Довольно россказней — я их уже оплакал.

Мой приезд в Дельфы оказался слегка омрачен печальным паломничеством Саймона, но все тревоги по этому поводу рассеялись, когда я спустилась к обеду и прошлась по террасе, выбирая столик.

В Греции половина восьмого — невероятно рано для обеда, и под платанами был занят только один столик, конечно же англичанами. Саймона Лестера еще не было, поэтому я села под одним из деревьев, на чьих темных ветвях мягко покачивались фонарики. И тут за перилами террасы я увидела Саймона: он стоял в весьма веселой и шумной компании греков, обступивших светловолосого юношу в дорожном платье и очень маленького ослика, едва различимого под кое-как навьюченными корзинами.

Вид у молодого человека был такой, точно он только что совершил наитруднейший переход через дебри. Лицо, одежда, руки — грязнющие; на подбородке — густая щетина, а глаза (это было видно даже на расстоянии) — красные и воспаленные от усталости. Ослик был в более приличном состоянии и важно стоял позади юноши; в его поклаже угадывались принадлежности художника: ящички, небрежно свернутые холсты, маленький складной мольберт и в придачу спальный мешок, да еще торчал край довольно большого и неаппетитного каравая черного хлеба.

Казалось, половина молодежи Дельфов слетелась поприветствовать путешественника, словно осы на мою медовую лепешку. Раздавался громкий смех, отвратительный английский и похлопывания по спине — без этих последних знаков внимания путник прекрасно мог бы и обойтись. Он шатался от усталости, но на все приветствия отвечал белозубой улыбкой на грязном, заросшем лице. Саймон тоже смеялся, трепал ослика за уши и обменивался, похоже, очень остроумными шутками с молодыми греками. Частые выкрики «Аванти! Аванти!»[14] озадачили было меня, пока я не заметила, что они сопровождаются веселыми похлопываниями по ослику, отчего тот тоже пошатывался. При каждом шлепке над шкурой Аванти поднималось облачко пыли.

Наконец Саймон взглянул наверх и увидел меня. Он что-то сказал юному блондину, обменялся многозначительными улыбками с греками и быстро поднялся на террасу.

— Извини, давно ждешь?

— Нет, я только что спустилась. А что там происходит? Новый Стивенсон?[15]

— Точно. Датский художник, он проделал путь по горам вместе с осликом, спал прямо на земле. Славно провел время. Только что из Янины, а это долгий и трудный путь.

— Он заслужил такую встречу, — засмеялась я. — Похоже, тут собрались все Дельфы.

— Даже наплыв туристов не испортил греческую филоксению — в дословном переводе «любовь к странникам», — сказал Саймон, — хотя Дельфы должны были уже слегка пресытиться ими. Но традиционный ночлег он, конечно же, получит.

— В студии?

— Да. Здесь конец его путешествия. Завтра, по его словам, он продаст Модестину — ослика Аванти — и на автобусе отправится в Афины.

Я сказала:

— А я-то, увидев мольберт и прочие причиндалы, решила, что это твой друг, художник-англичанин из студии.

— Найджел? Нет. Вряд ли он решился бы на такое рискованное предприятие. Он не столь самоуверен.

— Однако ты сказал, что он хороший художник.

— Я так считаю, — кивнул Саймон.

Взяв меню, он рассеянно протянул его мне. Меню было на греческом, и потому я вернула его обратно.

— Он убедил себя, или это сделал какой-то дурак, что его собственный стиль никуда не годится. Вполне допускаю, что он вышел из моды, но парень рисует божественно, когда захочет, и я уверен, что его редкий дар достоин пребывать в одном ряду с наиболее известными нынешними талантами. — Саймон подал мне то же самое меню. — Он не увлекается цветом — с чего бы ты хотела начать? — но пишет очень уверенно и изящно и в то же время захватывающе.

Я опять вернула меню. Саймон внимательно просмотрел выстроенные столбцами каракули.

