Действующее лицо будет иметь характер вообще, если… в речи или действии обнаружит какое-либо направление воли, каково бы оно ни было: но этот характер будет благородным, если обнаружит благородное направление воли. Это может быть в каждом человеке: и женщина бывает благородной…[25]

На следующее утро я проснулась очень рано и, поняв, что больше не засну, решила встать и до начала приключений погулять по руинам одна. Но тут, криво улыбнувшись, я вспомнила, что не отправила письмо к Элизабет. Выудив его из сумочки, я вскрыла его и поспешно добавила постскриптум:

Кто сказал, что со мной никогда ничего не случается? Все началось прямо вчера. Если останусь в живых, напишу — тогда узнаешь, что потеряла. С любовью,

Камилла

Было чуть больше семи, но солнце пылало уже вовсю. Опустив письмо в почтовый ящик, я стала взбираться по крутому подъему между улочками на террасах.

Подъем являл собой ряд широких ступеней, по краям которых тянулись побеленные стены, о которые било солнце. Ослепительная белизна приглушалась зеленью — о каждую крышу, о каждую стену плескались виноград и папоротник, яркие гвоздики и алая герань, сверкающие каскады ноготков и черноглазый гибискус. У ног копошились куры. Время от времени мне приходилось уступать дорогу либо мулу, либо ослу. Они грациозно цокали вниз по ступеням, а сопровождающие их крестьянки в черных чадрах улыбались и говорили: «Доброе утро».

Наконец ступени вывели меня за деревню, где громоздились кучи булыжника и бордюрного камня — свидетельство строительства новой дороги. Я осторожно зашагала по дороге, провожаемая дружелюбными и любопытными взглядами рабочих, и, прежде чем до меня дошло, что забралась несколько далековато, я оказалась на площадке над студией.

Жарило солнце, да и подъем оказался крут. Я нашла узенькую тень, которую отбрасывала невысокая скала у тропы, и, усевшись на плоский камень, решила передохнуть.

Тропинка эта, по-видимому, являлась продолжением той, по которой мы с Саймоном шли прошлым вечером. Она тянулась над студией, а потом, сменив направление, спускалась к запомнившейся мне группе сосен, далее она круто вела вверх и исчезала среди разрушенных построек близ храма. Неподалеку от меня, внизу справа виднелось примитивное квадратное здание студии, напоминавшее кучу мусора. За ним в долине плыли и дрожали оливы в необъятном просторе света, еще дальше высилась гора, за ней еще гора и море.

Тут я обратила внимание, что от студии кто-то идет.

Кто-то так же, как и я, встал сегодня рано. Он быстрыми шагами поднимался по ведущей вверх от плато тропе. Тут я увидела стройную светловолосую фигуру с рюкзаком. Он с огромной скоростью, но почти бесшумно направлялся к тропе, где пряталась в тени я. В мою сторону он не смотрел — его интересовали сосны над храмом. Таким образом, он довольно быстро удалялся от меня.

Вот он уже на тропе. У кладбищенской ограды — в семидесяти ярдах от меня — он остановился и стал оглядываться по сторонам, словно желая передохнуть и провести рекогносцировку местности.

Только я собралась его окликнуть, как поведение его побудило меня замереть. Он сделал два быстрых шага назад и в сторону, под тень сосны. И тут же слился с этой рассеянной тенью. Стоял он неподвижно, никуда не глядя, лишь наклонил голову, словно изучал землю.

Только тогда мне стало понятно, что он к чему-то прислушивается. Он не шевелился. В это прекрасное яркое утро был слышен лишь звон колокольчика козы на другом конце долины да крик петуха внизу в селе. Ни звука из студии, ни малейшего движения.

Подняв голову, Найджел стал настороженно и с опаской осматриваться, резко подергивая головой. Было очевидно, что, куда бы он ни направлялся, он не желал, чтобы за ним шли, и, вспомнив о Даниэль, я подумала, что понимаю его. Не стану и я мешать его бегству. Улыбаясь самой себе, я осталась сидеть. Я не сомневалась, что, если я не пошевельнусь, он так и не заметит меня. И он действительно не заметил меня. Внезапно он повернулся и двинулся через сосны к античному стадиону, от которого вела дорога к Сияющим и далее к вершинам Парнаса.

Дав ему минуты две, я встала и тронулась в путь. Скоро я оказалась в тени сосен. Справа тянулось кладбище, огороженное полуразрушенной оградой и зарослями сухих сорняков.

