ведущей к Амфиссе. Она начинается над заброшенным карьером неподалеку от амфисской дороги за оливковой рощей.

Секунду-две Стефанос молчал, глядя на ложбину под нашими ногами. Все тоже молчали. В спину нам било солнце, и я внезапно почувствовала, что ужасно устала.

Старик продолжал медленно, вспоминая:

— Я пришел именно сюда. Тогда все выглядело иначе, как вы понимаете. Здесь, где мы стоим, возвышалась скала, похожая на кошачий зуб. Она разрушилась при землетрясении, но в то время она была заметным ориентиром, который даже афинянин не пропустил бы. И ниже скалы не было никакой впадины, как теперь, — со стенами и воротами, точно у крепости. Одна скала, а ниже на чистой каменной площадке — валуны. Там я их и увидел — Майкла и Ангелоса. Это место не засыпано. Я его отметил, поэтому знаю.

Он указал клюкой. Почти в центре ослепительной ровной каменной площадки отбрасывала крошечную треугольную тень маленькая кучка камней — пирамидка.

— Я потом ее поставил, — пояснил Стефанос, — когда землетрясение передвинуло горы и все тут изменилось до неузнаваемости.

И вновь воцарилось молчание, потом он мельком глянул на меня.

— Ну что, спустимся?.. Попроси леди быть осторожной, кирие Саймон. Тропинка очень крутая и годится только для коз, но так мы доберемся быстрее.

Когда Саймон перевел сие предупреждение, я обратила внимание, что вниз во впадину и впрямь ведет тропинка. Она брала начало совсем рядом, от двух кустов каменного дуба, и, петляя, круто спускалась вниз мимо зарослей остролиста и пыльных остатков чертополоха. По такой дорожке собаке, дабы напасть на Ангелоса, да и самому Стефаносу, чтобы подбежать к умирающему на солнце Майклу, пришлось, по-видимому, прямо-таки мчаться… Солнце стояло высоко, и дно кратера было почти полностью залито светом. Правда, в том месте, где тропинка переходила в выступ, виднелась уютная синяя тень, отбрасываемая каменным крылом. Я остановилась и села, прислонившись спиной к теплому камню. Стефанос шел вперед, не останавливаясь, Саймон следовал за ним. Нико же приземлился в пыли рядом со мной. Я надеялась, что он будет молчать, и он так и сделал. Вырвав из земли стебелек высохшего чертополоха, он стал что-то рисовать в пыли. Но занимал его не рисунок, а отошедшие в сторону мужчины — он внимательно следил за ними.

Доведя Саймона до пирамидки, Стефанос указал на нее и быстро заговорил, сильно жестикулируя — рука его то и дело возвращалась к пирамидке. Моим глазам предстала картина: умирающий на палящем солнце человек; пастух близ торчащего, как кошачий зуб, утеса; собака, несущаяся вниз по извилистой тропе; убийца, убегающий сквозь «ворота» к тропе, ведущей к Амфиссе и морю…

С трудом повернувшись, Стефанос потащился к нам. Усевшись рядом, он что-то сказал Нико, тот вытащил пачку сигарет и протянул ему сигарету. Потом дал дедушке прикурить и, сверкая улыбкой, предложил сигарету и мне. Мы молча закурили.

Саймон оставался стоять у пирамидки, но на место гибели своего брата он не смотрел. Его спокойный оценивающий взгляд скользил по сторонам… по каменной стене над нами… по огромным, отколовшимся от скалы кускам… Они образовывали два крыла и гигантскими плитами и клиньями возвышались на фоне былого монолита. Вот взгляд его остановился на углублении в горе — это была пещера, прежде скрытая от посторонних глаз, однако во время землетрясения часть каменной стены обрушилась, и ее стало видно.

Плохо набитая и мягкая сигарета отдавала козлом — почему-то все, что исходило от красавца Нико, тут же наводило на мысль о домашних животных. Я почти до половины выкурила свою сигарету, а Нико выкурил свою целиком, когда тень Саймона упала на нас.

