В Крису пришел наконец,

под Парнасом лежащую снежным;

Обращена она склоном на запад,

над ней нависает

Сверху скала, а внизу глубоко

пробегает долина

Дикая.

Мне повезло: в гостинице был свободный номер.

— Но к сожалению, только на одну ночь. — Хозяин хотя бы говорил на прекрасном английском. — Мне очень жаль, но я не могу сказать ничего определенного о дне завтрашнем. У меня… э-э… как это вы называете?.. предварительный заказ. Возможно, я и смогу принять вас, а возможно, что и нет. Если же не смогу, дальше по улице располагается «Касталия», а на другом краю Дельфов есть домики для туристов. Оттуда открывается величественная панорама, но, — он очаровательно улыбнулся, — там очень дорого.

— Вряд ли там красивее, чем здесь.

Я говорила правду. Селение, состоящее всего лишь из двух-трех рядов розовых, цвета охры и ослепительно-белых домиков с плоскими крышами, расположилось вдоль крутого склона горы. У самого въезда в поселок дорога расходилась в форме буквы Y, разделяясь на две главные улицы, а в месте их соединения как раз и находился «Аполлон», лицом к долине и мерцающему вдали Коринфскому заливу.

Перед гостиницей, на обочине дороги, которую использовали как террасу, высились два больших платана, в их густой тени стояли несколько деревянных столов и стульев. Саймон Лестер припарковал у них машину и ждал за столиком. Покончив с регистрацией, я вышла поговорить с ним.

— Все в порядке. Переночую сегодня здесь, дальше пока не загадываю. — Я протянула ему руку. — Огромное вам спасибо, мистер Лестер. Не представляю, где бы я сейчас была, если бы не вы. Возможно, где-нибудь на дне долины, и орлы Зевса клевали бы мои косточки!

— Рад был помочь. — Он смотрел на меня снизу вверх словно бы оценивающе. — А теперь что вы собираетесь делать? Отдохнуть и выпить для начала чаю, или это, — жест в сторону машины, — слишком вас беспокоит?

Я сказала неуверенно:

— Да, пожалуй. Очевидно, следует сразу же этим и заняться.

— Послушайте, — произнес Саймон, — надеюсь, вы не обидитесь на мои слова, но, судя по вашему виду, вам бы лучше отдохнуть. Предоставьте это, пожалуйста, мне, ну хотя бы сейчас. Почему бы вам не пойти в номер, прилечь, заказать чай, — между прочим, у них здесь отличный чай, — а я пока займусь расспросами?

— Но как же так? Вы вовсе не должны… я хочу сказать, это же нелепо, что вы станете заниматься моими проблемами, — проговорила я немного смущенно, однако от всей души желая, чтобы он и впрямь взял это на себя. И добавила не очень уверенно: — Я не могу вам позволить…

— Но почему? Это было бы жестоко — дать мне от ворот поворот и сказать, чтобы я не лез не в свое дело.

— Ничего подобного я не имела в виду. И вы это знаете. Просто это…

— Это ваше дело и вы хотите сами с ним разобраться? Согласен. Но должен признаться, я и сам уже сгораю от любопытства, и потом, дело это отчасти и мое — с той самой поры, как мой двойник впутал сюда и меня. Я был бы вам очень признателен, если бы вы все же позволили мне помочь. Кроме того, — добавил он, — если честно, ведь вам хочется отдохнуть и выпить чаю, пока я займусь расследованием со своим хоть и беглым, но довольно своеобразным греческим?

— Я… — запнулась я, но тут же решительно договорила: — Я просто мечтаю об этом.

— Значит, так тому и быть. — Он посмотрел на часы. — Сейчас почти двадцать минут пятого. Договоримся… через час? Вернусь с докладом в половине шестого. Идет?

— Идет. Но вдруг вы его найдете, а он рассердится… — растерянно сказала я, глядя на Саймона.

— Ну и что?

— Не хочу, чтобы вы отвечали за случившееся. Это нечестно, я заварила кашу, мне и расхлебывать.

— Вы и не представляете, — таинственно сказал он, — насколько ответственным я уже чувствую себя. Ну что ж, до встречи.

Махнув рукой, он направился вниз по улице.

Большое окно и балкон моего номера выходили на долину. Ставни были закрыты от солнца, но даже так комната была полна ослепительного света, проникавшего в отверстие в ставнях, отчего она казалась круглой. Как только дверь за горничной, показавшей мне номер, закрылась, я подошла к окну и распахнула ставни. Меня словно опалило зноем.