— Хм. Да. В общем, какой-то болван сказал Найджелу, что его стиль vieux jeu, или что-то в таком роде. Кажется, одно из этих слов означает «изнеженный». Это больно задело Найджела, и теперь он изо всех сил пытается выработать стиль, который, по его мнению, «пойдет», но я боюсь, очень боюсь, что у него ничего не выйдет. О, он мастер, и получается у него довольно привлекательно, эта его манера может стать модной, и даже могут найтись покупатели, — но это не настоящий Найджел и никогда не станет настоящим. Другой факт, достойный сожаления, заключается в том, что он слишком долго живет в Дельфах и связался с девушкой, которая не очень-то ему подходит. Она уехала, но ипохондрия осталась. Я — вся его компания вот уже три дня, и мне приходится играть роль наперсника.

— Или воспитателя?

Саймон засмеялся:

— Если угодно. Он во многих смыслах очень молод, а с привычками расставаться трудно. Некоторые считают само собой разумеющимся, что есть некто, всегда готовый помочь, хотя я просто не представляю, что можно сделать для художника даже в его лучшие времена. А уж в худшие они забредают в такие дебри переживаний, что даже самый доброжелательный слушатель ногу сломит.

— Так плохо?

— Похоже, да. Я уже говорил, он хороший художник. А я убежден: мучения соразмерны таланту… Послушай, что ты собираешься есть? Почему ты ничего не выбрала?

Он еще раз вручил мне меню. Я терпеливо вернула его.

— Через минуту я скончаюсь от голода, — сказала я. — Ты хоть взглянул на эти иероглифы? Единственное, что я здесь разобрала, — это картошка, помидоры и дыня, а я не желаю быть вегетарианцем в стране, где готовят столь восхитительные вещи, как ломтики баранины на вертеле с грибами.

— Прошу прощения, — покаялся Саймон. — Может, это? Шашлычки сувлаки. Их и закажем. — Он сделал заказ и, приподняв бровь, спросил: — Что будем пить? Что тебе по вкусу?

— Если ты спрашиваешь, смогу ли я проглотить рецину, — усмехнулась я, — то ответ будет — да; только при чем здесь «вкус», не понимаю.

Рецина — мягкое вино с сильным привкусом смолы. Оно может быть приятным, но бывает и таким терпким, что язык деревенеет, как при заморозке. Подают его в маленьких деревянных кружках с крышками, а пахнет оно скипидаром. Почувствовать (или сделать вид, что почувствовал) вкус к рецине — первое дело в Греции. Мне, как и большинству туристов, был не чужд снобизм.

— Конечно, рецину, — заключила я. — Что же еще к сувлаки?

Кажется, в глазах Саймона мелькнула насмешка.

— Ну, если ты и в самом деле хочешь вина…

Я сказала твердо:

— Говорят, однажды выпив рецины, поймешь, что это лучшее в мире вино, и не захочешь никакого другого. Бургундское, кларет и все прочие вина покажутся безвкусными. Я понемногу привыкаю и, возможно, скоро войду во вкус. Конечно, если ты предпочитаешь сладкое самианское…

— Боже упаси! — усмехнулся Саймон и обратился к официанту: — Рецину, пожалуйста.

Рецина пошла хорошо, и обед под нее прошел великолепно. Я не отношусь к ненавистникам оливкового масла и обожаю греческую кухню. Мы съели по тарелке лукового супа с тертым сыром, затем соувлаку, сдобренную лимоном и травами, с гарниром из жареной картошки и фасоли, да еще большое блюдо салата из помидоров. Потом сыр и халву — густую смесь из тертых орехов с медом, потрясающе вкусную. И наконец, чудесный греческий виноград, похожий на дымчатый агат и охлажденный в воде из источника, что бьет у храма Аполлона.

Все время, пока мы ели, Саймон рассказывал много интересного, ни разу не упомянув ни о Майкле Лестере, ни о цели своего приезда, и я совершенно забыла об облачке, омрачившем мое путешествие. И только когда проезжающий мимо пыхтящий грузовик чуть притормозил у «нашего» автомобиля, я все вспомнила.