Не знаю, что побудило меня на это, — наверное, то, что дело Майкла Лестера стало и моим делом. Я толкнула скрипучую калитку и пошла между камней. Когда я нашла могилу, то долго, по буквам, читала надпись на ней, чтобы наверняка знать, что это она.

MIXAEΛ ΛHΣTHP

Чужеземный крест, чужеземная эпитафия и сдержанный голос Саймона: «Мой брат Майкл…»

Отзвуки иных голосов, иных восклицаний: «Женщина моего дома, кузен Ангелоса, брат Майкла»… «Нет человека, который был бы как остров, сам по себе»…

Я стояла в жаркой утренней тишине и думала о Саймоне. Сегодня я иду с ним на поиски. Настал момент, когда я понадобилась ему. Он собрался повидать место, где погиб Майкл, и захотел, чтобы я пошла с ним.

Ну а я? Почему я согласилась? Я же сказала вчера, что это абсурд, и так оно и есть. Но у меня было странное ощущение, что не только я нужна Саймону, но и мне самой что-то нужно — нужно что-то найти.

Яркая пичужка, словно лист, пролетела в жаркой тишине. Меж песчаных холмиков я двинулась к калитке.

На сей раз мои мысли занимал не Саймон, а я сама. Не та, которая в попытке самоутвердиться вернула Филу кольцо, а та, какой я стала вчера и от которой я пока не в силах отказаться. Не Камилла Хейвен, а попросту «девушка Саймона».

Покинув кладбище, я поспешила вниз по тропе, которая привела меня к руинам великой святыни.

О Дельфах я уже достаточно рассказывала, к тому же рассказывать о них не так-то легко. Дух захватывает при виде этого места — а сердце переворачивается. У тебя остаются лишь глаза, уши да благоговение.

Медленно ступала я вниз. К трещине в мраморном храме прижалось гранатовое деревце. Замерев, тихо поникли темно-зеленые листья. Пламенели яркие плоды, подобные стеклянным шарам. Вот и головокружительные ступени, вот сцена театра, где Саймон читал стихи, — отметка в центре, откуда голос может доноситься до высей горних. Ступени, ведущие к окрестностям храма… а это, кажется, памятник Александру… а вот подножие храма Аполлона.

На фоне необъятной глубины долины, напоминая факелы, высились шесть огромных колонн.

Вокруг ни души. Пройдя через храм, я села, прислонившись спиной к горячей каменной колонне. Крошащиеся капители над моей головой казались живыми от крыльев ласточек. Далеко внизу, в долине дрожали оливы. А далекий Геликон отливал синим, серебряным и серым цветами, напоминая голубков Афродиты. Вся округа звенела птичьим пением, ведь Дельфы — святыня. Где-то в утренней дали бренчали овечьи колокольчики.

Было всего восемь, когда я встала и по Священной дороге двинулась вниз от храма к границе его окрестностей — там рубежом стояли сосны. Тропа привела меня к музею у поворота дороги. Он был еще закрыт. На противоположной стороне под деревьями сидел человек в форме экскурсовода, я решила побеседовать с ним.

— Музей открывается в половине десятого, — ответил он на мой вопрос. — Но я могу провести вас по руинам.

— Не сегодня, благодарю. Я только что оттуда. Может, завтра, если еще не уеду. Вы будете здесь?

— В это время я всегда здесь.

У него было загорелое квадратное лицо и на удивление синие глаза. Он выглядел как умудренный опытом человек и прекрасно говорил по-английски.

Я спросила:

— А «Возничего» можно повидать?

— Конечно, — улыбнулся он, показав белые-пребелые зубы. — Но в Дельфах имеются и другие достопримечательности.

— Да, разумеется, но разве не стоит он того, чтобы увидеть его первым?

— Конечно, — повторил он. — Если придете завтра, то покажу и музей.

— Буду крайне благодарна. — Тут я замялась. — А вы… интересно, вы знакомы с молодым английским художником, который живет в студии? Худой, белокурый, с бородкой?

— Да. Я знаю его. Он ведь давно живет в Дельфах?

— Кажется. И часто он заходит в музей?

— Да. Приходит рисовать. Вы видели его рисунки, кирия? Очень хороши, по-настоящему хороши.

— Вчера вечером он показывал их мне, только не рисунки статуй и памятников. Могу себе представить, как здорово он их изображает. «Возничего» он тоже рисовал?

— Конечно. Разве не вы сказали, что он стоит того, чтобы увидеть его первым? В нашем маленьком музее он, естественно, является особенным экспонатом.

— А вы не заметили, был ли здесь художник вчера?

