И тишина. Ни голоса, ни звука.

Молчат оракулы, дарившие обман.

И Аполлон, стреляющий из лука,

Уж не причислен более к богам.

На обратном пути в Дельфы Саймон молчал, и я тихо сидела рядом с ним, гадая, что же было сказано во время этого мрачного и столь необычного разговора. Все, что произносил экзотический, будто сошедший со страниц поэм Гомера Стефанос, звучало неординарно. Свойственная же Нико природная смекалка казалась просто прелестной и совершенно греческой — в сочетании с дешевой американской амуницией его живой характер вызывал в памяти черно-красную роспись античных ваз.

Наконец мы подъехали к Дельфам. Нависшие куполом над дорогой деревья закрывали звездный свет. Саймон замедлил ход, свернул в сторону и остановился у широкого изгиба скалы. Он выключил двигатель. И в то же мгновение шум воды заполонил все вокруг. Саймон погасил фары, и темные деревья подступили ближе. Воздух веял прохладой и острым запахом пиний — громадные на фоне звездного неба, они громоздились рядами вверх по расщелине, по которой струилась вода. Кромешной тьмой вздымались горы за деревьями. Сияющие больше не сияли — лишь каменные шпили и башни да сплошной мрак.

Саймон вытащил сигареты и предложил закурить мне.

— Ты хоть что-нибудь поняла?

— Только то, что вы разговаривали о Майкле и о предводителе ЭЛАС Ангелосе. — Я улыбнулась. — Теперь мне понятно, почему ты был не против того, чтобы я присутствовала при обсуждении твоих личных дел.

Он резко сказал:

— Они приняли неожиданный оборот.

Я ждала.

— Хочешь послушать?

— Естественно.

И, покуривая, он дал мне подробный отчет о том, что говорилось в доме пастуха. Мое визуальное впечатление от недавно виденной сцены было настолько живо, что я без труда смогла наложить свою картинку на его рассказ и понять, какому тексту соответствовали те или иные жесты.

Когда он умолк, я не произнесла ни слова — по вполне понятным причинам я не знала, что сказать. Инстинкт, побудивший меня остановиться у подножия лестницы, не подвел: такая вода слишком глубока. Если я и раньше чувствовала себя неуверенно — тряслась от страха при инциденте с машиной, — так представляете, какие чувства обуревали меня в данный момент. Кто я такая, чтобы его утешать или хотя бы как-то комментировать гибель его брата? И несмотря на то что убийство произошло четырнадцать лет назад, само это слово наводило ужас, не говоря уже о том, что Саймон только что узнал о содеянном и временной пробел не имел сейчас никакого значения. Я еще слишком плохо знала Саймона, чтобы найти необходимые слова. Вот и молчала.

Да он и сам не выказал своего отношения к этому разговору — просто пересказал его мне привычным для меня ровным голосом. Я ждала, не упомянет ли он о письме Майкла или о «находке», про которую Саймон сказал, что знает о ней. Но он молчал. Лишь выбросил окурок в пыль, а с ним, казалось, и всю эту историю, так как тут же заговорил на другую тему и с другой интонацией:

— Хочешь, покажу тебе руины? Ты там еще не была, и тебе будет интересно увидеть их впервые при свете звезд. Или ты жаждешь побродить там в одиночестве?

— Нет. Я буду очень благодарна тебе.

Мы стали подниматься вверх по крутой тропинке, ведущей между сосен.

К этому времени глаза мои привыкли к темноте, и дорогу я видела отчетливо. Перешагнув через узкий ручей, мы ступили на мягкую от сосновых иголок тропинку.

Через некоторое время мы выбрались из-под темных деревьев и оказались на открытом пространстве. Путь преграждали валуны, на полуразрушенные стены падал тусклый свет звезд.

— Римская рыночная площадь, — пояснил Саймон. — Тут стояла куча магазинчиков. По дельфийским понятиям это место не представляет ценности, так как слишком современно, поэтому пройдем его побыстрее… Вот мы и пришли. Это вход на территорию храма. Подъем крутой, но к самому храму ведет между зданиями широкий ровный проход. Тебе все видно?

— Да. Какое поразительное зрелище, да еще при свете звезд, правда?