Солнце уже катилось на запад, и долина и равнина за ней точно отяжелели от усыпляющей жары. Течение олив застыло, и исчезло даже призрачное ощущение прохлады, создаваемое их струящимися серыми листьями. Вдали уголок сверкающей воды очерчивал край равнины, его сияние резало глаз, будто раскаленный луч от увеличительного стекла.

Я закрыла глаза и захлопнула ставни. Затем скинула одежду и долго наслаждалась прохладной водой. Я сидела на кровати и расчесывала волосы, когда горничная принесла чай. Я пила чашку за чашкой — Саймон Лестер оказался совершенно прав, чай был отменный, — откинувшись на подушки и положив ноги на спинку кровати. Я не думала о Саймоне — ни об одном из них, — не думала о машине, я не думала ни о чем, только о маленькой прохладной белой комнате.

Вскоре я поставила поднос на столик у кровати, устроилась поудобнее, чтобы отдохнуть, и сама не заметила, как уснула…

Проснулась я от свежести и шума дождя, что было просто немыслимо. Свет по-прежнему пробивался сквозь ставни, и когда я отворила их, то увидела, что солнце, хоть и опустилось ниже, все еще сверкает в полную силу. Мое окно было наполовину в тени: две ветви платана протянулись между мной и садящимся светилом. То, что я приняла за шум дождя, был шелест листьев: они шуршали и перешептывались на легком ветерке, принесшем вечернюю прохладу.

Я взглянула вниз, на террасу под балконом. Он был там. Сидел под платаном и курил. Его стул стоял у самой ограды, одна рука покоилась на изгороди. Он сидел, расслабившись, ничего вокруг не замечая, и пребывал в абсолютном покое. Машина стояла на своем месте. Если он и не нашел другого Саймона, а очевидно, так оно и было, то отнюдь не казался особо этим огорченным.

Задумчиво глядя на него, я подумала, что, пожалуй, Саймона Лестера не так-то легко огорчить. Это спокойствие, нарочитая небрежность, веселый нрав… он явно в ладу с жизнью… и при всем при этом есть в нем что-то чрезвычайно труднообъяснимое. Сказать, что он знает, чего хочет, и берет это, — значит создать ложное представление; вернее будет сказать, что, приняв решение, он выполняет его и тут же отбрасывает, причем с такой легкостью, которая свидетельствует о его почти пугающей уверенности в себе.

Вряд ли я распознала все это в первый же день; может, просто отметила наличие качеств, у меня явно отсутствующих, но точно помню, что в первое же мгновение ясно ощутила его самоуверенность, причем намного ярче и сильнее, чем за долгие годы великосветского бахвальства Филипа; правда, эта самоуверенность была совсем иного сорта. В чем именно заключается разница, я тогда не знала. Знала я только, что чувствую некую смутную благодарность Саймону за то, что он дал мне возможность не выставлять себя посмешищем, и более явственную за то, что так спокойно взялся помочь мне в этом деле с «другим Саймоном»…

Интересно, думала я, вновь закрывая ставни, а он вообще удосужился поискать его?

И решила, что нет.

Как оказалось, я была к нему несправедлива.

Когда я спустилась вниз, он сидел, засунув руки в карманы, поглощенный созерцанием машины на пару с греком в ярко-голубой рубашке со значком гида на груди.

Саймон взглянул на меня и улыбнулся:

— Как отдохнули?

— Замечательно, спасибо. А чай и правда был хорош.

— Рад слышать. Надеюсь, теперь у вас достанет сил снести удар судьбы? — Он кивнул на машину.

— Так я и думала. Вы его не нашли?

— Ни следа. Я побывал в других гостиницах, но там нет постояльцев с таким именем. Потом я зашел в музей к Георгиосу. Он сказал, что никаких Саймонов в Дельфах не знает.

— Кроме вас, кирие Лестер, — вставил грек.

— Кроме меня, — согласился Саймон.

Я спросила довольно беспомощно:

— Что же нам делать?

— Кирие Лестер, — заговорил грек, как-то странно поглядывая на него, — а может, никакого другого Саймона-то и нет? И это вовсе не ошибка? Просто кто-то… э-э, как это по-вашему?.. использует ваше имя?