— Нет. Я целый день торчал тут, хотя очень может быть, что он приходил, когда я поднимался к руинам. Экскурсия занимает почти час. Если хотите с ним повидаться, поднимитесь в студию — там строят новую дорогу.

— Может, я и повидаюсь с ним, попозже. — Тут я решила оставить на время эту тему. — А что за новую дорогу строят над селом? Куда она поведет?

— К стадиону. Вы видели его?

— Нет пока.

— Он выше, над храмом. Многие туристы, посещающие Дельфы, к нему вообще не ходят — подъем слишком крутой. Он такой красивый. Обыкновенный старый овальной формы ипподром с рядами для зрителей — совсем как в древности — и с видом… с вечным видом на оливы, долину и море. Так что теперь к нему строят дорогу, чтобы можно было ездить на автобусах и машинах.

Как обидно, что еще одно девственное и чудесное святилище будет наводнено машинами и автобусами.

Я сказала:

— Понятно. Полагаю, все хорошо, что может приносить Греции доход. Вы местный, кирие?

— Нет. Я человек Тиноса.

— А… В таком случае… вы не были здесь во время войны?

Он улыбнулся:

— Нет. Я был занят, очень занят на моем острове.

«Моем острове». Вечно они так говорят. «Человек Тиноса».

Значит, Майкла Лестера он вряд ли знал. Скорее всего, он и не слыхивал о нем. Тут я спохватилась, не слишком ли далеко захожу, пусть даже ради Саймона. И я сказала:

— Понятно.

Точными, быстрыми движениями он скручивал папиросу.

— В то время Дельфы не нуждались в экскурсоводах, кирия. Кому был нужен храм, сокровищница или «Возничий»? Может, это даже и жалко, ведь если бы люди приезжали сюда во время войны, как прежде к Оракулу, когда Дельфы были центром вселенной, вероятно, они смогли бы договориться. — Взгляд его стал задумчивым, потом он вдруг снова улыбнулся. — Ну, вы понимаете, этот текст я обычно говорю туристам. На людей всегда производят огромное впечатление подобные названия. Дельфийский союз. Лига Наций. Объединенные Нации. Огромное впечатление.

— Не сомневаюсь. И при этом вы рассказываете о битвах Дельфов с соседними городами, о развалинах Крисы, о монументах в честь победы Афин над Спартой и в честь победы Спарты над Афинами и о том, как греческий памятник был установлен в таком месте, откуда он мог особенно раздражать спартанцев, и…

— Бывает, — засмеялся он. — Придется — как это у вас говорится — следить за каждым своим шагом, когда поведу на экскурсию вас, так?

— Не обязательно. Я прочитала много книг о Греции. И когда знаешь, что именно произошло тут или в другом месте, возникает особое чувство. Я и фотографий много видела. — Я снова запнулась и медленно проговорила: — Например, «Возничего».

— Да?

В руке я держала «Краткий путеводитель по Дельфам», на его обложке как раз красовалась фотография знаменитой статуи. Я протянула книгу экскурсоводу:

— Вот. Я так много слышала о нем, но никак не могу понять, нравится ли он мне. Эти глаза из оникса, с белой эмалью… эти длинные металлические ресницы… Да, они кажутся живыми, но… его взгляд, вы понимаете меня? — Я указала на фотографию. — И его узкий лоб и тяжелый подбородок… Ведь некрасивое лицо? А все только и говорят, как он прекрасен.

— И вы так скажете. Ни одно его изображение не дает верного впечатления. Как и Гермес в Олимпии. На фотографиях он кажется женоподобным, а мрамор — гладким и сверкающим, как мыло. Но при виде статуи захватывает дух.

— Вы правы, я видела его.

— Что ж, готовьтесь к встрече с «Возничим». Это одна из величайших греческих статуй. А знаете, о чем я думаю каждый раз, как вижу его, хотя вижу его каждый день?

— О чем?

— Какой он молодой. Полный значимости, грации, но тем не менее молодой. Прежде полагали, что он — хозяин упряжки, победитель соревнований, но теперь появилось мнение, что он лишь вез владельца колесницы.

Я неуверенно заметила:

— Кажется, у Павсания говорится, что в Дельфах хранится бронзовая колесница с обнаженным «владельцем» и что, вероятно, был и возничий — юноша из достойной семьи?