Саймон проследил за моим взглядом. Он поставил чашку с кофе по-гречески и посмотрел на меня:

— Все еще мучает совесть?

— Уже не так. Сил на нее не осталось. А ужин был божественный, премного благодарна.

— Я вот что подумал… — задумчиво проговорил Саймон и умолк.

Я сказала столь же задумчиво:

— А пешком до Араховы далеко? Или нет?

Он ухмыльнулся:

— Или да. Ну и?.. Это твоя машина.

Я воскликнула с жаром:

— Вовсе не моя, ты же знаешь. Я не желаю даже дотрагиваться до нее. Я… я отказываюсь от нее.

— Очень жаль, потому что — с твоего разрешения, которое, как я понял, мне дано, — я собираюсь поехать в Арахову и очень надеялся, что ты поедешь со мной.

Я искренне удивилась:

— Я? Но ты не можешь этого хотеть!

— Пожалуйста, — сказал Саймон.

Почему-то мои щеки запылали.

— Но ты не можешь. Это твое личное, частное дело, и не можешь же ты в самом деле хотеть, чтобы посторонний человек повсюду следовал за тобой по пятам. Тут, конечно, Греция, но нельзя же доводить филоксению до такой степени! И потом…

— Обещаю ничем тебя не расстраивать. — Он улыбнулся. — Все это было так давно, и все уже пережито. Это всего лишь, скажем так, любопытство.

— Да я беспокоюсь вовсе не из-за того, что меня это расстроит. Я подумала только, что… Короче, черт побери, мы едва знакомы, а это очень личное дело. Ты сказал, что это можно назвать «паломничеством», помнишь?

Саймон проговорил медленно:

— Если бы я сказал то, что я действительно хочу сказать, ты решила бы, что я спятил. Но позволь сказать следующее, и это правда: я буду чрезвычайно благодарен, если ты составишь мне компанию.

Наступила пауза. Толпа греков давным-давно рассеялась. Художник и ослик исчезли. Англичане отобедали и удалились в отель. Вдали над невидимым морем в белой россыпи звезд висел абрикосовый месяц. Легкий ветерок шумел в платанах дождем.

Я произнесла:

— Конечно поеду, — и встала.

Когда Саймон потушил сигарету и поднялся, я ехидно добавила:

— Ведь ты же сказал, что я тебе должна.

Он быстро ответил:

— Послушай, я вовсе не… — но поймал мой взгляд и улыбнулся. — Ладно, мадам, вы победили. Больше не стану вас мучить и изводить.

И он распахнул передо мной дверцу машины.

— Майкл был на десять лет старше меня, — рассказывал Саймон. — Нас было только двое, наша мать умерла, когда мне было пятнадцать. Для отца на Майкле свет клином сошелся, да и для меня тоже. Помню, каким пустым показался дом, когда Майкла отправили на Средиземное море. Отец целыми днями просиживал с газетой у радио, пытаясь хоть что-то узнать. — Легкая улыбка тронула его губы. — Это было не просто. Я уже говорил, Майкл прибыл сюда в составе СВДС — специальной воздушно-десантной службы, — когда Германия оккупировала Грецию. Его убили через восемнадцать месяцев. Все это время он был в рядах Сопротивления, в горах. Конечно, новости доходили плохо и не всегда верные. Изредка удавалось передать письмо. Узнавая, что ночью кого-то перебрасывают, Майкл делал все возможное и невозможное, чтобы передать с ним письмо в надежде, что тот, в свою очередь, передаст его дальше и в конце концов письмо дойдет до дома по почте из Каира. Однако это было ненадежно, да и много ли может человек унести на себе писем? Так что известия доходили отрывочные и неполные. За все это время мы получили всего три письма. В первых двух Майкл сообщал только, что все хорошо и дела идут по плану, — обычные формулировки, каким не очень-то веришь. Единственное, что было ясно, это то, что четыре месяца назад, когда он отправлял это письмо, он еще был жив.

