…Отыщи ты брата своего

И выведай его историю, она

Достойна, чтоб ее послушать,

Хоть станет он противиться тебе.

Домик Стефаноса — маленькое двухэтажное строение — помещался на самом верху лестницы. На нижнем этаже, выходящем прямо на дорожку, обитали животные: ослик, две козы и шумная стайка тощих кур. Каменная лестница вела вдоль стены на второй этаж, где и жила семья. Верхняя лестничная площадка — широкая бетонная платформа — служила одновременно террасой и садом. Горшки со всяческой зеленью теснились на низких перилах под сводом сплетенных из веток шпалер с виноградом. Саймону пришлось пригнуться, чтобы не задеть тяжелые гроздья, но одна прохладная кисть ласково коснулась моей щеки. Из-за приоткрытой двери падал свет и золотил усики винограда. Жаркий маслянистый запах семейного ужина мешался с запахами козы и ослика и вязким мускусным ароматом герани, которую я случайно задела.

Нас услышали, когда мы поднимались. Дверь отворилась, и появился старик, в тусклом свете казавшийся огромным.

Я остановилась. Саймон стоял в тени позади меня. Я шагнула в сторону, чтобы пропустить его, и Саймон ступил вперед, протянул руку и произнес какое-то приветствие на греческом. Старик молчал и пристально нас разглядывал. Губы его приоткрылись словно в невольном восклицании, но он сдержался. И вежливо произнес:

— Брат Майкла, добро пожаловать. Женщина дома сказала, что ты придешь сегодня.

Саймон опустил руку, которую старик, казалось, не заметил, и ответил так же вежливо:

— Меня зовут Саймон. Рад видеть вас, кирие Стефанос. Это кирия Хейвен, мой друг, она подвезла меня на машине.

Старик мельком взглянул на меня. Он склонил голову и медленно проговорил:

— Добро пожаловать вам обоим. Прошу в дом.

И, повернувшись, вошел в комнату.

Я должна сразу же уточнить, что этот и большинство последующих разговоров велись на греческом и потому я ничего не понимала. Потом-то Саймон мне все перевел, а тогда я могла лишь следить за, так сказать, эмоциональным строем беседы. Поэтому я передаю все как было.

После первого же обмена любезностями на веранде мне стало ясно, что нашему приходу не очень-то рады, и это меня удивило. За время пребывания в Греции я так свыклась с чудом греческого гостеприимства, что подобный прием и смутил меня, и возмутил одновременно. Меня не задело, что Стефанос не сказал мне ни слова — я ведь всего лишь женщина и низко котировалась на социальной лестнице, — но он демонстративно игнорировал протянутую руку Саймона, да и жест, которым старик пригласил нас следовать за ним, был отнюдь не приветливым и, похоже, неохотным.

Я в сомнении посмотрела на Саймона.

Его, по-видимому, все это не волновало. Он лишь приподнял бровь, пропуская меня вперед.

Единственная в доме жилая комната была квадратной, с высокими потолками. Пол выложен из струганых досок, а на чистых белых стенах висели яркие картинки со святыми ужасающих расцветок. Свет давала одинокая голая электрическая лампочка. В углу стоял старый примус, над ним примостились полки для кастрюль и голубая занавеска, за которой, очевидно, скрывались посуда и провизия. У противоположной стены расположилась громадная кровать, застеленная коричневым одеялом и, как видно, используемая днем в качестве дивана. Над кроватью висела маленькая икона — Богородица с Младенцем, а перед ней красная лампадка. Похожий на викторианский буфет, струганый стол, пара стульев и скамья, накрытая простеньким замасленным покрывалом, — вот и вся обстановка. Живую струю вносил коврик на полу. Он был местного производства — ярко-алый с зеленым, словно попугай. В комнате царила атмосфера ужасающей бедности и почти маниакальной чистоты.