— Произносит мое имя всуе? — Саймон рассмеялся, но я знала, что подобная мысль уже приходила ему на ум. Мне, кстати, тоже. — Маловероятно. Во-первых, кто? А во-вторых, если некто и воспользовался моим именем и дело действительно было столь срочным, он бы уже непременно явился востребовать эту чертову штуковину.

— Похоже, вы правы.

— Держу пари, что прав. Однако я доберусь до сути этой хоть и пустяковой, но все же очень странной истории — и не только ради присутствующей здесь мисс Хейвен, столь обеспокоенной этим делом. Послушайте, Георгиос, а вы точно уверены? Ну, что здесь нет другого Саймона, пусть даже, на ваш взгляд, совсем неподходящего? Какой-нибудь дедушка с деревянной ногой, или пастушок лет семи с половиной, или, может, кто-нибудь из тех, кто работает на раскопках?

— О последних не скажу, хотя вы, конечно, правы — они вполне могут прийти за машиной. А вот в Дельфах ни одного. Вообще никакого.

— А где-нибудь по соседству? Ведь вы же местный, должно быть, многих знаете в округе? Может, в Крисе?.. Это всего в нескольких километрах отсюда. Что скажете?

Георгиос покачал головой:

— Нет. Точно говорю. Я бы помнил. И в Арахове…

Саймон провел пальцем по крылу автомобиля, затем внимательно его оглядел.

— Да?

Георгиос договорил, точно извиняясь:

— В Арахове тоже такого не помню.

Саймон вынул носовой платок и вытер палец.

— Ну, это-то я выясню. Вечером я опять туда поеду.

Грек быстро взглянул на него, как мне показалось с любопытством. Но сказал только:

— Ага. Вы уж извините, но это все, что я знаю, хотя… Впрочем, нет, это к делу не относится. Вам не пригодится.

— Кто знает? Пожалуйста, скажите. Вы о ком-то вспомнили?

— В Итее есть некий Самонидис, — медленно проговорил грек. — Не думаю, что он тот, кто нужен, но никого больше не знаю. Возможно, кирие, вы захотите расспросить кого-нибудь еще? Я-то не всех знаю. Есть, правда, Илия Сарантополо, мой кузен, он работает в полиции, в отделе туризма. Он сейчас в конторе, а может, в кафе. Если хотите, я покажу, где это, — напротив почты.

— А, знаю, — отозвался Саймон. — Спасибо, но я очень сомневаюсь, что ваш кузен знает больше, чем вы. Однако это небольшое осложнение уже начинает действовать на нервы. Вполне вероятно, что оно само собой разрешится, и очень скоро, но все же, полагаю, нам не следует сидеть сложа руки. Навестим-ка мы вашего Самонидиса в Итее. А кстати, кто он такой, этот Самонидис?

Георгиос, конечно, понял вопрос буквально.

— Он держит маленькую булочную возле кинотеатра на главной улице. Магазинчик выходит прямо к морю. Яннакис Самонидис. — Он посмотрел на часы. — Автобус через десять минут. Магазин недалеко от автобусной остановки.

Саймон сказал:

— У нас есть машина, — и улыбнулся, поймав мой взгляд.

Я довольно сдержанно улыбнулась в ответ. Машина стояла рядышком, точно насмешка. Мне даже смотреть на нее было противно.

Саймон кивнул Георгиосу, что-то сказал ему по-гречески и распахнул передо мной дверцу автомобиля.

Я сказала с сомнением:

— А может, не стоит?

— Почему же? Вполне законная попытка доставки. Поехали. Чем быстрее доберемся до Итеи, тем лучше. Через час стемнеет. Или вы устали?

— Нет-нет. Но… поведете ее вы, мистер Лестер?

— Еще бы! Вы не видели эту дорогу! И пожалуйста, давайте перейдем на «ты». Зовите меня просто Саймон. Звучит гораздо лучше, чем «мистер Лестер», и к тому же… — он коварно усмехнулся, усаживаясь в машину, — создаст вам некоторую иллюзию покоя.

Я ничего на это не ответила, лишь глянула на него, но едва мы тронулись, я вдруг сказала:

— Мне становится страшно, — и сама удивилась.

Во взгляде, которым он меня одарил, было изумление, но, что довольно странно, ни капли веселья.

— Сильно звучит.

— Вполне возможно. Однако не в моих устах. Трусливее меня на всем белом свете не сыщется. И зачем только я вмешалась! Стояла бы эта противная штуковина по-прежнему на площади Омония, а…

— А ты по-прежнему безумно хотела бы попасть в Дельфы?