Саймон умолк, вписываясь в крутой поворот, который в темноте казался особо ужасным.

— В конце концов от ребят, служивших с ним здесь в сто тридцать третьем полку, мы узнали, в чем состояло его «дело». Я тебе рассказывал, он был у партизан представителем Британского легиона — наблюдателем. Наверное, надо объяснить тебе, каково было положение в Греции во время оккупации, или ты сама знаешь?

— Не много. Знаю только, что крупнейшей партизанской группировкой была ЭЛАС и что заботило этих партизан преимущественно то, как бы побольше набить свои коммунистические карманы, а не борьба с немцами.

— А, так ты в курсе? Ты удивишься, сколь многие до сих пор не понимают этого. А ведь в сорок четвертом, когда немцы ушли из Греции, ЭЛАС взялась за свою собственную страну — они пытались организовать коммунистический coup d’etat[16] и принялись убивать греков тем самым оружием и на те самые деньги, которыми мы их снабдили и которые они надежно припрятали в горах, поджидая случая использовать их для нужд партии.

— Но ведь были же и другие партизаны, честно делавшие свое дело.

— Да, конечно. Поначалу существовало немало групп, и в обязанности Майкла помимо всего прочего входило поддержание связи между ними и корректировка операций. Он очень переживал из-за всего происходящего, как переживал бы любой другой на его месте. ЭЛАС действовала и громила все партизанские организации, до которых только могли дотянуться ее грязные лапы.

— Ты хочешь сказать, что они воевали с собственным народом во время оккупации?

— Вот именно. Одни группы уничтожались, другие поглощались, и в конце концов осталась одна-единственная сколько-нибудь значительная группа Сопротивления — ЭДЕС, под командованием Зерваса, честнейшего человека и прекрасного солдата.

— Да, я помню. Ты говорил, что он был на Пелопоннесе.

— Точно. Конечно же, ЭЛАС изо всех сил старалась уничтожить и его. Не пойми меня превратно, и в ЭЛАС были хорошие и храбрые люди, и они тоже делали чертовски важную работу, но все это меркнет перед тем злом, что совершила ЭЛАС. История греческого Сопротивления ужасна. Деревню за деревней жгли и грабили немцы, а следом за ними являлись партизаны ЭЛАС и точно так же жгли и грабили своих соплеменников, отбирая те жалкие крохи, что им удалось сохранить. Апофеозом гнусности была знаменитая битва у горы Цумерка, где Зервас со своим отрядом встретил немцев, а ЭЛАС под предводительством Ареса (один из самых вызывающих псевдонимов одного из самых грязных и гнусных садистов) выждала, пока Зервас ввяжется в бой, и напала на него с тыла.

— На Зерваса?! Когда он сражался с немцами?!

— Да. Несколько часов Зервас бился на два фронта, и ему удалось одолеть фашистов, но тем временем ЭЛАС захватила часть его ценностей, которые потом припрятала в ожидании конца войны и Зари Новой Эры.

Наступившую тишину нарушало лишь гудение мотора. Я вдыхала запах пыли и увядающей вербены. Молочно-белые осенние звезды казались большими, словно астры. В их легком сиянии темнели копья молодых кипарисов.

— Это и послужило причиной моего приезда в Дельфы, — произнес Саймон.

Я спросила:

— Третье письмо Майкла?

— Ты прямо на лету схватываешь. Все верно, третье письмо Майкла.