У примуса сидела на стуле старая женщина. Я решила, что это жена Стефаноса — женщина дома. Она была в черном и даже в доме носила шарф, похожий на чадру; такие шарфы закрывают нижнюю часть лица и придают греческим крестьянкам восточный вид. На сей раз шарф был завязан под подбородком, оставляя лицо открытым. Женщина выглядела очень старой, как обычно выглядят крестьянки в жарких странах. У нее были приятные и прямые черты лица, но кожу покрывало множество морщинок, и во рту не осталось ни единого целого зуба. Она улыбнулась мне и неловким жестом пригласила войти, на что я ответила чем-то вроде поклона и робким «Добрый вечер» на греческом, после чего взяла стул, на который она указала. На приветствие Саймона она ответила лишь смущенным, почти испуганным взглядом и больше не шевельнулась. Она опустила взгляд на свои узловатые руки, покоившиеся на коленях, да так и осталась сидеть.

Саймон пристроился на стуле близ двери, старик сел на скамью. Я поймала себя на том, что не свожу с хозяина глаз. Он казался настолько неотъемлемой частью родины мифов, будто явился прямиком из произведений Гомера. Лицо его, загорелое и такое же морщинистое, как и у жены, имело почтенный и благожелательный вид. Седые волосы и борода вились кольцами, как у великого Зевса из афинского музея. Одет старик был во что-то вроде туники, доходившей до бедер, выцветшего голубого цвета, туго застегнутой на горле, и в нечто, походившее на белые льняные галифе, завязанные под коленями черными лентами. На голове — мягкая черная шапочка. Узловатым же рукам явно не хватало привычного посоха. Он глядел на Саймона из-под густых седых бровей мрачным и, как мне казалось, оценивающим взглядом, меня же игнорировал.

Женщина в углу сидела молча. Снизу слышался шорох животных. Тут снаружи раздался звук шагов. Кто-то шел по дорожке с улицы.

Только Стефанос открыл рот, как его прервали. Быстрые шаги пробежали вверх по лестнице.

В дверь стремглав влетел юноша и замер, касаясь одной рукой дверной ручки, а другой взявшись за ремень брюк, — на редкость театральная поза. Да и сам юноша выглядел крайне театрально. Правда, ему это шло. Стройный, загорелый красавчик лет восемнадцати, с курчавыми темными волосами и живым горящим взглядом был одет в старые фланелевые полосатые брюки и в кричаще-яркую пижонскую рубашку.

— Он пришел, дедушка?

Тут он увидел Саймона. Меня он явно не замечал, но я уже стала к этому привыкать и потому сидела молча, как и женщина дома. Юноша удовлетворенно улыбнулся и быстро заговорил по-гречески, но дедушка сурово прервал его:

— Кто разрешил тебе прийти, Нико?

Нико повернулся к нему. Движения его были быстрыми и грациозными, правда беспокойными, как у молодого кота.

— Лефтерисы сказали, что он приехал снова. Мне захотелось его увидеть.

— Увидел? Сядь и молчи, Нико. Нам требуется о многом поговорить.

Нико бросил на Саймона быстрый оценивающий взгляд.

— Ты сказал ему?

— Нет. Сядь и молчи.

Нико повиновался, но темными сверкающими глазами впился в Саймона. В его взгляде бушевали веселье и злость. Саймон отвечал ему притворным, уже знакомым мне равнодушием. Он вытащил портсигар и перевел взгляд на меня. Я отрицательно покачала головой.

— Нико?

Тот протянул было руку, но потом, застыв на мгновение, отдернул ее и одарил Саймона очередной яркой улыбкой:

— Нет, спасибо, кирие.

Бросив взгляд на деда, он подошел к громадной кровати и улегся. Саймон достал спички, неторопливо прикурил, аккуратно засунул коробок обратно в карман и повернулся к Стефаносу.

Последний сидел, не двигаясь. Он все молчал. И вновь наступила тягостная тишина. Юноша на кровати замер. Он не сводил с Саймона глаз. Женщина близ меня не шевелилась, но когда я посмотрела на нее, то встретилась с ней взглядом, однако она быстро перевела его на свои руки на коленях, будто ее переполнял стыд. Я догадалась, что она тайком изучает мое платье. Внезапно меня осенило, что Стефанос тоже стесняется.

Очевидно, до Саймона это тоже дошло, потому что он решил не дожидаться Стефаноса и наводить мосты сам.