— Да, Павсаний упоминает об этом. Но вряд ли имеется в виду именно наш «Возничий», кирия. Существует свидетельство, что во время землетрясения в триста семьдесят третьем году до нашей эры он был засыпан оползнем, и позже, чтобы не оставлять его без укрытия, его встроили — как у вас это говорится? — в несущую стену (на греческом это звучит «сдерживатель земли»), которую специально воздвигли, дабы камни и земля вновь не засыпали храм.

— Опорную стену, — уточнила я.

— А, спасибо. Опорная стена. Так что сами видите, что наш «Возничий» исчез несколькими веками раньше, чем Павсаний побывал в Дельфах.

— Понятно. Я этого не знала.

Он наконец скрутил папиросу, сунул ее в рот и зажег, она затрещала. Он продолжал:

— Теперь говорят, что «Возничий» был частью скульптурной группы победителей, которую установил Гелон — чемпион в гонках на колесницах. И это может быть правдой. За прошедшие века столько всего было утеряно, разрушено или разграблено, что любые новые открытия — всего лишь догадки. Есть мнение, что когда-то здесь находилось шесть тысяч статуй — такое количество подписей было тут найдено. — Он улыбнулся. — Землетрясение, разрушившее и засыпавшее «Возничего», — не что иное, как рука Божья: таким образом он спасся от вандалов. Через двадцать лет фокейцы опустошили его святилище, ну а в последующие времена было похищено и уничтожено несметное количество сокровищ.

— Да, знаю. Сулла, Нерон да и остальные тоже. Сколько статуй Нерон увез в Рим?

— Пятьсот. — И он опять улыбнулся. — Вижу, завтра мне действительно придется следить за каждым своим шагом!

— Я же говорила, что много читала. А здесь так много…

Внезапный грохот за музеем и лавина воплей испугали меня — я запнулась и оглянулась.

— О господи, что это?

— Ерунда. Рабочие чуток поспорили.

— Чуток? А звучит, словно началась война!

— Боюсь, что воинственность присуща нашему народу. У них там сегодня произошло неприятное событие. Это рабочие из французской археологической экспедиции — «раскопки»-то закончились, но рабочие остались убрать мусор и мостки, по которым ездили грузовики, ну и так далее. Ночью от них сбежал мул, а сейчас они обнаружили, что пропал и кое-какой инструмент. Теперь они обвиняют в воровстве строителей дороги, таким образом… Да вы сами слышите — чуток поспорили.

— Инструмент и мул?

Минуты две я прислушивалась к реву голосов. Это напоминало битву при Эль-Аламейне[26] в стереофоническом звучании. Я сухо заметила:

— Вероятно, они не слыхали о Дельфийском союзе и о мире в Дельфах?

Он улыбнулся:

— Похоже на то.

— Ну, мне пора. Я сообщу вам, смогу ли завтра пойти с вами на экскурсию. Вы будете здесь в это время?

— Я всегда здесь.

Я отчетливо представила, как человек проводит в одиночестве жизнь — всю жизнь — на дороге в Дельфах под ярким утренним солнцем.

— Если получится, буду в восемь. Если же нет…

— Не важно. Получится — с удовольствием проведу вас по святилищу. А не получится — ничего страшного. Вы в «Аполлоне» остановились?

— Да.

— Хорошая гостиница, правда?

— Превосходная.

Минуту я смотрела на закрытую дверь музея. Экскурсовод следил за мной сквозь сигаретный дым проницательным, безразличным взглядом. Я спросила:

— Кирие… во время войны вас не было здесь, а «Возничий»… Где он был? Спрятан?

— Как сказать. Он был в Афинах.

— А… Да. Понятно.

Тут позади меня остановилась черная обшарпанная машина. Саймон усмехнулся мне из окна:

— Доброе утро.

— Ой, Саймон! Я опоздала? Ты искал меня?

— Ответ один на оба вопроса: нет. Я рано приехал, и мне сообщили, что ты отправилась сюда. Ты уже завтракала?

— Давным-давно.

— Никогда не понимал, почему люди начинают разговаривать тоном отвратительного превосходства, когда ухитряются позавтракать до восьми. — Он открыл дверцу машины. — Садись, и поехали. А может, хочешь вести сама?

Оставив этот выпад без ответа, я быстренько уселась рядом с ним.

Когда машина, свернув за угол и набирая скорость, понеслась по прямой дороге, я без предисловий сообщила:

— Во время войны «Возничий» скрывался в Афинах. Скорее всего, в убежище.

Саймон бросил на меня быстрый взгляд:

— О? Но ведь этого и следовало ожидать, верно?

Заметив улыбку на его лице, я произнесла, словно защищаясь:

— В конце концов, именно ты вовлек меня в это.