Он сбросил скорость и медленно и осторожно въехал на узкий мост. Тем же легким, бесстрастным тоном он продолжил:

— Оно пришло после известия о его смерти. Я не прочел его тогда. Вообще-то, я даже не подозревал о нем. Думаю, отец не хотел огорчать меня, когда я только-только пережил потерю. Мне было семнадцать. Да и после отец никогда не говорил о Майкле. Я узнал о письме лишь шесть месяцев назад, когда отец умер, а я как наследник разбирал его бумаги. Письмо…

Саймон опять умолк, и я ощутила легкую нервную дрожь — неизменная реакция на древний как мир сюжет: умирает человек… таинственная бумага… потертый и выцветший ключ к разгадке, ведущей за горы, в неведомую страну…

— Письмо мало что сообщало, — заговорил Саймон. — Но оно было… как бы это сказать… оно было взволнованным, возбужденным. Даже почерк. Несмотря на разницу в возрасте, я отлично знал своего брата, и, поверь, он был чертовски возбужден, когда писал это письмо. Думаю, Майкл что-то нашел на Парнасе.

И вновь этот странный трепет. Ночь обступила нас, полная звезд. Слева темнела гора, словно потерянный мир богов. Внезапно само мое пребывание здесь показалось невероятным, ведь эта земля, по которой шуршат шины, — это Парнас. Прямо мурашки по спине.

— Да? — произнесла я каким-то чужим голосом.

— Понимаешь, — вновь заговорил Саймон, — я прочитал это письмо, когда мне многое уже было известно. С отцом мы разузнали лишь, где и как работал Майкл, — мы встречались с парнями, знавшими его. Они сказали, что Майкла забросили в этот район весной сорок третьего и через год он погиб в рядах одного из отрядов ЭЛАС, который возглавлял человек по имени Ангелос Драгоумис. Не много я узнал об этом Ангелосе, но и того хватило, чтобы понять: это имя ему совсем не подходило. Из служивших с Майклом в сто тридцать третьем полку с ним встречался лишь один человек, а все мои расспросы здесь, в Греции, наталкиваются на каменную стену молчания. Греки не гордятся такими людьми, как Ангелос. Нельзя сказать, что его группа не совершила вообще ничего хорошего, ведь они были с Аресом и Зервасом, когда Горгопотамский виадук взорвали прямо под носом у немцев, и в том деле с мостом у Лидорикиона они… да ладно, сейчас это не имеет значения.

— Он тоже занимался разбоем?

— И кое-чем похуже. Обычный набор зверств: поджоги, изнасилования, пытки, разрушение домов и убийства людей… А там, где их не убивали, их оставляли умирать от голода. И самое ужасное, что он сам из этих мест. Просто в голове не укладывается. Но как бы то ни было, он умер. Во всяком случае, так говорят. Он исчез где-то в Югославии, когда провалился коммунистический путч в декабре сорок четвертого, и с тех пор о нем ничего не слышно.

— Что бы там с ним ни случилось, думаю, он не осмелится заявиться сюда, — заметила я.

— Да, конечно. Короче, с таким вот человеком работал Майкл, и, как я уже говорил, кое-что им удавалось. Однако затем немцы перешли в наступление, отряд Ангелоса рассеялся и укрылся в горах. Майкл, по-видимому, был один. Он несколько недель скрывался где-то здесь, на Парнасе. Однажды его обнаружил патруль. Майкл ушел, но одна пуля все же задела его. Рана была нетяжелой, но все же рана есть рана, и без надлежащего ухода она могла стать серьезной. Одним из его связных был Стефанос, пастух из Араховы, они с женой выхаживали его и, думаю, даже вывезли бы из страны, но в Арахову неожиданно нагрянули немцы.

Вдоль дороги выстроились молодые кипарисы, похожие на мечи. Они растут здесь вдоль всех дорог.

Я сказала:

— И схватили Майкла.

— Нет. Но немцам донесли, кто его прячет, и они взяли сына Стефаноса — Николаоса — и расстреляли его, потому что родители Николаоса не выдали Майкла.

— Саймон!

Он сказал мягко:

— Обычное дело. Ты еще не знаешь здешнего народа. Они скорее допустят, чтобы у них на глазах убили их детей, чем предадут друга, с которым делили хлеб.

— Оборотная сторона медали, — сказала я, подумав об ЭЛАС и Ангелосе.