— Кирие Стефанос, я очень рад, что наконец вижу вас и женщину вашего дома. Мы с отцом писали вам, чтобы поблагодарить за то, что вы сделали для моего брата, но… в письме всего не выскажешь. Отец умер, но я говорю и от его имени и вновь благодарю вас. Вы понимаете, не всегда можно выразить словами, что чувствуешь, что хочешь сказать, но я уверен, что вы понимаете мои чувства и чувства моего покойного отца.

Он улыбнулся женщине. Она не ответила, но мне почудилось, что она болезненно простонала и чуть шевельнулась. Ее узкие губы дрожали, и она до боли стиснула руки.

Стефанос ответил почти грубо:

— Вам не нужно говорить, кирие. Мы сделали то, что должны были сделать.

— Но ведь это подвиг, — тихо сказал Саймон. — Вы не смогли бы сделать для него больше, даже будь он вашим сыном. — И перевел взгляд на женщину. — Не станем больше говорить об этом, кирие, ведь существуют воспоминания, которые не хочется вызывать в памяти, и я постараюсь больше не говорить о том, что может вас расстроить. Просто я пришел еще раз сказать спасибо от своего имени и от имени отца… и увидеть тот дом, где живут друзья моего брата, которых он нашел в последние дни своей жизни.

Замолчав, он медленно огляделся. И снова наступила тишина. Внизу под нами шаркали животные, кто-то из них чихнул. На лице Саймона ничего нельзя было прочесть, но Нико снова бросил на него изучающий взгляд, а потом с нетерпением посмотрел на дедушку. Однако Стефанос молчал. Наконец Саймон спросил:

— Значит, он жил здесь?

— Здесь, кирие. Внизу за кормушкой в стене пролом. Там он и прятался. Грязные фашисты не догадались искать за мешками с соломой и навозом. Хочешь посмотреть?

Саймон отказался:

— Нет. Не надо вам напоминать о том времени, да и незачем задавать вопросы. Вы уже обо всем рассказали в письме, которое за вас написал священник. И о том, как Майкл был ранен в плечо, и как он тут прятался, и как после… потом снова ушел в горы.

— Случилось это перед рассветом, — начал рассказывать старик, — второго октября. Мы хотели, чтобы он остался, ведь он еще не выздоровел, а в горах было сыро. Только он не согласился. Помог похоронить Николаоса и ушел. — Стефанос кивнул в сторону Нико. — Он тоже был тогда тут, и сестра его, Мария; она сейчас замужем за Георгиосом, у которого магазин. Когда пришли немцы, дети скрывались с матерью в полях, а иначе кто ведает, что могло бы случиться? И их могли бы убить. Поэтому-то кирие Майкл и не остался. — Он произнес имя в три слога: «Ми-ха-ил». — И ушел в горы.

— Ну да. Через несколько дней его убили. Вы нашли тело где-то между Араховой и Дельфами, принесли его вниз и похоронили.

— Да. То, что я нашел на теле, я через три недели отдал Периклу Гривасу, а он передал это англичанину, который уходил ночью из Галаксидиона. Это вы тоже знаете.

— Знаю. Но я хочу увидеть место его гибели, Стефанос.

На мгновение наступила тишина.

Нико, не моргая, наблюдал за Саймоном. Вытащив сигарету, он тоже закурил.

Старик мрачно сказал:

— Я покажу. Завтра?

— А это удобно?

— Для тебя удобно всегда.

— Я крайне благодарен вам.

— Ты же брат Майкла.

Саймон тихо спросил:

— Он ведь долго жил здесь?

Неожиданно женщина близ меня ожила и произнесла чистым мягким голосом:

— Он был для меня как сын.

Боль и смущение охватили меня, когда я увидела слезы на ее щеках.

— Ему надо было остаться, — сказала она и повторила с отчаянием в голосе: — Ему надо было остаться.

Саймон возразил:

— Он должен был уйти. Разве мог он остаться и подвергнуть вас и вашу семью опасности? Когда немцы вернулись…

— Не вернулись, — вмешался Нико.

— Не вернулись. — Саймон повернул к нему голову. — Потому что поймали Майкла в горах. Но если бы они его не нашли, если бы он все так же прятался здесь, они бы вернулись и…

— Они не поймали его, — произнес старик.