— Как насчет обеда?

Небольшое напряжение спало, и за обедом мы болтали, как на обычном пикнике. Отдых в приятной тени и превосходная еда, купленная в Арахове, быстро развеяли мою усталость. У нас были булочки, слегка подсохшие после путешествия в рюкзаке у Нико, с огромными кусками холодной баранины; толстые ломти сочного сыра; пакет с оливками, теплыми, словно их только что сорвали, на самом же деле согретыми теплом Нико; яйца вкрутую; очень сладкий вишневый пирог и виноград, тоже теплый и чуточку подувядший, но с восхитительным вкусом солнца.

Даже за едой Саймон все продолжал осматриваться. Его задумчивые глаза время от времени возвращались к не так давно разрушенной скале.

— Она раскололась в то самое землетрясение после войны?

Стефанос ответил с набитым пирогом ртом:

— Да. В том году было три или четыре толчка. В тысяча девятьсот сорок шестом году. Села не пострадали, но множество камней перебросило сюда. — Он кивнул на скалу. — Такое не только в этом месте. Толчки и непогода по всему хребту откололи куски от гор. Чего не доделало землетрясение, за несколько зим довели до теперешнего состояния лед и снег. Таких ложбин стало три, четыре, пять, мало где горы остались прежними. Лишь вон та скала — видите? — у козлиной тропы, которой мы спускались, осталась такой же, но, глядите, рядом с ней нагромоздились камни, напоминая разрушенную церковь. Я же говорил вам, кирие Саймон, что человек, бывающий редко в горах, может быстро потерять свои былые ориентиры.

— Например, шпиль, который венчал скалу?

— Я говорил вам это, да? Помню, помню. Он был не очень высоким, но служил приметой за километры вокруг. Благодаря ему я узнал, где Майкл. Он говорил, что знает пещеру у Кошачьего Зуба и собирается в ней пересидеть, пока не уйдут немцы. Я приносил ему сюда еду и пытался уговорить вернуться в Арахову — он мог бы там залечить рану. Но я уже все это рассказывал.

Глаза Саймона были устремлены на пустую глазницу обнажившейся пещеры. Он сощурился, словно глядел против солнца, но лицо его ничего не выражало.

— Пещеру? Эту? Она, по-видимому, была глубокой, пока частично не обрушилась?

Стефанос пожал своими мощными плечами.

— Не знаю, она это или нет. Может быть. Поймите, в горах пещер полным-полно. В некоторых местах Парнас как муравейник — армия может укрыться.

Саймон вытащил сигареты.

— Камилла, мне все равно хочется побродить тут, посмотреть. Сигарету? Лови, Нико. — Он медленно поднялся и поглядел на старика, горестно сидящего в тени. — И вы несли Майкла в Дельфы отсюда?

Стефанос улыбнулся:

— Четырнадцать лет прошло — тогда я был помоложе. Да и дорога до Дельфов куда короче той, которой мы шли сюда… правда, крутая, вы понимаете, потому что Арахова находится на четыреста метров выше Дельфов. Новичку этот путь труден, поэтому мы шли из Араховы.

— Все равно я считаю, что это подвиг. Теперь я поброжу вокруг. Хочу поближе посмотреть на эту пещеру. Там, кажется, есть узкий проход. Вы пойдете со мной или останетесь отдыхать?

— Пойду.

— Нико?

Быстрый грациозный прыжок — и Нико уже на ногах и стряхивает с брюк пыль.

— Иду. У меня отличное зрение. Если там есть на что смотреть, так я увижу. В темноте я вижу, как кошка, и, если там есть внутренняя пещера, я тебя проведу, кирие Саймон.

— Мы будем следовать за твоими носками, — сухо сказал Саймон.

Нико улыбнулся. Носки, сверкнув, пробежали по ложбине и исчезли во тьме пещеры. Саймон посмотрел на меня, подняв вопросительно брови.