— Истинная правда, — признала я. — Но ведь ты понимаешь, о чем я?

— Ну конечно.

Машина осторожно пробралась по узкой верхней улочке, преодолела небольшой подъем напротив домика священника и нырнула на нижнюю дорогу, ведущую из селения.

Внезапно я спросила:

— Ты в самом деле считаешь, что Самонидис и есть тот человек, которого мы ищем?

— Вовсе нет. — Кажется, он почувствовал, что это прозвучало резковато, и добавил: — В любом случае стоит проверить.

— Чтобы я не терзалась от бездействия?

Никакого ответа. Я добавила:

— Знаешь, это было бы совершенно невероятное совпадение, если бы в Дельфах оказалось два Саймона.

— Имя довольно редкое, — произнес он ровным голосом.

Я ждала, но продолжения не последовало.

Поселок остался позади.

Начался медленный спуск. Недавно дорогу расширили, и по бокам высились насыпи из рыжей земли и камней. Эти насыпи и груды казались живыми ранами на обожженной земле. Знойные лучи заходящего солнца заливали их ярким янтарным светом, и на его фоне сухой чертополох, что рос повсюду, вырисовывался изящно и четко, как замысловатая филигрань из медной проволоки. Наверху виднелись новый отель и туристский павильон, которые, как и рваные насыпи вдоль дороги, казались увечьем, чем-то чужеродным и оскорбительным. Изогнутые окна сверкнули, когда мы проехали мимо и вписались в первый крутой поворот.

Я невзначай спросила:

— Ты здесь в отпуске?

Я только хотела поддержать разговор, вопрос был самый обычный, повседневный — такой вполне можно задать при встрече в подобном месте; но едва я его произнесла, как тут же сообразила, что звучит он явным продолжением моего последнего высказывания. Я было собралась что-нибудь добавить, но мой спутник уже заговорил, и, судя по тону, ничего подозрительного в моих словах он не углядел.

— В каком-то смысле да. Я школьный учитель. У меня дом в Уинтрингеме. Занимаюсь античной филологией.

Я ожидала чего угодно, но только не этого: сама респектабельность, — засвидетельствовано и скреплено печатью.

Я проговорила слабым голосом:

— Тогда понятно. Тебя, конечно же, интересуют здешние места. Как и меня.

— Только не говори, что мы коллеги! Неужели еще один нищий ментор?

— Похоже на то.

— Античка?

— Да. Только в школе для девочек под этим подразумевается латинский, к моему стыду и огорчению.

— Ты не знаешь древнегреческий?

— Знаю немного. Совсем чуть-чуть. Но порой этого хватает, чтобы уловить слово и понять, о чем идет речь. Моих азбучных знаний вполне довольно, чтобы строить фантастические догадки о смысле и назначении некоторых местных объявлений, а в древнем театре Ирода Аттического в Афинах я пережила необычайные чувства, просто дух захватывало, когда хор в «Антигоне» взывал к Зевсу на фоне глубокого черного неба, вот уже три тысячелетия внимающего этому зову. — Я слегка смутилась от собственного красноречия и добавила: — Что за ужасная дорога!

Машина накренилась, вписываясь в очередной крутой вираж, и нырнула к подножию огромного плеча Парнаса, пронзающего Крисейскую долину. Под нами лежала деревня, а за ней на мили и мили, до самого моря, разливались оливы.

Саймон весело сказал:

— Во всех местных автобусах у водителей на лобовом стекле висят иконы и перед иконой горит маленький красный огонек на батарейке. На этой дороге на каждом повороте икона мотается из стороны в сторону, как сумасшедшая, и все сидят и крестятся.

Я улыбнулась:

— Включая водителя?

— Точно. Включая водителя. Думаю, что иногда, — продолжал Саймон, — он еще и глаза закрывает. — Тут он направил отнюдь не маленькую машину в очень крутой поворот, в дюйме обошел идущий впереди фургон и добавил: — Свои уже можешь открыть. Это — Криса.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам.

— Прости. Должно быть, нервы сдали.

— Просто ты очень устала. Выпьем чего-нибудь в Итее, а потом уж отправимся на поиски Самонидиса.

— Нет, пожалуйста, — запротестовала я слишком поспешно.

Он быстро взглянул на меня:

— Ты что, действительно боишься?