— Точно. И перед тем как осуждать ЭЛАС, запомни две вещи. Во-первых, грек от рождения существо воинственное. Разве вся их история, потрясающая и трагическая, не доказывает это? Если греку не с кем воевать, он дерется с соседом. Во-вторых, здесь царит нищета, а любые посулы, дающие надежду, быстро находят путь к сердцу бедняка.

— Запомню.

— Наверно, мы забываем, — продолжил он, — что существует нищета. Когда один… а, ладно, что об этом говорить. Но думаю, нищему человеку можно многое простить.

Я молчала. Мне опять вспомнились Филип и нищий у крепостного вала в Каркасоне. Филип раздраженно процедил: «Боже милосердный!» — бросил пятьсот франков в скрюченную руку и сразу забыл об этом. И вот теперь, здесь, таким тихим, спокойным голосом говорится о совершенной подлости и высказывается столь небывалое понимание и сострадание, каких я не встречала во плоти никогда прежде…

Неожиданно, словно стрела из тьмы, меня пронзила мысль, что — тайно ли, явно ли — мне очень нравится Саймон Лестер.

Он сказал:

— Что случилось?

— Ничего. Продолжай. Немцы расстреляли Николаоса, а Майкл спасся.

— Да. Видимо, он ушел в горы. О том, что происходило дальше, я знаю очень мало. До сих пор я сопоставлял только факты — их поведали мне после войны один из офицеров связи, действовавших здесь, и священник из Дельфов, который написал отцу некоторое время назад, когда тот послал свой первый запрос.

— А Стефанос не писал?

— Стефанос не умеет писать, — объяснил мне Саймон. — О том, что произошло потом, можно только догадываться. Майкл ушел в горы после трагической гибели Николаоса. Раненое плечо еще не зажило, но чувствовал он себя хорошо. Стефанос с женой не хотели, чтобы он уходил, но Николаос оставил маленького сына и дочь, и… короче, Майкл сказал, что не станет больше рисковать чужими жизнями. И ушел. Вот и все, что я знаю. Ушел он туда, — жест в сторону горы, обители теней, — и там его выследили и убили, где-то на Парнасе.

Прошло минуты две. Наконец я спросила:

— И ты хочешь узнать у Стефаноса, где он похоронен?

— Я знаю, где он похоронен. Он лежит в Дельфах, на маленьком кладбище недалеко от студии, чуть выше святилища Аполлона. Я уже был на могиле. Нет, не это мне нужно от Стефаноса. Я хотел узнать, где именно Майкл погиб.

— Стефанос знает?

— Он нашел тело. Это он отправил последнее письмо Майкла вместе с другими вещами, которые нашел на теле. Он каким-то образом передал их другому связному, и в конечном счете мы получили их. Мы не знали, кто послал эти вещи, пока нам официально не сообщили, что Майкл похоронен в Дельфах. Мы написали местному священнику. Тот сообщил лишь очевидные факты, и тогда мы написали Стефаносу и получили ответ через священника. В общем, все казалось ясным.

— Пока ты не увидел письмо Майкла?

— Пока я не увидел письмо Майкла.

Мы обогнули глыбу утеса. Впереди засветились огни Араховы, словно водопад стекавшие по склону горы. Машина мягко вильнула к обочине и остановилась.

Саймон выключил мотор и достал из внутреннего кармана бумажник. Он вынул оттуда сложенный листок и протянул мне.

— Подожди, я сейчас зажгу свет. Хочешь сигарету?

— Спасибо.

Мы закурили. Пока я разворачивала хрупкий лист, Саймон держал маленький фонарь. Неразборчиво, наспех написанное на дешевой бумаге письмо, кое-где расплывшееся, точно побывало под дождем, бумага была слегка грязноватая, протертая до дыр на местах сгиба и с потрепанными краями от постоянного перечитывания. Я осторожно расправила письмо. У меня было странное чувство, будто я не должна прикасаться к нему.