— Я. — Наступила небольшая пауза. — Гуляла по храму?

— Да.

— Так я и думал. Я люблю там гулять примерно часов в шесть утра.

— А как же сегодня?

Он улыбнулся:

— Решил, что тебе захочется побывать там одной.

— Ты такой… — начала я и запнулась. Он не полюбопытствовал, что я хотела сказать, и я спросила не очень-то уважительным тоном: — Послушай, Саймон, ты хоть когда-нибудь выходишь из себя?

— Ничего себе вопросик!

— Да ладно, ты же умеешь читать мысли!

— Хорошо. Так, подумаем… Вчера вечером?

— Ну, об этом нетрудно догадаться. Да, разумеется. Найджел был так ужасно груб с тобой. Неужели тебе было не обидно?

— Обидно? Нет.

— Почему?

— Как можно обижаться на Найджела — он так несчастлив. У него и так нелегкая жизнь, а тут еще эта девица, в которую он влюбился. Пляшет под ее дудку. Но вчера… — Он замолчал, и в его прищуренных глазах вспыхнула тревога. — Вчера что-то было не то. По-настоящему не то. То есть я говорю не о присущей Найджелу нервозности, его характере, непризнанном таланте и не о том, что он болтается на крючке у этой ведьмы… Там что-то еще.

— А тебе не кажется, что он просто надрался? Он же сам об этом говорил.

— Может быть. Но это лишь часть беды. Он ведь, как правило, мало пьет, а вчера он выпил изрядно, хотя так же, как и ты, терпеть не может узо. Нет, что-то определенно произошло, и я бы много отдал за то, чтобы узнать что.

— Как я понимаю, он ничего тебе не сказал, когда ты вернулся? У меня возникло впечатление, что он собирался нам что-то рассказать, но тут появилась Даниэль.

— Мне тоже так показалось. Но я его больше не видел. В его комнате никого не было. Я немного подождал, а потом пошел спать.

— Вероятно, — предположила я слегка сухим голосом, — он чинил душ.

— Я тоже так подумал. Но ничего подобного. Дверь в комнату Даниэль стояла открытой. Она тоже куда-то пропала. И я решил, что они пошли погулять или же отправились в село за выпивкой. А утром, когда я проснулся, его уже не было.

Я сообщила:

— Он ушел в горы. Я его видела.

— Видела?

— Да, около семи. Поднимался вверх мимо кладбища и через сосны. Казалось, что путь ему предстоит долгий.

— Он был один?

— Да. По правде говоря, у него был такой вид, словно ему хотелось побыть одному, и я не стала его звать, а он меня, по-моему, и не заметил.

Саймон сказал:

— Что ж, будем надеяться, что он сегодня наработается и своим творчеством спустит пары. Наверное, вечером я с ним встречусь. — Улыбнувшись, он взглянул на меня. — Какие еще открытия ты сегодня совершила?

— Только одно, — не задумываясь, ответила я.

— И?..

И внезапно я совершенно спокойно стала ему объяснять:

— Собственно говоря, это мое личное открытие. Вчера мы говорили об этом с Найджелом. Вроде знаешь об этом с детства, но поняла я только сейчас.

— Так что же?

— Высказывание «твоего друга священника», как назвал его Найджел.

— Ах это. — Немного помолчав, он тихо процитировал, словно обращаясь к самому себе: — «Нет человека, который был бы как остров, сам по себе: каждый человек есть часть материка, часть суши; и если волной снесет в море береговой утес, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит замок твой или друга твоего; смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит колокол: он звонит по тебе…»[27] Страшная цитата, верно? Но вспоминать ее следует почаще.

Замедлив ход, автомобиль миновал трех осликов, бредущих в пыли по краю дороги.

На первом боком сидела старушка, в левой руке у нее была прялка, в правой — веретено; даже не глядя на них, она все пряла и пряла белую пряжу. Она улыбнулась нам в знак приветствия.

Саймон спросил:

— И что побудило тебя понять это именно сегодня?

Поколебавшись, я ответила честно:

— Могила Майкла.

— Понятно.

И он действительно понял.

Я сказала:

— Эта страна просто поражает. Она и умственно, и физически, и даже морально воздействует на человека. Прошлое — настолько живо, а настоящее — столь осязаемо, что будущее кажется неизбежным. От этого света кровь бежит в жилах в два раза быстрее, чем в любом другом месте. По-видимому, именно поэтому греки достигли того, что у них есть, и именно поэтому выдержали двадцать веков рабства, которые любую другую нацию просто уничтожили бы. Приезжаешь сюда, дабы полюбоваться руинами, населенными призраками да живописными поселянами, а обнаруживаешь, что…

Я замолчала.