— Я… да… Боюсь.

— А я так не переживаю. Нет, правда, я совершенно спокоен. Наверняка ерунда какая-то, иначе бы уже все давным-давно выяснилось.

— Знаю. Знаю, что все это вздор. Глупость, пустяки и вообще ничто, но, говорю же тебе, я самая отъявленная трусиха в мире. Честное слово. Годами убеждала себя, что при случае сумею действовать не глупее других и вполне самостоятельно, однако теперь понимаю… Да ведь я даже обычных сцен не выношу, и как мне пришло в голову, что я справлюсь со столь затруднительным положением, ума не приложу.

Я умолкла, ошеломленно сообразив, что ничего подобного в жизни не говорила Филипу и не скажу даже через сто лет.

Саймон произнес невозмутимо:

— Не волнуйся. Я же здесь. Что бы ни случилось, я тебя спасу, так что сядь поудобнее и отдохни.

— Если, — сказала я, — найдем Саймона.

— Если найдем, — сказал Саймон.

По приезде в Итею я с радостью свалила все на него.

Итея — порт, в коем в древние времена высаживались паломники, направляющиеся в дельфийское святилище Аполлона. Храм много столетий являлся религиозным центром всего Древнего мира, и в наши дни мы, пользующиеся современным транспортом, дивимся, какие расстояния преодолевали пилигримы пешком, верхом или на маленьких суденышках, чтобы поклониться богу света, мира и врачевания или же попросить совета у знаменитого оракула храма. Самый легкий путь лежал через Итею. Путешествие по морю, со всеми его опасностями, было менее мучительно и рискованно, чем путешествие по дороге, идущей через горы, и здесь, в маленьком порту Итеи, собирались паломники, чтобы посмотреть из гавани на изгиб реки Плейстус и на вздымающийся за ней отрог Парнаса, где гнездятся нынешние Дельфы, и на сверкающие утесы Сияющих скал, что стоят на страже святого источника.

Сегодня Итея — неопрятная рыбацкая деревушка с единственной улицей, вдоль которой лицом к морю выстроились магазинчики и таверны. От моря их отделяет дорога и ярдов пятьдесят пыльного бульвара, где в тени перечных деревьев собирается мужское население деревушки, чтобы пропустить стаканчик анисовой со льдом и пожевать липкие медовые лепешки.

Саймон остановил машину под деревьями и подвел меня к расшатанному металлическому столику, на котором было чуть меньше ос, чем на остальных.

Я бы с удовольствием выпила еще чаю, но устыдилась этого чисто английского пристрастия, к тому же не была уверена, что мне предложат нечто хотя бы отдаленно похожее на чай, а потому попросила холодного лимонада. Лимонад и в самом деле оказался холодным, невероятно вкусным (из свежайших фруктов) и ужасно шипучим; к нему мне подали маленькие пирожные наподобие наших «пшеничных жгутиков», безумно переслащенные медом и посыпанные измельченными орехами. Очень вкусно! Осам тоже понравилось.

Когда мы доели, я демонстративно попросила еще булочек и осталась поглощать их, пока Саймон отправился на поиски булочной Самонидиса.

Я смотрела ему вслед, задумчиво отгоняя невероятно больших и докучливых ос.

Почему-то мне не верилось, что Яннакис Самонидис — тот, кто нам нужен. «Месье Саймон из Дельфов…» А в Дельфах только один месье Саймон.

И эта его скрытность там, в Арахове, и то, как Саймон уклонялся от моих расспросов, что он делает в Дельфах… Это уже не походило на слегка загадочную головоломку. Дело быстро преображалось в тайну, и в центре ее пребывал Саймон. И «девушка Саймона»…

Я доела и поднялась. Перед уходом Саймон заплатил официанту. Я увидела его в дверях какого-то заведения чуть выше по улице. Очевидно, это был ресторан — снаружи стояла большая жаровня, над которой на вертеле жарился целый баран. Поворачивала вертел дородная женщина в голубом переднике. Похоже, Саймон расспрашивал ее, она энергично кивала, а затем указала свободной рукой куда-то вверх по улице.

Саймон оглянулся, увидел, что я стою под перечным деревом, и помахал мне. Потом сделал какой-то неопределенный жест, указывая в другой конец улицы, и быстро зашагал прочь.