Смутно различимая мощеная дорога вилась зигзагами между полуразрушенными зданиями сокровищниц и святынь. В полумраке территория храма казалась громадной. Со всех сторон — от горных склонов, от сосен у дороги, отовсюду, насколько хватал глаз, — маячили обвалившиеся стены, призрачные колонны, лестницы, пьедесталы и алтари античного святилища. Медленно ступали мы по Священной дороге. Вот маленькое дорическое здание, где хранились афинские ценности; а это мрачный камень, с которого сивилла предсказывала троянскую войну; стройные колонны Афинской галереи; знаменитый алтарь… и наконец сам храм с голым щербатым полом, наполовину опирающийся на горный склон, поддерживаемый в пространстве мощными стенами и окаймленный шестью большими колоннами, которые даже во мраке четко вырисовывались на фоне звездного неба.

Я слегка вздохнула.

Рядом Саймон тихо процитировал Стефаноса:

— Там до сих бродят боги, и человек, который ведет себя неосторожно в их стране, — глупец.

— Они действительно до сих пор бродят здесь, — отозвалась я. — Может, я и говорю глупости, но они здесь.

— Три тысячи лет, — сказал Саймон, — войны, предательства, землетрясение, рабство, забвение… Но люди и поныне встречают их здесь. Нет, ты говоришь не глупости. Такое может произойти с каждым, кто обладает разумом и воображением. Это Дельфы, и, что ни говори, мы не первые, кто слышит, как стучат колеса колесниц. Не сомневайся.

— Только здесь я и слышу их. Я уже пыталась вообразить себе нечто подобное… ну, ты знаешь, как это бывает. Но не получилось, даже в Делосе. В Микенах попадаются призраки, однако это все не то.

— Бедные призраки, — заметил он. — Но здесь… Я считаю, что, когда такое место, как Дельфы, является местом поклонения — как долго? — примерно две тысячи лет, что-то должно остаться. Нечто, что содержит в себе камень, правда-правда, а тут этим пронизан даже воздух. Пейзаж тоже действует на восприятие. Наверное, это место — самое поразительное на земле. Ну и само святилище. Поднимемся в храм.

Подъем вел к основанию храма, сложенного из огромных каменных плит. Некоторые из них были разбиты и грозили обрушением. Осторожно пройдя сквозь храм, мы остановились на краю между колоннами. Внизу виднелась разрушенная стена, она спускалась к крутому горному склону, усеянному призрачными разбитыми гробницами. Долина вдали была покрыта сплошной тьмой, которую пронизывали дрожь ночного ветерка да шум сосен и олив.

Сигарета Саймона вспыхнула и погасла. Отвернувшись от освещенной звездами долины, он прислонился к колонне. Глядел он на гору за храмом. Но ничего, кроме темных силуэтов деревьев да светлеющих камней, там не было видно.

— А что там, наверху?

— Именно там нашли «Возничего».

Меня словно ударило током — так быстро это слово вернуло меня в настоящее. Поглощенная Дельфами, я совершенно забыла, что Саймона волнует совсем другое.

Я колебалась, но ведь он сам перевел разговор на Дельфы. И я робко спросила:

— Ты думаешь, что Стефанос прав? Это дает тебе какую-нибудь подсказку?

— Никакой, — весело ответил Саймон и отступил от колонны. — Давай поднимемся в студию к Найджелу и выпьем кофе или еще чего-нибудь?

— С удовольствием, но… не поздно ли?

— Только не в этой стране, как я понимаю. Здесь если и ложатся спать, то лишь в полдень. Видишь ли, в Греции… А ты не устала?

— Ни чуточки. По идее, должна бы устать, но нет.

Он засмеялся:

— Влияние воздуха, света, а может, просто упоение жизнью в Элладе. Уверяю тебя, его надолго хватит. Так пошли?

— С огромным удовольствием.

Когда, взяв меня под руку, он волок меня через храм, я все удивлялась самой себе — своей покорности. Вот опять я иду, точно так же, как прежде плыла под тщательным наблюдением Филипа у него в кильватере. Правда, разница все-таки существовала, но в чем, у меня не было желания анализировать.

Я поинтересовалась:

— Разве мы не будем спускаться? Почему мы идем сюда?

— Спускаться ни к чему. Студия наверху, над храмом, как раз над горным отрогом, что тянется к Дельфам. Так что нам проще подняться через оставшуюся территорию храма.

— А как же машина?

— Заберу ее после того, как провожу тебя в отель. Сюда, и смотри под ноги. Эта дорожка будет полегче. Ступеньки ведут к маленькому театру. Сооружение справа было возведено Александром Великим в честь удачного спасения во время охоты на львов. А вот и театр. По сравнению с афинским или с эпидаврским он, конечно, крошечный, но разве он не прелесть?