Саймон резко обернулся. Стефанос сидел на скамье, слегка наклонившись вперед, раздвинув колени и сжав в кулаки руки. Его глаза казались темными и глубокими под седыми бровями. Мужчины смотрели друг другу в глаза. Я застыла на своем жестком стуле. Мне казалось, что я вижу фильм в замедленной съемке. Молчаливая и непостижимая сцена была насыщена эмоциями, которые неприятно действовали на нервы.

Саймон медленно проговорил:

— Что вы имеете в виду?

— Только то, — ответил Стефанос, — что Майкла убили не немцы. Его убил грек.

— Грек? — бесстрастно повторил Саймон.

Старик сделал жест, словно из «Царя Эдипа». Так как я не понимала ни слова из их разговора и лишь ощущала трагичность интонаций, этот жест показался весьма сильным проявлением смирения и позора.

— Уроженец Араховы, — сказал Стефанос.

И тут погас свет.

Капризы электричества были явно не внове крестьянам. Через несколько секунд женщина нашла масляную лампу, зажгла ее и поставила на стол. Лампа была сделана из непонятного дешевого желтого металла и выглядела страшноватенько, но из нее лился ласковый абрикосовый свет, и благоухала она оливковым маслом. При этом освещении Стефанос преобразился: он походил на актера-трагика. Перекатившись на живот, Нико с горящими глазами следил за остальными, словно и впрямь наблюдал спектакль. Я подумала: для него смерть его отца и Майкла настолько далеки, что разговор о них — всего лишь дыхание волнующего прошлого.

Саймон продолжал:

— Ясно. Тогда все становится понятным. И конечно, вы так и не узнали, кто убийца.

— На самом деле мы знаем.

Саймон поднял брови. Старик кисло улыбнулся:

— Хочешь знать, почему оставили его в живых, если Майкл для нас как сын?

С кровати раздался ровный, но явно недобрый голос Нико:

— Дедушка, англичанина интересует другое.

Саймон бросил быстрый взгляд в его сторону, но Стефаносу ответил спокойно:

— Не совсем. Меня интересует, что с ним произошло. Полагаю, он жив?

— Сейчас расскажу, но сначала хочу сказать, что этого человека звали Ангелос Драгоумис.

— Ангелос?!

Старик кивнул:

— Да. Я упоминал о нем в письме, которое написал за меня священник. Майкл работал с ним. Но я не стал бы говорить, что он убийца, если бы ты не приехал. Поскольку ты здесь, скрывать больше нельзя. У тебя есть право знать это.

Саймон аккуратно потушил сигарету о спичечный коробок. Лицо его было спокойным и непроницаемым, глаза опущены. Нико перекатился на кровати, усмехаясь самому себе.

— Ты знаешь, что Ангелос был предводителем подразделения ЭЛАС, где работал и Майкл, — стал объяснять Стефанос. — Когда Майкл ушел в горы, он, как я думаю, хотел встретиться с ними. Но немцы начали операцию в горах, и партизаны стали уходить частями. Одна группа, самая большая, двинулась на север, с ней ушел и Ангелос. Не знаю, как он оказался здесь, только на Парнасе он напал на Майкла и убил его.

— Почему?

— Понятия не имею. Правда, в те дни такое убийство было не редкостью. Может быть, Майкл с Ангелосом поссорились из-за действий группы Ангелоса. Возможно, Майкл стал давить на него, а Ангелос, как теперь стало известно, ждал ухода немцев и берег свою группу для другого.

Саймон резко поднял голову, его светло-серые глаза были полны внимания.

— Ангелос был одним из них? Вы в этом уверены?

— Конечно. Ангелоса Драгоумиса интересовали лишь высокие ставки. Как только немцы покинули Грецию, он оказался в Афинах и принял активное участие при резне в Каламаи. Он вообще постоянно предавал союзников. — Старик усмехнулся. — Но Майкл, кажется, этого не знал. Нет, они поссорились из-за другого. Вероятно, эти двое никогда бы не смогли договориться. Ангелос был плохим, плохим по самой сути, а Майкл не любил иметь с такими дело. Они и прежде ссорились. Он рассказывал мне. Ангелос был заносчивым и упрямым, а Майкл… Что ж, Майкла тоже было трудно в чем-то переубедить.

— Точно. — Саймон достал еще одну сигарету. — Вы сказали, что Майкла убили. Но если двое ссорятся и дерутся, это нельзя назвать убийством, Стефанос.