Я отрицательно покачала головой, и они со Стефаносом медленно двинулись вслед за светящимися носками. И скрылись за контрфорсом.

Докурив, я потушила сигарету и расслабилась, наслаждаясь тенью, тишиной и яркой ослепительной жарой за пределами моего тенистого уголка. Скрывшиеся из виду мужчины находились то ли в пещере, то ли за кучами большущих обломков, подпиравших дальнюю стену впадины.

Мне не было их слышно. Стояла невероятная тишина — густая, как жара. И я, сидя неподвижно, точно ящерица на камне, ощущала себя частью этой тишины.

Мое внимание привлекло — то ли реальное, то ли воображаемое — движение на вершине скалы, и я повернула голову, лениво раздумывая над тем, не Нико ли это, который нашел какой-нибудь проход прямо на вершину, пока я тут сижу в полудреме. Но там никого не было, лишь солнце колотило по белым камням.

Перед глазами плыли тени — пурпурные, красные и антрацитовые пятна. На фоне яркого контраста света и тени зелень каменных дубов и прохладные кудри можжевельника, свешивающиеся аркой со скалы, действовали освежающе — словно пела весна. Внезапно я вспомнила, что, когда тащилась мимо них, с риском для жизни совершая изматывающий спуск, там зеленело что-то еще, что было трудно разглядеть.

А где в сентябре зелень, там, несомненно, и вода… холодная вода… не из теплой бутылки с запахом козла. При этой мысли я вскочила.

На скале снова метнулась тень, но я едва обратила на нее внимание. Мои глаза были устремлены на угол за тощим кустом можжевельника, где, подобно миражу, виднелась ярко-изумрудная зелень.

Я стала пробираться туда между огромными валунами. Проскользнув между двух скал, которые острыми выступами цеплялись за одежду, я наклонила голову, дабы пролезть под выступом, подобно арочному контрфорсу подпиравшим стену, — и тут увидела траву. Цвет ее казался столь поразительным и прекрасным после слепящих глаза солнца и камня, что я прямо-таки остолбенела, пялясь на нее. Зелень струилась широкой живой лентой меж булыжниками, расписанными красными полосами ржавого железа. Но воды не было.

Должно быть, существует источник, чье появление зависит от редких ливней; вероятно, трава, подобно снегу в пустыне, выскакивает после дождя и вянет при появлении солнца. Эта капля зелени в зеленой тени, влажная на ощупь, словно озерко с прохладной водой, освежала.

Я благодарно села и опустила руки на землю, между моими пальцами струилась мягкая зелень. Среди травинок попадались бледно-голубые цветочки, похожие на крохотные колокольчики. Некоторые росли прямо на скале, и их засыхавшие корни торчали из-под всех обломков — следов землетрясения. Цвели они только в этом влажном углу, но отовсюду из-за валунов высовывались увядшие стебли с семенами. Я заметила и другие альпийские растения — цветы с бледными пушистыми листьями и тонкими сухими бутонами, напоминавшими язычок колибри; засохший, походивший на коричневую проволоку пучок усиков в форме шестиугольника; остролист с желудями, целеустремленно рвущийся из крошечной щели. Потом я с радостью обнаружила еще один не погибший от засухи цветок. Из трещины как раз на уровне глаз рос цикламен. На красных стеблях держались жесткие, кружевной формы, голубовато-зеленые, с прожилками листья. Дюжина светло-розовых цветков цеплялась за сухую скалу, словно мотыльки. Чуть пониже из той же трещины торчали останки другого высохшего горного растения — от засухи оно превратилось в пыль. На его фоне цикламен казался чистым, нежным и сильным…

Что-то зашевелилось у меня в мозгу. При виде цикламена мне вспомнился датский художник с осликом и в окружении смеющихся деревенских парней, и почему-то я стала гадать: чем сейчас может заниматься Найджел?

Возвращались мы коротким путем.

В пещере ничего интересного не нашлось, а Саймону не хотелось задерживать Нико и Стефаноса. Мы покинули впадину через западный проем и спустились к осыпи по крутому склону.