Растолковав его жест в том смысле, что он кое-что узнал, но идти за ним не следует, я осталась стоять на месте и лишь проводила его взглядом. Он прошел около сотни ярдов, остановился, посмотрел на афишу и устремился во тьму пустого кинотеатра. Едва он скрылся из виду, я развернулась и побрела по бульвару. Я была только благодарна, что он взял расспросы на себя. Если он и впрямь средоточие тайны, то может оставить ее при себе, ради бога.

А тем временем я решила сделать то, ради чего, собственно, и приехала в Дельфы. С той минуты, как случай привел меня в Итею, отправной пункт древних пилигримов, я подумывала о том, чтобы увидеть святилище, как его видели паломники, впервые ступив на берег Коринфского залива.

Я быстро зашагала вдоль гавани. Справа в закатных лучах тускло поблескивало море, в опалово мерцающей бухте плыла рыбацкая лодка, бирюзово-белая; нос суденышка вспарывал ясные волны, вздымающиеся над его прозрачным отражением. Под таким же алым парусом приплывали в гавань богомольцы, когда бог еще не покинул Дельфы.

Пройдя гавань, я торопливо пересекла улицу. Мне хотелось обойти ряд уродливых построек и войти в старую оливковую рощу, откуда можно будет полюбоваться долиной Плейстуса — лишь древние скалы, вековые деревья да небо до самого святилища.

За главной улицей тянулись несколько жалких мощеных улочек; на пыльных пятачках между деревьями как попало рассыпались домики. Я прошла последний дом, отделенный от улицы неким строением, напоминавшим рухнувший лабаз, и направилась по потрескавшемуся асфальту, который, казалось, вел прямо на опушку оливковой пущи. Асфальт был испещрен трещинами, точно мостовая взбесилась, а сквозь изломы рос чертополох. Я спугнула пасущегося ослика, он рванул под деревья и, подняв густую пыль, скрылся в тени. Вскоре асфальт кончился, под ногами оказалась мягкая земля, и меня обступил глубокий полумрак рощи. С наступлением вечера легкий ветерок усилился, и в вышине оливы вновь начали свое плавное течение.

Впереди показался просвет — судя по всему, там должна быть поляна, и я прибавила шагу. Мне повезло. Передо мной возвышался небольшой холм, к северу от него могучие оливы редели. С вершины этой маленькой горы, за зыбучими кронами деревьев, открывался вид на старую Священную дорогу, не тронутую и не изуродованную веком нынешним, моим веком. Я постояла несколько минут, вглядываясь в древнюю святыню в сгущающихся сумерках.

Колонны храма виднелись за изгибом Крисейского утеса, но мешала черная расщелина Касталии и огромные скалы над ней, что зовутся Пламенеющая и Розовая — Сияющие скалы… В лучах заходящего солнца Пламенеющая казалась охваченной огнем.

Вот так надо приходить в Дельфы: не прямиком в развалины, шаг в шаг за гидом, но сойти на берег с маленького суденышка в жемчужной бухте и увидеть все это, как некогда видели они пылающую вдали, как путеводная звезда, цель странствия.

Что-то, словно частица самой тьмы, скользнуло по щеке. Летучая мышь. Стемнело, быстро наступала эгейская ночь. Я повернулась взглянуть на огоньки домов, но разглядела лишь тусклые уличные фонари, слабо поблескивающие вдоль кромки моря. Они казались такими далекими-далекими. Под огромной оливой, где я стояла, мрак нависал, точно облако. Я направилась обратно в деревню.

Чтобы не возвращаться той же дорогой, я пошла, как мне показалось, напрямик к машине. Углубившись в рощу, я шагала между искривленных темных стволов.

Ярдов через сто деревья наконец стали расступаться. Слева я увидела огни первого дома, аванпоста деревни, и заторопилась к нему по мягкой пыли, но вдруг справа вспыхнул яркий свет, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. За деревьями включили электрический фонарик. То ли из-за сегодняшних приключений у меня разыгралось воображение, то ли я слишком прониклась древними таинствами, но факт остается фактом: я здорово испугалась и притаилась за громадной оливой.

И тут я сообразила, что к чему. Прямо в роще стоял дом — обычная коробочка в два окна, с поленницей, сарайчиком и тощими цыплятами, бредущими в курятник, притулившийся в винограднике. В свете фонаря я увидела мужчину около припаркованного у стены дома автомобиля. Похоже, джипа. Мужчина резко поднял капот, направил луч на мотор и склонился над ним. Я разглядела его лицо, освещенное странным преломленным светом, — истинно греческое лицо, смуглое, с широкими скулами героя, — и округлую голову, покрытую крутыми кудрями, как у статуи.