Это длилось мгновение. «Дорогой папочка» — так начиналось письмо. Было что-то трогательное в том, что Майкл Лестер, суровый двадцатисемилетний солдат, пользуется такими детскими словами…

Дорогой папочка, бог знает, когда ты получишь это письмо, так как не вижу возможности переслать его в ближайшем будущем, однако я должен написать. Была тут у нас заварушка, но уже все кончилось, и я в полном порядке, так что не беспокойся. Интересно, как ты воспринимаешь все эти избитые армейские словечки — так же, как и я? Меня они чертовски бесят. В лучшие времена, полагаю, можно и ими пользоваться, но сейчас — сегодня — есть нечто, что я действительно хочу сказать, запечатлеть как-то на бумаге, — это не относится ни к войне, ни к моей работе здесь, ни к чему подобному, но все же это невозможно доверить бумаге, и как, черт побери, я передам это тебе? Ты, как и я, прекрасно знаешь, может случиться все, что угодно, и мне не с кем будет переправить личное послание. Если бы память моя была получше или я больше внимания уделял изучению классики (о боже, целая вечность прошла!), я бы отослал тебя прямиком к Каллимаху, кажется, это у него. Но забыл где. Ладно, отложим на потом. Как бы то ни было, завтра я увижусь с человеком, которому доверяю, и скажу ему, и будь что будет. Если все будет хорошо, через несколько дней все это закончится и мы приедем сюда вместе — к сверкающей цитадели, и тогда я смогу показать тебе и младшему братишке Саймону. Как он? Шлю ему сердечный привет. До встречи, до того дня… и что это будет за день!

Твой любящий сын

Майкл

Подпись — сущие каракули, разбежавшиеся чуть ли не за край страницы. Я аккуратно сложила письмо и вернула его Саймону. Он потушил фонарик и осторожно убрал письмо.

— Поняла, что я имел в виду?

— Ну, я ведь не знала твоего брата, но похоже, что обычно он писал иначе.

— Совершенно иначе. Мне странно читать такое. Горячность, торопливость, намеки — не знай я так хорошо Майкла, назвал бы письмо истерическим. Типично женским.

— Я понимаю, о чем ты.

Он засмеялся и включил зажигание.

— Извини. Но мне кажется, что-то произвело на него необычайно сильное впечатление.

— Я тоже так думаю. Да это и понятно, он находился в опасном районе, и…

— Он постоянно там находился. А эти его слова о «личном послании» и «передам это тебе»? Он в самом деле пытается что-то сказать.

— Согласна. А что, если посмотреть Каллимаха?

— Уже. Он написал чертовски много. Но там я ключа не нашел.

— И эту «сверкающую цитадель»?

— Это из перевода пророчества Дельфийского оракула, однажды использованного Юлианом Отступником. Думаю, он это имел в виду. Оно относится к святилищу Аполлона в Дельфах.

— Понятно. Тоже не о многом говорит.

Мы опять мчались к огням Араховы. Я сказала:

— Ты употребил слово «ключ». Что именно ты надеешься найти, Саймон?

— То, что нашел Майкл.

Чуть помолчав, я медленно проговорила:

— Да, понимаю. Ты о тех словах: «Мы приедем сюда вместе к сверкающей цитадели, и тогда я покажу вам»?

— Да. Он что-то нашел, и это что-то взволновало его, он хотел это «запечатлеть» — он именно так выразился, помнишь?

— Помню. Но ты не думаешь, что, возможно…

Я остановилась.

— Ну?

И я не без труда произнесла:

— Не видишь ли ты того, чего нет? Я согласна, письмо странное, но ведь его можно трактовать иначе, прочесть в нем другой смысл. Очень простой. Тот, что вычитала я. Правда, есть одно «но»: я не знала твоего брата Майкла.

— И какой же это смысл?

— Ну, скажем, это было волнение или какие-то другие похожие эмоции, для которых не было особых причин? Может, он не вполне четко представлял, о чем хотел сказать отцу и тебе? Я имею в виду…

И я опять в замешательстве умолкла.