— И все же это было убийством. Хотя и драка, но нечестная. Не забывайте, Майкл был ранен.

— Все равно…

— Сначала Майкла ударили сзади то ли камнем, то ли прикладом. У него был проломлен череп. Чудо, что он не умер сразу и даже не был оглушен. Наверное, услышал, как Ангелос подкрадывается, и обернулся. Потому что, несмотря на предательский удар и на раненое плечо, Майкл с ним все-таки подрался. Он был… сильно избитым.

— Понятно. — Саймон поднес спичку к сигарете. — А как Ангелос убил его? Не из ружья же? Ножом?

— Свернул шею.

Спичка застыла в дюйме от сигареты. Серые глаза поднялись на старика. Мне не было видно их выражения, но Стефанос величественно, словно Зевс, кивнул. Глаза у Нико внезапно сощурились и блеснули из-под длинных ресниц. Спичка наконец достигла цели.

— Это могло произойти и в драке, — возразил Саймон.

— Убить его было не просто, — сказал старик. — Но с раненым плечом и с раной на голове…

Голос его сник. Он больше не глядел на Саймона; его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за освещенные стены комнаты, во время и в пространство.

Пауза. Потом Саймон выпустил длинную струю дыма.

— Да, — произнес он. — Что ж. А этот Ангелос… Что потом с ним было?

— Не знаю. В Арахову он, разумеется, не вернулся. Ходили слухи, что, когда попытка прийти к власти провалилась, он и ему подобные укрылись в Югославии. Прошло уже четырнадцать лет, и, возможно, его уже нет в живых. У него остался единственный родственник — двоюродный брат Димитриос Драгоумис. Однако он ничего о нем не знает.

— Двоюродный брат? Здесь?

— Драгоумис живет сейчас в Итее. Он тоже воевал, вместе с Ангелосом, но был рядовым. Да и вообще, лучше кое о чем забыть. — Голос у старика стал жестким. — Но то, что Ангелос сделал со своим народом, забывать нельзя. И в Каламаи, и в Пиргосе, где, как говорят, он тоже был, погибло множество греков, и среди них мой двоюродный брат Панос, старик. — Узловатые руки судорожно задергались на коленях. — Да дело не в этом. Я не о политике говорю, кирие Саймон, и не о том, что подобные ему творили во время войны. Он был злым, кирие, он наслаждался злом. Ему доставляло радость видеть боль и страдания детей и старух. Он, как Арес, похвалялся, что многих убил сам. Он вырывал у мужчин глаза — и у женщин тоже — и улыбался. Вечно улыбался. Он был злой. Он предал Майкла и убил его.

— Но если его никто не видел после гибели брата, как вы можете быть уверены, что он убил Майкла?

— Я видел его, — просто сказал старик.

— Вы его видели?

— Да. В этом я не сомневаюсь. Когда я наткнулся на них, он побежал. Я не мог бежать за ним вдогонку. — Он снова сделал паузу, такую же тягостную, ужасную, короткую. — Видите ли, Майкл был еще жив.

Саймон опять поднял глаза и взглянул на Стефаноса. Старик кивнул:

— Да. Он прожил еще почти минуту, но из-за этого я задержался, и Ангелосу удалось сбежать.

— И он не попытался напасть на вас?

— Нет. Он тоже был здорово побит. — Глаза старого пастуха сияли удовлетворением. — С Майклом было не так-то легко справиться, даже предательски ударив по голове. Ангелос мог застрелить меня, но его пистолет я потом нашел за камнем. По-видимому, он отлетел туда во время драки. Горы кишели немцами, а он, должно быть, надеялся тихо убить Майкла, только ему не хватило ловкости и ума, и Майкл успел повернуться к нему. Когда я увидел их на краю обрыва, Ангелос как раз вставал на ноги. Он собирался двинуться на поиски пистолета, но моя собака бросилась на него, и ему оставалось только бежать. Без пистолета он ничего не мог сделать. — Старик вытер рот тыльной стороной узловатой загорелой ладони. — Я отнес твоего брата в Дельфы. Куда поближе. Вот и все.

— Он что-нибудь говорил?

Стефанос заколебался, Саймон внимательно смотрел на него. Старик покачал головой.