В доме, должно быть, включили лампу — мягкий прямоугольник света косо упал из окна, осветив запыленную утварь во дворе: колоду с воткнутым в нее слабо заблестевшим топором, пару обшарпанных канистр, щербатую эмалированную миску с кормом для кур. Мой беспричинный страх пропал, и я быстро повернулась, чтобы продолжить путь.

Мужчина у джипа, наверное, заметил движение в темноте — он поднял голову. Я мельком увидела его лицо. Он улыбался. Я заторопилась прочь. Луч фонаря скользнул мне вслед, но грек и не думал преследовать меня.

Саймон сидел в машине и курил. Увидев меня, он вышел из автомобиля, обошел его и открыл мне дверцу. На мой вопросительный взгляд он отрицательно покачал головой.

— Безнадежно. О чем и как только я не спрашивал — нет, это тупик. — Он сел за руль и включил зажигание. — Я считаю, надо с этим заканчивать. Вернемся в Дельфы, пообедаем, а всю эту историю оставим. Как-нибудь само образуется.

— А образуется?

Он развернул машину, и мы покатили в Дельфы.

— Думаю, да.

Мне вспомнились мои размышления о «тайне», и я не стала спорить. Сказала просто:

— Что ж, тогда оставим. Как скажешь.

Я заметила его взгляд, но он промолчал. Огни деревни остались позади, а мы, набирая скорость, понеслись по узкой дороге. Саймон бросил мне на колени какой-то стебелек с листьями; едва я коснулась их, как тут же ощутила восхитительный аромат.

— Что это?

— Базилик. Растение повелителей.

Я провела листьями по губам. Аромат был сладкий, мятный и такой сильный, что заглушал запах пыли.

— Горшок с базиликом? Под его листьями бедняжка Изабелла схоронила голову Лоренцо?[12]

— Точно.

Мы помолчали. На перекрестке фары высветили знак «Амфисса, 9». Мы свернули направо — к Крисе.

— Ты ходила смотреть на Священную дорогу? — спросил Саймон.

— Да. В закатных лучах мне открылся чудесный вид. А Сияющие просто потрясают.

— Значит, ты нашла холм?

В моем голосе, должно быть, прозвучало изумление:

— Ты о нем знаешь? Ты уже был здесь прежде?

— Был. Вчера.

— В Итее?

— Да.

Дорога пошла вверх. После короткого молчания он добавил тем же тоном:

— Знаешь, я действительно понимаю во всем этом не больше тебя.

Листья базилика были прохладными, и я опять провела ими по губам. Наконец я сказала:

— Извини. Кажется, ты видишь меня насквозь. Но что я должна была думать?

— Возможно, именно то, что подумала. Ситуация тем не менее странноватая, и вряд ли это нужно доказывать. — Он улыбнулся. — Спасибо, что не притворяешься, будто не понимаешь, о чем я говорю.

— Но я понимаю. И сама думаю почти так же.

— Знаю. Однако девять женщин из десяти спросили бы: «Что ты имеешь в виду?» — после чего мы погрязли бы в восхитительной бессмыслице обвинений и объяснений.

— В этом нет никакой нужды.

— «Антоний всегда собою будет»[13], — сказал Саймон.

Я невольно спросила:

— Что ты имеешь в виду?

Он засмеялся:

— Не важно! Ты поужинаешь со мной сегодня?

— Спасибо, мистер Лестер.

— Саймон.

— Саймон. Но возможно, мне надо… я хочу сказать…

— Вот и прекрасно. У тебя в гостинице?

— Послушай, я не сказала…

— Ты мне должна ужин, — произнес он хладнокровно.

— Должна? Ничего я не должна! С чего ты это взял?

— В качестве компенсации за то, что ты меня подозреваешь, в чем бы эти подозрения ни заключались.

Мы взбирались по извилистой улочке Крисы, и, когда проезжали освещенный магазин, Саймон взглянул на часы.

— Сейчас почти семь. Через полчаса устраивает? Скажем, в половине восьмого?

Я сдалась:

— Когда тебе будет угодно. Но это не слишком рано для Греции? Ты так проголодался?