В темноте разбитая сцена казалась ровной, а полукруглые ряды сидений совершенно целыми. Они тянулись вверх к зарослям остролиста и кипариса. Маленькая покалеченная мраморная чаша театра хранила молчание, доносился лишь тихий шорох сухих веток, которые ветерок лениво тащил по каменным плитам.

Неожиданно для себя я воскликнула:

— Ты, наверное, не станешь… Ой, прости, конечно нет.

— Чего не стану?

— Да ничего. Глупо при таких обстоятельствах.

— Обстоятельствах? А, вот ты о чем. Обстоятельства пусть тебя не волнуют. Тебе хочется услышать что-нибудь произнесенное на греческом, хотя бы «таласса! таласса!». Угадал?.. В чем дело?

— Ни в чем. Но если ты и дальше собираешься читать мои мысли, с тобой будет очень трудно общаться.

— А ты тоже поучись читать мои.

— Я не обладаю подобным талантом.

— Может, это и хорошо.

— И что ты хочешь этим сказать?

Он засмеялся:

— Не важно. Так я угадал?

— Да. Только не «таласса»! Любые стихи, какие придут в голову. Я слышала, как читают стихи в эпидаврском театре, там даже шепот долетал до верхних рядов.

— Здесь тоже везде слышен шепот, — сказал он, — правда, впечатление не столь поразительное. Ладно, раз таково твое желание… — Он пошарил по карманам. — Одну минуту. Необходима зажигалка. Чтобы голос доносился до всех рядов, надо встать точно в центр сцены. Он отмечен на плитах крестом.

Когда он вытаскивал из кармана зажигалку, раздался металлический звон — что-то упало. Я быстро наклонилась.

— Что-то упало. Кажется, деньги. А, вот… недалеко укатилась. Посвети, пожалуйста.

Зажигалка вспыхнула, и он наклонился к каменным плитам. Блеснула монета. Я подняла ее и подала Саймону. Яркое оранжевое пламя осветило маленький диск на моей ладони.

Я воскликнула:

— Золото!

— Ага, благодарю. — Взяв монету, он сунул ее в карман, словно это были потерянные полпенса или всего лишь марка ценой в три пенса. — Это один из предметов, присланных Стефаносом. Я ведь рассказывал тебе, что он прислал то, что нашел на теле Майкла. Три из этих предметов были золотыми монетами.

И, поднеся зажигалку к плитам, он стал искать центральную метку. Можно было подумать, что он горит лишь желанием показать девушке дельфийские руины.

— Саймон…

— Вот он, крест. — Саймон выпрямился, продолжая держать горящую зажигалку. Должно быть, он почувствовал мой взгляд, потому что вдруг просиял на редкость привлекательной улыбкой. — Я уже говорил, что трагедия эта произошла не сегодня. И просил тебя так не переживать. Иди сюда, в центр, и послушай, как твой голос взмывает ввысь к дальним рядам.

Я послушно встала в центр.

— Ну да. Но ты говорил это, когда еще не знал, что твой брат Майкл был убит. Разве это не меняет дело?

— Возможно. Вот, слышишь эхо?

— Да, черт возьми. Как странно, правда? Будто звук отражается от тех высей и кружится вокруг. Его как бы ощущаешь, словно… ну да, словно звук становится материальным… Ты и вправду будешь читать стихи? Может, тебе этого вовсе не хочется?

Он сделал вид, что не понял меня.

— Думаю, при отсутствии публики я смогу что-нибудь выдать. Что бы ты хотела послушать?

— Ты же у нас специалист по античности. Вот сам и решай. Только подожди, я хочу разместиться в верхних креслах.

Взобравшись по узкому проходу вверх, я нашла себе сиденье в последней трети амфитеатра. К моему удивлению, мрамор оказался удобным и еще теплым от дневного солнца. Круглая сцена издалека казалась крохотной. Можно было определить лишь ее форму. Саймон же приобрел очертания бестелесной тени. И тут из колодца мрака зазвучал его голос, и величественные греческие слова покатились вверх, прорываясь сквозь воздух. Эхо запело им в ответ, и они закружились, словно ветер посреди высоких скал. Из потока звуков выплывали то фраза, то имя, их сменяла музыка, подобная полету стрелы. «О жилище Аида, приют Персефоны! О подземный Гермес…» Я слушала, закрыв глаза.