— Так, ничего особенного, кирие. Если бы это имело смысл, я бы тебе написал.

— Но он говорил?

— Он сказал: «Возничий».

Прозвучало это «О Eniochos», причем на классическом, а не на современном греческом. Мне, как и многим посетителям Дельфов, эти слова были известны, потому что так называется знаменитая бронзовая статуя в Дельфийском музее — юноша-возничий в ниспадающем складками одеянии, держащий в руках вожжи от невидимых лошадей.

Я посмотрела на Саймона, гадая, какое отношение к постоянно произносимым именам «Ангелос» и «Майкл» имеет «Возничий».

Саймон был удивлен не менее:

— «Возничий»? Вы уверены?

— Не очень-то. Я так быстро бежал, что очень запыхался. К тому же сильно переживал. Майкл прожил всего несколько секунд, но он узнал меня, и мне кажется, что именно это он и сказал. Это классическое слово, но все знают его, ведь так называется статуя в Дельфийском музее. Но почему Майкл пытался что-то про нее сказать, не знаю. Конечно, если именно это он и прошептал. — Стефанос слегка выпрямился. — Хочу повторить: я бы вам и об этом рассказал, если бы это имело смысл.

— А почему вы ничего не написали об Ангелосе?

— Все ушло в прошлое. Ангелос исчез. Отцу Майкла лучше было думать, что тот погиб в бою, а не от предательского удара. И потом, — просто объяснил Стефанос, — нам было стыдно.

— Все настолько ушло в прошлое, — проговорил Саймон, — что, когда брат Майкла приехал в Арахову, все мужчины стали избегать его, а хозяин дома, в который он пришел, даже руки ему не подал.

Старик улыбнулся:

— Ладно. Не все ушло в прошлое. Позор остался.

— Он не на вас.

— На Греции.

— В моей стране тоже сотворили кое-что, дабы уравнять счет, Стефанос.

— Политика!

И Стефанос так выразительно одними жестами пояснил, что следовало бы совершить со всеми политиками, что Саймон расхохотался. Тут же, как по сигналу, женщина встала и, отдернув голубую занавеску, вытащила большой каменный кувшин. На столе появились стаканы, и она стала наливать в них темное сладкое вино. Стефанос спросил:

— Выпьешь с нами?

— С величайшим удовольствием, — ответил Саймон.

Женщина подала стакан Саймону, затем Стефаносу, Нико и напоследок мне. Сама она пить не стала, осталась стоять, глядя на меня со смущенной радостью. Я сделала глоток. Темное, как волчеягодник, вино отдавало вишней. Улыбнувшись ей, я попыталась произнести по-гречески:

— Очень хорошее.

Широкая улыбка прорезала ее лицо. Она кивнула и радостно повторила:

— Очень хорошее. Очень хорошее.

А Нико обратился ко мне на английском с американским акцентом:

— Вы говорите по-гречески, мисс?

— Нет, знаю всего несколько слов.

Он повернулся к Саймону:

— А откуда ты так хорошо знаешь греческий?

— Мой брат Майкл научил меня, когда я был младше тебя. Я продолжал изучать его и впоследствии, ведь я не сомневался, что когда-нибудь приеду сюда.

— Почему ты не приезжал раньше?

— Дорого, Нико.

— А теперь ты разбогател?

— Во всяком случае, свожу концы с концами.

— Неужели?

— Я хочу сказать, что теперь мне хватает.

— Ясно. — Темные глаза расширились. — Вот ты приехал и узнал об Ангелосе и своем брате. Но что ты скажешь, если я еще кое-что тебе расскажу, кирие?

— Что же?

— А если Ангелос еще жив?

Саймон медленно проговорил:

— Это твое предположение, Нико?

— Его видели на горе рядом с Дельфами.

— Что? Недавно? — резко спросил Саймон.

— Ну да. — Нико блеснул красивой шаловливой улыбкой. — Правда, это мог быть призрак. На Парнасе полно привидений, кирие, бродят огоньки да звучат над скалами голоса. Кое-кто это видел. Не я. Может, это древние боги?

— Возможно, — ответил Саймон. — Нико, это правда? Что Ангелоса видели?