— Не то чтобы. Однако дело не в этом. У меня есть кое-какие дела, и я хотел бы заняться ими сегодня вечером.

— Ясно. Ну что ж, для меня это не слишком рано. Во время ланча я всего лишь перекусила, да и то без всякого удовольствия — очень уж волновалась. Так что спасибо. Буду рада. Ты сказал, в «Аполлоне»? Ты тоже там остановился?

— Нет. Когда я приехал, гостиница была переполнена, и мне позволили ночевать в студии на горе. Ты ее не видела. Большое уродливое квадратное здание футах в двухстах над селением.

— Студия? Ты хочешь сказать, художественная студия?

— Именно. Не знаю, что там было раньше, но сейчас какой-то меценат взял ее под свое крыло, и теперь туда пускают художников и честных студентов, которые не в состоянии оплатить гостиницу. Вообще-то, я пробрался туда обманным путем, но мне так хотелось несколько дней побыть в Дельфах, а я ничего не мог найти. И когда я устроился в студии, оказалось, что лучшего и не пожелаешь. Кроме меня, в наличии всего один жилец — англичанин, настоящий художник, и к тому же хороший, хоть и не позволяет таковым себя называть.

— Но у тебя есть все основания жить там, — заметила я. — Тебя можно приравнять к студентам. Как преподаватель античной филологии ты имеешь право на любые льготы. Это к вопросу об «обманном пути».

Саймон посмотрел на меня, но в темноте я не смогла разглядеть выражение его глаз. Он сказал довольно резко:

— Я здесь не ради научных изысканий.

— О!

Прозвучало это глуповато, и я очень надеялась, что мой возглас не будет воспринят как вопрос. Тем не менее он повис между нами, точно доминанта в музыке, требующая разрешения.

И вдруг Саймон сказал куда-то в темноту:

— Мой брат Майкл был здесь во время войны.

Криса лежала прямо под нами. Далеко внизу слева вдоль обрыва рассыпались цепочкой огни Итеи, поблескивая, словно бисерины, в свете тонкого месяца.

Саймон заговорил все тем же ровным голосом:

— Какое-то время он служил на Пелопоннесе офицером связи между нашими парнями и андартес — греческими партизанами под предводительством Зерваса. Позже Майкла перебросили на материк, в район Пинд, в составе ЭЛАС, главной группировки сопротивления. Он был здесь в сорок четвертом году. Майкл жил в Арахове у пастуха Стефаноса и его сына Николаоса. Николаос погиб, но Стефанос по-прежнему живет в Арахове. Его-то я и искал сегодня, но он уехал в Ливадию, и раньше вечера его не ждали — так сказала женщина его дома.

— Женщина его дома?

Он рассмеялся:

— Его жена. Ты сама увидишь, здесь все должны кому-то принадлежать — что-то вроде привязки к местности: каждый мужчина является частью своей земли, деревни, дома, а каждая женщина… боюсь, что женщина принадлежит мужчине.

— Верю, — кротко промолвила я. — Бедняжка, должно быть, это придает смысл ее жизни?

— Ну, вообще-то… Короче, сегодня вечером я опять поеду в Арахову к Стефаносу.

— Понятно. Значит, это своего рода паломничество? Настоящее паломничество в Дельфы?

— Можно сказать и так. Я пришел упокоить его дух.

У меня перехватило дыхание.

— О! Господи, как глупо. Извини. Я не поняла.

— Что он умер? Да.

— Здесь?

— Да, в сорок четвертом. Где-то на Парнасе.

Мы проехали последний поворот на Дельфы. Слева сияли освещенные окна роскошного туристского павильона. Далеко внизу, теперь уже справа, в звездном столпотворении бледнел тонкий месяц. А под ним черной атласной лентой чуть поблескивало море.

Что-то заставило меня сказать во тьму:

— Саймон.

— Да?

— Почему ты сказал «упокоить»?

Он чуть помолчал. Потом произнес почти беззаботно:

— Я расскажу, если смогу. Но только не сейчас. Вот и Дельфы. Я оставлю машину у отеля, встретимся на террасе через полчаса. Идет?

— Идет.

Машина остановилась на старом месте. Саймон обошел автомобиль и открыл мне дверцу. Я вышла и только было собралась еще раз поблагодарить его за помощь, как он кивнул, засмеялся, взмахнул рукой на прощание и исчез на круто ведущей вверх дорожке. С ощущением, что события развиваются слишком быстро, я вошла в отель.