Саймон остановился. Наступила пауза. Поднявшееся к горам эхо прогудело, словно гонг, и стихло.

А затем вновь раздался его чистый и тихий голос, говорящий теперь на английском, — музыка переводила музыку.

И снова замолчал. Слова замерли в безмолвной выси надо мной, и эхо пробудило ночной ветер. Зашуршал остролист, где-то высоко на горе зашелестели пыль и камни под ногами какого-то загулявшего животного — то ли козы, то ли осла, послышался непонятный металлический звук, и снова смолкла ночь. Я встала и двинулась вниз по крутому проходу.

Раздался голос Саймона, спокойный и чистый:

— Ну как?

— Красиво. — Спустившись вниз, я пошла к нему. — Но ты, кажется, говорил, что трагедия осталась в прошлом?

Впервые за время нашего знакомства (семь часов? неужели прошло всего полдня?) он растерялся:

— Что ты хочешь этим сказать?

И двинулся мне навстречу.

— Этот монолог… разве он не звучит слишком… современно?

— Ты знаешь, откуда он?

— Да. Из «Электры» Софокла, правильно?

— Правильно.

Молчание. Рука его находилась в кармане, и, когда он ее вытащил, я услышала звон монет. Он стал бессознательно подбрасывать монеты в руке, а потом сказал:

— Значит, я не прав. Она еще не осталась позади. Во всяком случае, до тех пор, пока Стефанос не покажет нам это место и…

Он остановился. А мне пришло в голову, что Саймон Лестер обладает поразительной королевской привычкой говорить о себе во множественном числе. Мне ужасно захотелось переспросить: «Покажет нам?» — но я не стала. А просто произнесла:

— И?..

Он резко ответил:

— И я не найду то, что нашел Майкл. То, за что его убили. Золото.

— Золото?

— Да. Я же говорил, что размышлял о том, что мог найти Майкл. Я думал об этом, когда прочитал его письмо и вспомнил об этих соверенах. А услышав историю в изложении Стефаноса, я перестал сомневаться. Он нашел золото, британский золотой запас Ангелоса, который тот припрятал до наступления Красной Зари.

— Да, но, Саймон… — начала я и замолкла.

В конце концов, своего брата он знает лучше, чем я.

И вновь звякнули соверены, когда Саймон положил их в карман. Он повернулся к амфитеатру.

— Надо подняться наверх, к тропе. Давай я пойду впереди: ступеньки сильно разрушены.

Он протянул мне руку, и мы двинулись вверх по крутым ступеням. Поднявшись наверх, он остановился и вдруг растворился в темноте. Зашуршали листья. Обернувшись, он вручил мне что-то круглое, гладкое и прохладное.

— Бери. Это гранат. Здесь растет деревце, и я все ждал предлога, чтобы сорвать этот фрукт. Съешь его поскорей, Персефона, и тогда навеки останешься в Дельфах.

Тропа наконец вывела нас из-под деревьев, и дорогу стало лучше видно. Места вполне хватало, чтобы идти рядом. Саймон тихо говорил:

— Я считаю, что прав, Камилла: именно золото и нашел Майкл. Я и раньше это подозревал, а теперь, узнав, что Ангелос убил его, вообще перестал сомневаться.

Я вставила довольно глупо:

— Но ведь Стефанос сказал, что Ангелос и Майкл поссорились.

— Если бы Майкл поссорился с таким человеком, он не стал бы поворачиваться к нему спиной, — возразил Саймон. — Меня удивляет, как Стефанос сам этого не понимает. Мы, британцы, во время оккупации Греции переправили сюда по воздуху золото и оружие для андартес. Ангелос, как сказал Стефанос, незадолго до конца войны с немцами стал работать на коммунистический путч в Греции, таким образом, можно предположить, что он был крайне заинтересован, чтобы припрятать оружие и запасы, которые могли пригодиться позже. Это всего лишь предположение, но какие у нас имеются факты? Ангелос, когда его группа ушла на север, возвращается на юг один. Встретив Майкла, убивает его, но не успевает обыскать, потому что его застукали. На теле же Майкла были найдены золотые соверены и в спешке нацарапанное письмо, в котором сообщается, что он что-то нашел.

— Да, — ответила я, — но…

— Если у Ангелоса имелся подобный склад оружия и золота, а Майкл его нашел, разве не появился повод его убить?

— Да, конечно. Ты хочешь сказать, что Майкл, встретив его, решил обсудить с ним этот вопрос и… ах нет, это не годится. Тогда бы Ангелосу не предоставилась возможность ударить его по голове.