Нико пожал плечами:

— Почем я знаю. Янис видел его, а Янис… — Он покрутил пальцем у виска. — Ангелос убил его мать, когда андартес сожгли хозяйство его отца. С тех пор он спятил, и Ангелос часто ему являлся. Если призраки существуют, значит он до сих пор бродит по Парнасу. Но Димитриос Драгоумис… это правда. Он задавал много вопросов о тебе. Все мужчины в Арахове знали о твоем приезде и обсуждали его, но Драгоумис… он ездил в Дельфы и в Арахову и задавал вопросы, много вопросов.

— Как он выглядит?

— Чуточку похож на брата. Не лицом, а — как это говорится? — телосложением. Но не характером. — У Нико был самый невинный вид. — Возможно, ты встретишься с ним. Однако не бойся его. И насчет Ангелоса тоже не беспокойся, кирие Саймон.

Саймон усмехнулся:

— А что, похоже, что я обеспокоен?

— Нет, — признался Нико, — но ведь он мертв.

— А если Янис прав и он жив?

— Я думаю, — произнес Нико почти ангельским голосом, — что ты всего лишь англичанин, кирие Саймон. Нет?

— Ну и что?

Нико прелестно хихикнул и перекатился на кровати. Внезапно заговорил Стефанос, сердито, по-гречески:

— Веди себя прилично. Что он сказал, кирие Саймон?

— Он считает, что я не в состоянии одолеть Ангелоса, — лениво проговорил Саймон. — Ну-ка, Нико, лови.

Он кинул юноше сигарету, и тот поймал ее на редкость грациозным движением. Он все еще смеялся. Саймон обратился к Стефаносу:

— А вы верите, что Ангелоса видели здесь?

Старый пастух свирепо посмотрел на внука из-под седых бровей:

— Все-таки поведал эту сказочку? Идиот пустил слухи, что видел его не менее дюжины раз после войны. Он и немцев часто встречал. Не обращайте внимания. Все это чепуха.

Саймон засмеялся:

— И огоньки, и голоса на Парнасе?

Стефанос стал объяснять:

— Если человек оказывается на Парнасе после захода солнца, он может встретиться с необъяснимым. Там до сих пор бродят боги, и человек, который ведет себя неосторожно в их стране, — глупец. — Сердитый взгляд на внука. — Каких же глупостей ты нахватался в Афинах! И эта отвратительная рубашка!

Нико выпрямился.

— Нет! — обиженно запротестовал он. — Она американская!

Старик возмущенно фыркнул, и Саймон усмехнулся:

— Помощь Греции?

Старик издал хриплый смешок.

— Он неплохой мальчик, кирие, хотя Афины его и испортили. Но теперь он приезжает домой работать, и я сделаю из него мужчину. Угости кирие Саймона еще вином, — это уже жене, которая быстро схватила кувшин.

— Спасибо, — поблагодарил Саймон и добавил совершенно другим тоном: — Это правда, что этот человек, Драгоумис, спрашивал обо мне?

— Правда. Узнав, что ты приезжаешь, он задавал много вопросов: когда ты приезжаешь, на какое время, что ты собираешься делать, все в таком роде. — Стефанос мрачно улыбнулся. — Я-то не очень разговаривал с ним.

— Но почему? Почему его это интересует? Вы не считаете, что он имеет какое-то отношение к гибели Майкла?

— К этому он не имеет отношения. Это мы выяснили после войны, еще до его возвращения. Иначе бы он не осмелился вернуться, — сказал Стефанос. — И он ничего не знает. Как-то раз — год, нет, полтора года назад — он спросил меня, как все это произошло и где был убит Майкл. Ему было стыдно, и о Майкле он отзывался хорошо, но я не обсуждаю своих сыновей с кем попало и отказался говорить на эту тему. А больше всей правды никто не знал, только священник в Дельфах — он уже умер — и мой брат Алкис, погибший во время войны.

— Теперь и я знаю.

— Теперь и ты знаешь. Я отведу тебя туда завтра и покажу это место. Ты имеешь на это право.

Он задумчиво посмотрел на Саймона из-под седых бровей и сказал медленно, совсем не к месту:

— Мне кажется, кирие Саймон, что ты очень похож на Майкла. Ну а Нико… Нико еще глупее, чем я предполагал.