— Что?

— Да нет. Чушь я говорю.

— Прекрасную чушь. Так что же дальше? Обнаруживаешь что?

— Что могила Майкла Лестера так же трогательна и необходима, как гробница Агамемнона в Микенах, или Байрона, или Венизелоса[28], или Александра. Он и другие — часть единого целого. — Я запнулась, потом беспомощно добавила: — Греции. Черт возьми, что это такое, что делает она с человеком?

Помолчав, он ответил:

— Секрет, я думаю, в том, что она принадлежит всем нам — западным народам. Мы мыслим их представлениями и живем их законами. Она дала нам то, ради чего стоит жить. Правду, честь, свободу, красоту. Это наш второй язык, наша вторая манера мыслить, наша вторая родина. У нас есть родина… и еще — Греция.

Мы обогнули поворот.

Перед нами возникла глубокая долина, открывающая красоту громадных округлых гор — серебристо-зеленых в голубых прожилках и облачно-серых.

— Проклятие, — произнес Саймон. — Видишь гору прямо перед нами? Это Геликон. Геликон. И тебя еще удивляет, каким образом эта страна захватывает тебя целиком?

— Больше не удивляет, — отозвалась я.

Остаток пути до Араховы мы провели молча. Стефанос и Нико ждали нас в кафе на углу.

— Вам нравятся мои носки? — поинтересовался Нико.

— Они великолепны, — честно ответила я.

Они и впрямь заслуживали восхищения, а в сочетании с пейзажем так просто впечатляли. Люминесцентные и на удивление ярко-розовые. На фоне раскаленных скал горной дороги они светились, как неоновые вывески в ясном небе.

— Они светятся, — пояснил Нико.

— Вижу. Где ты их добыл?

— В Афинах. Последняя мода в Нью-Йорке.

— Ты часто бываешь в Афинах?

— Нет. Ездил туда на работу, когда было четырнадцать. Был мальчиком в отеле «Акрополь Палас».

— Понятно. Там и научился говорить по-английски?

— Частично. Я и в школе его учил. Хорошо говорю, правда?

— Очень. А почему ты не остался в Афинах?

— Здесь лучше.

Он оглянулся назад, на дорогу, по которой мы поднимались. Далеко позади игрушечные разноцветные крыши Араховы струились водопадом вниз с горы. Нико повернулся ко мне с таким видом, словно его что-то удивило.

— Здесь ничего нет. Денег нет. Но здесь лучше. Арахова — моя деревня. — Снова удивленный взгляд. — Вы думаете, я сумасшедший? Вы-то из Лондона — там денег много. Но ведь все греки слегка помешанные? Но вы думаете, я дурак, раз уехал из Афин?

— Некоторое божественное безумие в греках, которые мне встречались, действительно наблюдается, — рассмеялась я. — Но ты не сумасшедший, Нико. Здесь и впрямь лучше, есть ли деньги, нет ли. И я не из Лондона. Я живу далеко от него, в деревне, как и ты.

— В такой, как Арахова?

Он был сильно изумлен. Я уже давно обнаружила, что Англия для греков означает Лондон и только Лондон. Огромный, с золотой мостовой, с гиацинтовыми вратами.

— Не совсем.

— Но она ваша деревня, как Арахова — моя.

Я сказала:

— Не совсем, Нико. Боюсь, мы уже не умеем так ощущать свою родину. А далеко то место, к которому мы направляемся?

— Направляемся?

— Идем. Место, где погиб Майкл.

Я понизила голос, глядя в спину Саймона, который вместе со Стефаносом шел в нескольких ярдах впереди.

— Час, может, больше. Оно ближе к Дельфам, чем к Арахове. Это… Не знаю слова… пустое место.

Нико сделал жест, словно копал.

— Впадина?

— Да. Это. Впадина, где камни упали к подножию скалы. Дедушка знает путь. Он говорит, что она выходит на северо-запад… это от Дельфов и Араховы к Амфиссе. Дорога же идет вдоль гор, потом мы сойдем с нее и полезем вверх к скалам, где впадина. Наверное, там много-много лет назад была звериная тропа, теперь нет. Не знаю, как далеко. Я там никогда не был. Это мой дедушка знает путь. Устала?

— Нет. Ужасно жарко, но я не устала.

Нико внимательно меня оглядел:

— В Греции женщины очень сильные.