— Я не перестаю думать, — тихо проговорил Саймон, — что Ангелос каким-то образом догадался о том, что Майкл нашел склад. Ты считаешь, моя теория не заслуживает внимания? Наверное, склад хранился в пещере — на Парнасе их великое множество. Предположим, что Майкл, уйдя от Стефаноса, укрылся как раз в той, где находился этот склад. Он собирался отсидеться там несколько дней, пока не уйдут немцы, но тут возвращается Ангелос и видит, как из пещеры — его пещеры — выходит британский офицер. Могло такое произойти? И если Майкл не заметил Ангелоса, само собой разумеется, что грек дождался подходящего момента и попытался расправиться с ним. А это значит…

— Это значит, что если ты прав, то склад находится совсем близко от места преступления, — догадалась я.

— Вот именно. Так что посмотрим.

— Но ведь прошло много времени.

— Да, конечно.

— Ангелос вернулся бы за своими сокровищами. Если не сразу, так потом.

— Если сумел дожить. Через три месяца после гибели Майкла он покинул страну навсегда.

Я произнесла как можно небрежнее:

— Покинул ли? А что, если Нико прав и Ангелос все еще жив? Жив и находится здесь?

Саймон рассмеялся:

— Все в руках Божьих. — И подбросил монетку на ладони. — Ну что? Подарим ее Аполлону, если он сумеет привести Ангелоса в Дельфы?

— Эгисфа на нож Оресту?[19]

Я старалась говорить так же беззаботно, но получилось хрипло и глухо.

— Может, и так. — Монета взлетела и вновь упала на его ладонь. В свете звезд он казался тенью, глядящей на меня. — А знаешь, я не врал, когда говорил, что трагедия осталась в прошлом. Я вовсе не замышляю что-либо и не драматизирую гибель Майкла, но, черт возьми, он был убит подлым образом и, если я прав, по наиподлейшему из мотивов. А убийца ходит на свободе и даже, может, сколотил на этом состояние. Мне не очень-то нужно это золото, но я хочу знать точно, Камилла. Вот и все.

— Да, понимаю.

— Я приехал, чтобы поговорить со Стефаносом, навестить могилу Майкла и уехать навсегда. Но теперь я не могу так просто уехать, не выяснив, почему же это произошло. Не думаю, что там осталось что-нибудь, что поможет мне — столько времени прошло, — но я должен взглянуть сам. А что касается Ореста… — в его голосе зазвучал смех, — не то чтобы я прямо-таки мечтаю отомстить, но если убийца встанет на моем пути, то я бы с ним побеседовал. — И он снова засмеялся. — Или ты, как и Нико, сомневаешься в моих способностях?

— Нет, разумеется, нет. Но этот Ангелос, он же…

Я запнулась и замолкла.

— Опасен? Значит, ты считаешь, что, если мы с ним встретимся, мне не стоит выяснять с ним отношения?

— Око за око? — сказала я. — Мне казалось, что подобных принципов уже никто не придерживается.

— Ничего подобного. Придерживаются. Просто в Англии существует прекрасная безличная и дорогая структура, которая отбирает око за вас, и ваша личная вина будет заключаться лишь в подписи на чеке в финансовое управление. Здесь же этого нет. Грязную работу приходится совершать самому, и только стервятники будут знать об этом. Да Аполлон.

— Саймон, это аморально.

— Таков закон природы. Мораль — социальное понятие. Разве тебе это не известно?

— Я не согласна.

— Вот как? Ты верна идеалам, Камилла. Это самая красивая на свете страна, но и самая суровая. Пробыв в ней какое-то время, начинаешь придерживаться ее законов, а не своих. Иногда, я бы сказал, приходится придерживаться. Но ты все равно стой на своем, — засмеялся он, — и для начала не верь ни одному моему слову. Я — обыкновенный законопослушный гражданин и честный школьный учитель… Ладно, оставим в покое трагедию Ореста. Майкл погиб четырнадцать лет назад, Дельфы же стоят здесь вот уже три тысячелетия. Так пусть же Дельфы сами хоронят своих мертвецов. Кстати, они делают это прямо здесь — кладбище тут, под деревьями. Ну а теперь, если ты еще собираешься поспать сегодня ночью, как насчет того, чтобы выпить? Вот и студия.

И, больше не взглянув в сторону кладбища, он быстро повел меня ровной тропой к огням студии.