А он сказал просто:

— Ты имеешь в виду, что это было обычное изъявление чувства? Что у Майкла было предчувствие, что ему не выбраться из переделки, и он хотел сказать отцу что-то вроде… вроде прощания? Нет, Камилла, только не Майкл. Если он и испытывал к людям глубокие чувства, то держал их при себе. Да и вряд ли его посещали «предчувствия». Он знал, что такое риск, и не суетился по пустякам. И потом, он пишет, что хочет «показать» нечто отцу и мне — здесь, в Греции.

— Может статься, саму страну. Бог свидетель, она кого угодно взволнует. Могло бы это заинтересовать твоего отца?

Саймон рассмеялся:

— Он тоже был античником. И лет за десять до войны побывал здесь.

— Ага. Ясно. Это меняет дело.

— Я тоже так думаю. Нет-нет, я прав. Он что-то нашел, Камилла. — Легкая пауза, и вновь этот неясный нервный трепет, когда Саймон решительно добавил: — И я почти уверен, что знаю, что это, хоть и не могу утверждать. А для начала хотел бы выяснить, где именно погиб Майкл и как.

Очередная пауза. Он, должно быть, опять подумал о моих возражениях, потому что сказал задумчиво:

— Нет, если учитывать все обстоятельства, то я прав. Хоть это и выглядит несколько странно. А может, права ты, говоря об «эмоциях», — хотя это и не свойственно Майклу. На первый взгляд он казался несерьезным, легкомысленным, и лишь через некоторое время ты начинал понимать, что он гораздо сильнее, чем кажется, — более цельная натура.

«Как и младший брат Саймон…» Мысль явилась так ясно и так кстати, что я ужаснулась, как бы не произнести ее вслух. И еще было неуютное чувство, будто он знает, о чем я подумала.

Я быстро и совершенно по-идиотски выпалила:

— А вот и Арахова.

Это было одно из самых бестолковых замечаний. Нас тесно обступали стены; цветастые ковры, по-прежнему висящие перед ярко освещенными магазинчиками, едва не задевали борта машины. Два-три ослика без поклажи свободно бродили по улице. На стене чьего-то сада я увидела козу. Она злобно сверкнула на нас глазами, отскочила в тень и пропала. Нас окутал уже знакомый запах пыли, навоза, паров бензина и кислого вина.

Саймон остановил машину точно на том месте, где она стояла днем.

Он выключил мотор, мы вышли и направились к той самой тропинке, на которой я впервые увидела его. Напротив дорожки расположилась одна из деревенских кофеен; в выбеленном зальчике, который выходил прямо на дорогу, виднелась дюжина столов. Почти все были заняты. Мужчины смотрели на нас… или нет, на меня они не смотрели. Они все смотрели на Саймона.

Он остановился у начала дорожки и положил мне руку на плечо. Я заметила легкий, настороженный взгляд, брошенный на группку мужчин, — вот он чуть задержался, скользнул вниз, и Саймон улыбнулся мне.

— Теперь наверх, и смотри, куда ступаешь. Ступеньки в земле ненадежные, к тому же ослики разместили там несколько весьма опасных мин. Стефанос, естественно, живет на самом верху.

Я подняла глаза. Дорожка была примерно фута четыре шириной и довольно крутая. «Ступеньки» находились слишком далеко друг от друга, и казалось, эти ребристые куски Парнаса никто и не думал обрабатывать. Ослики — целое стадо здоровых ослов — не раз посещали эту тропу. Где-то в вышине тускло светился огонек.

Неизвестно почему я вдруг задумалась, во что же, собственно, я ввязалась. ЭЛАС, Стефанос, человек по имени Майкл, умирающий на Парнасе и истекающий кровью на дельфийской земле, — все это взялось словно из ниоткуда, и вот передо мной крутая темная тропа, и рука Саймона лежит на моем плече. Очень любопытно, что же все-таки скажет Стефанос?

Внезапно я поняла, что не хочу этого слышать.

— Аванти!

Голос Саймона звучал весело.

Я отбросила трусливые сомнения и ступила на тропу.