Я вспомнила кафешки, которые целыми днями укомплектованы жизнерадостными бездельниками мужского пола.

— Полагаю, им приходится быть такими, — заметила я.

— О да. — Нико предпочел меня не понять. — В Греции мужчины упрямые. Очень упрямые.

Каким-то образом в это мгновение красота Нико в самом деле сделалась очень упрямой. Его чванливая походка и взгляд, которым он меня одарил, похоже, были попросту приглашением к словесному препирательству, столь обожаемому мужчинами Средиземноморья. Но играть в непонимание можно и вдвоем. И я бодро заявила:

— Значит, если тень Ангелоса встанет у нас на пути, я вполне могу на тебя положиться, Нико.

— Как? — И он тут же зашагал нормально. — Ах да. Конечно. На меня вы можете положиться. Видите ли, я должен его убить. Он помог убить сына брата моего прадедушки Паноса, поэтому я обязан его убить. И… — Чванство снова уступило дорогу присущему Нико юному и безыскусному задору: — Это нетрудно, он же старый, а я молодой.

— Да, ему, наверное, все сорок, — согласилась я. — А сколько тебе лет, Нико?

— Семнадцать.

Я решила польстить ему:

— Правда? Я думала, ты гораздо старше.

Очаровательная улыбка озарила его лицо.

— Честно? Вы честно так подумали? А сколько лет вам, красивая мисс?

— Нико! Как тебе не стыдно! Мне двадцать пять.

— Такая старая? Но вы совсем не выглядите на двадцать пять, — добавил он великодушно. — Это хороший возраст, согласны? Дайте-ка руку, мисс, здесь очень крутая дорога.

Я засмеялась:

— Ну, уж не настолько я стара, Нико. И я совсем не устала. Просто жарко.

Жара и в самом деле стояла ужасающая. Мы поднимались на север, солнце было справа и отбрасывало на белые скалы острые и темные, как графит, тени. Тропу, по которой мы шли, можно было только из вежливости считать дорогой. Она спускалась по склону огромной горы; крутизной она не отличалась, но была уж очень неровной, да и камни на ней попадались острые. Деревья давно остались позади, и голая гора — ни сосны, ни кипариса — гигантским ослепительно-белым крылом тянулась с высокого темно-синего неба вниз к пересохшему руслу реки, лежащему в глубине слева от нас. За ломаной линией мертвого потока вздымалась другая гора, перечеркнутая на сей раз глубокой кобальтовой тенью. Высоко-высоко, так, что глазам было больно смотреть, висели три птицы — они медленно кружили, не шевеля крыльями: будто марионетки на невидимых нитях. Мне послышалось их легкое мелодичное курлыканье. Ничто больше не нарушало тишину — лишь наши шаги да дыхание.

Упершись в стену обрушившихся камней и щебня, дорога кончилась. Поколебавшись, Стефанос, который шел впереди, обернулся к следовавшему прямо за ним Саймону и что-то сказал, указывая на каменную баррикаду.

Похоже, произошел оползень: огромный поток красной и охристой земли, съехав вниз с гигантского крыла, тут же замерз. Обломки камней и белые известковые плиты прорезали преграду. Ниже по склону она расходилась веером, напоминая дельту красной реки. Повсюду в беспорядке были раскиданы исполинские камни — словно разгневанный бог швырнул их специально, дабы остановить узкий водный поток.

Стефанос свернул в сторону — нас ждал подъем по крайне тяжелому и крутому склону вдоль оползня.

— Это здесь мы оставляем тропу? — спросила я.

Саймон обернулся:

— Нет. Мы по ней и идем. Просто этот хлам лежит прямо на тропе. Надо лезть за Стефаносом — там неподалеку есть место гораздо безопаснее.

— Вероятно, большущая буря была, — прокомментировала я, обозревая потоки камней и гигантские валуны далеко внизу.

— Не буря. Землетрясение, — пояснил Саймон и засмеялся, увидев выражение моего лица. — Да, как-то забываешь о таком. Я же говорил, это свирепая страна. А тут местечко наихудшее из всех. В этих краях даже существует своя история подземных толчков. Чудо заключается в том, что от любой гробницы или храма всегда остается стоять одна-единственная колонна. Управишься сама?

— Да, спасибо. Не надо мне помогать, Саймон. Нам с Нико нельзя падать духом.

— Конечно, и мне, наверное, тоже… Сюда. Здесь пройдем. Дорога на вид довольно прочная, но будь осторожна.