Добравшись почти до самого дна высохшей долины, что тянулась вдоль гребня, мы оказались на еле различимой тропе, которую я заметила с вершины. Но даже она оказалась труднопроходимой. Примерно ярдов через сто она раздваивалась. Правая ветвь круто уходила вдаль, сворачивала за скалу и исчезала. Левая вела вниз в Дельфы.

Мы двинулись по левой и вдвое быстрее, чем поднимались, оказались у границы высокогорья, за которой по дну пропасти спускалась к морю долина Плейстуса.

Остановившись, Стефанос что-то сказал Саймону. Тот обратился ко мне:

— Стефанос выбрал этот путь, так как считает, что ты устала. Эта дорога ведет прямо в Дельфы. Она проходит над храмом, таким образом за Сияющими можно спуститься, а потом пройти через стадион. Спуск очень крутой, но, если внимательно смотреть под ноги, он ничем не грозит. Я могу пойти с тобой, если хочешь, но здесь трудно заблудиться.

По-видимому, я выглядела слегка удивленной, потому что он добавил:

— У нас же машина в Арахове, ты что, забыла? И я решил вернуться за ней со Стефаносом. Тебе же совершенно незачем тащиться туда.

Я с благодарностью воскликнула:

— Ох, Саймон, я совсем забыла про машину! Хотя я и не понимаю, почему ты взваливаешь на себя всю ответственность за мою глупость, но должна признаться, что буду крайне тебе благодарна! Однако мне и вправду хочется побыстрее попасть домой, только не говори об этом Нико.

— Что ж, мне идти недалеко, к тому же все время вниз. Нет… послушай, к черту. Я иду с тобой.

— Ни в коем случае, ведь потом ты отправишься обратно в Арахову. Я ни за что не заблужусь и буду идти осторожно.

Я пожала руку Стефаносу и поблагодарила его, затем проделала то же самое с Нико.

Да, только такой человек, как Стефанос, может всю дорогу игнорировать женщину, а потом потратить лишний час, дабы довести меня домой более коротким путем.

Старик мрачно кивнул, пожал мне руку и отвернулся.

Нико же, взяв меня за руку, нежно посмотрел на меня красивыми глазами и спросил:

— Я вас еще увижу, мисс? Вы часто будете в Арахове?

— Будем надеяться.

— И сможете посмотреть ковры в магазине моей сестры? Очень хорошие ковры, всех цветов. Местные. Еще броши и горшки в греческом стиле. Для вас совсем дешевые. Я скажу сестре, что вы — мой друг, ладно?

Я засмеялась:

— Обещаю, что, если мне понадобятся ковры и горшки, я обращусь к твоей сестре. А теперь до свидания и спасибо.

— До свидания, мисс. Спасибо, прекрасная мисс.

И люминесцентные носки бросились вслед за Стефаносом.

Саймон усмехнулся:

— Дедуля запер бы его, если бы понял хотя бы половину из того, что он говорил. Если и существует на свете понятие «развращенной невинности», то это про Нико. Чуточку Афин плюс Арахова создают восхитительную смесь, ты согласна?

— Когда она столь красива, как Нико, — да. Саймон, ты и вправду ничего не обнаружил в пещере? Или просто не хотел говорить при всех? Совсем ничего?

— Ничего. Там еще есть маленькая внутренняя пещерка, но она пустая, как вычищенный горшок. Потом расскажу. Лучше я пойду с ними. А потом приду в «Аполлон» поужинать, там и встретимся. Позже переселю тебя в студию. Ты ведь согласна отужинать со мной?

— Да, спасибо. Я…

— Тогда смотри под ноги. За ужином увидимся.

Махнув рукой, он двинулся в кильватере шокирующе розовых носков.

Несколько секунд я смотрела ему вслед, но он не обернулся.

Тут я с изумлением осознала, что еще вчера в это же время я была с ним даже не знакома.

Я повернулась и осторожно затопала вниз к Дельфам.