Мы медленно полезли вверх по детриту, оставшемуся после землетрясения. Чуть выше я увидела над нами место, откуда упал, отколовшись, целый кусок скалы. На месте раскола зазубрины были острыми, как стрелы, а крошечные каменные кусочки валялись в куче нанесенной темно-красной земли. Мы перебрались через этот труднопроходимый склон и спустились уже на чистую тропу.

— По-видимому, Сотрясатель Земли перевернулся во сне, — сказала я, — и, как мне кажется, не так давно. Трещины на вид свежие, правда?

Стефанос, должно быть, понял меня по интонации. Остановившись, он дождался нас и что-то сказал Саймону.

— Что он говорит? — спросила я.

— Что примерно двенадцать лет назад было два-три небольших толчка. Кстати, этот небольшой. Дальше горы очень сильно изменились. Он говорит, что только тот, кто бывает на Парнасе почти ежедневно, сможет узнать знакомые места, если сойдет с дороги. Еще он говорит, что с тех пор, как он нашел Майкла, все совершенно изменилось. Тогда там было лишь открытое пространство у подножия низкой скалы, теперь же заваленная расщелина или впадина.

Когда Саймон закончил объяснения, Стефанос кивнул. Взглянув на меня из-под величественных белых бровей, он задал Саймону вопрос.

— Ты устала? — перевел Саймон.

— Нет, благодарю.

Саймон улыбнулся:

— Только не мучь себя, поддерживая честь британских женщин, хорошо?

— Я правда не устала. Просто жарко.

Близ меня блеснули шокирующие розовые носки — Нико грациозно, как коза, спрыгнул с камня. Вытащив из кармана бутылку, он отвернул колпачок.

— Попейте, мисс.

Я приняла воду с благодарностью. Бутылка воняла аммиаком, словно здоровый осел, но вода оказалась вкусной и даже прохладной.

— Греческие крестьянки, — заметил Нико, разглядывая меня своими ясными глазами, — могут часами шагать по труднопроходимой местности без воды и еды.

— И верблюды, — добавила я, закупорив бутылку и возвращая ее ему. — Благодарю, Нико, очень вкусно.

— Вы доставили мне наслаждение, прекрасная мисс.

Нико протянул бутылку Саймону. Его взгляд и жесты каким-то образом выразили самую ласковую заботу.

Улыбнувшись, Саймон отрицательно покачал головой.

— Хорошо, — сказал Стефанос и повернулся, чтобы снова продолжать путь.

Они с Саймоном опять оказались впереди, а мы с Нико заняли свои позиции в тылу.

Время, должно быть, подбиралось к полудню, когда мы почти добрались до впадины. Тропу мы оставили где-то за камнепадом, свернули, следуя по пятам за решительным Стефаносом, и оказались в пустыне камня и сухой земли.

Временами нам приходилось брести, утопая в красно-коричневой пыли, усеянной щебнем, порой попадался более легкий путь на зубчатых полосах белой естественной породы. Солнце стояло высоко, и жара была несусветная. Воздух так сильно дрожал, что казалось, будто бесконечная линия гор пульсирует. Если бы не прохладный ветерок, который постоянно дует на этой высоте, перенести все это было бы невозможно.

Когда мы отмерили две трети пути, я обрела второе дыхание и зашагала довольно легко, чувствуя, что отнюдь не плохо поддерживаю честь британских женщин.

— Греческие крестьянки, — заметил Нико, — носили этим путем дрова, виноград и вещи. Регулярно.

— Еще одно слово о греческих крестьянках, — заявила я, — и я завизжу, лягу на землю и не сделаю ни одного шага. И потом, я тебе не верю.

Он ухмыльнулся.

— Дa, это неправда, — уступил он. — Я считаю, что вы замечательная женщина.

— Нико, ты так любезен.

— И очень красивая, — добавил он. — Хотите яблоко?

Выудив из кармана яблоко, он протянул его мне, как Парис, преподносящий приз Афродите. Было очевидно, что взгляд, полный молчаливого восхищения, был не раз им опробован и не раз срабатывал.

Сработал он и сейчас. Мой моральный дух тут же поднялся. Я засмеялась, взяла яблоко и поблагодарила его, и тут же начались препирательства — ни он, ни Стефанос не дозволяли мне его есть, предварительно не почистив. Нико хотел его почистить сам, но нож был у Стефаноса, и, будучи греками, они стали бурно дискутировать по этому поводу, между тем Саймон почистил яблоко и протянул его мне.

— Самой красивой, — прокомментировал он.

— Соперничать-то не с кем, — заметила я. — Но все равно спасибо.

Вскоре мы достигли цели.