Проклятье,

Если сейчас не удеру,

то с тыла ждет беда.

Арахова — просто чудо что такое. Селение не то чтобы броское, но окрестности у него в высшей степени живописны, и завершают картину дома в национальном греческом стиле.

Селение прилепилось на крутом склоне горы; дома расположились ярусами, один над другим — пол верхнего на уровне крыши нижнего. И выглядит все это так, будто вот-вот соскользнет на дно глубокого ущелья. Белые стены домов под крышами цвета красной розы увиты и перевиты цветущими растениями и виноградными лозами, да к тому же увешаны большущими пасмами шерсти цвета янтаря, гиацинта и крови. Вдоль коротенькой главной улицы поджидают покупателей ковры — вывешенные на солнышко, они играют всеми красками на фоне ослепительно-белых стен. От улицы — шириной футов в восемь — расходится несколько закоулков. У одного такого закоулка я врезалась в грузовик.

Ну, не в прямом смысле слова. Я успела остановиться в девяти дюймах от него и замерла, парализованная, не в состоянии даже думать. Два автомобиля стояли фара к фаре, точно пара котов, красующихся друг перед другом, и одна машина хранила таинственное молчание. У меня, конечно же, заглох мотор.

Вскоре стало совершенно очевидно, что отъехать до́лжно мне, а никак не грузовику. Все селение — мужская его часть — явилось объяснить мне это, сопровождая объяснение жестами. Они были очаровательны, восхитительны и безумно услужливы. Чего только они не делали, вот только никак не могли догадаться повернуть мой лимузин. Они явно не способны были понять, почему человек, владеющий подобной машиной, не может сделать этого сам.

В итоге я въехала в дверь какого-то магазина.

Все село помогало поднимать прилавок, перед этим стоявший на козлах, развешивать ковры и заверяло меня, что это пустяки. Я выровняла машину и повернула… в ослика. Все село уверило меня, что ничего тому не сделалось, через километр он остановится и вернется домой.

Я выровняла машину. На этот раз я протряслась более или менее по прямой ярдов десять. Арахова затаила дыхание. Дальше дорога поворачивала. Я остановилась, определенно не готовая к представившейся возможности — опрокинуться через двухфутовый парапет в чей-то сад, раскинувшийся двадцатью футами ниже по склону. Я сидела, тяжело дыша, криво улыбаясь через плечо селянам, и от всей души жалела, что вообще явилась на свет, как, впрочем, и этот неведомый Саймон. Я сделала все, что могла.

Ярко светило солнце, ослепительная белизна стен резала глаза. Мужчины подступили ближе, восторженно улыбаясь и отпуская галантные и — по счастью — непонятные замечания. Водитель грузовика с точно такой же улыбкой высунулся из кабины и, судя по его виду, был готов весь день провести, наслаждаясь зрелищем.

В полном отчаянии я перегнулась через дверцу и обратилась к ближайшему моему помощнику — дородному мужчине в расцвете сил, с маленькими мигающими глазками, который явно был крайне доволен всем происходящим. Он свободно говорил, если можно так выразиться, на странной смеси французского с английским.

— Месье, — сказала я, — кажется, я не справлюсь. Понимаете, это не моя машина. Она принадлежит месье Саймону из Дельфов и понадобилась ему по неотложному делу. Я… я еще не очень с ней освоилась и, поскольку она все же не моя, не хотела бы рисковать. Не могли бы вы или кто-нибудь из джентльменов вывести ее? Пожалуйста… Или, может, меня выручит водитель грузовика? Вы не попросите его? Видите ли, машина не моя…

Жалкие остатки гордости вынуждали меня подчеркивать это, но внезапно я увидела, что он не слушает. Улыбка сошла с радостного потного лица. И он сказал:

— Чья, вы говорите, машина?

— Месье Саймона из Дельфов. Он взял ее напрокат в Афинах, срочно. — Я с надеждой смотрела на него. — Вы его знаете?

— Нет.

Мужчина покачал головой. Но сказал он это как-то уж слишком быстро и поспешно отвел глаза. Человек, стоявший рядом с ним, пристально глянул на меня и что-то скороговоркой спросил по-гречески. Мне показалось, я уловила слово «Саймон». Мой приятель кивнул с тем же поспешным уклончивым взглядом и что-то тихо сказал. Мужчины уставились на меня, бормоча себе под нос, и я решила, что вижу некий новый вид любопытства — скрытый и, возможно, даже жадный, — мгновенно сменивший простодушное веселье.

Однако это было лишь мимолетное впечатление. И прежде чем я решила, стоит ли продолжать расспросы, я вдруг осознала, что на меня больше никто не смотрит. Они еще немного побормотали, последние подбадривающие улыбки истаяли, и мужчины, толпившиеся вокруг машины, начали отступление, ненавязчиво, но поспешно, сбившись в кучу, точно овцы при приближении собаки. И все смотрели в одну сторону.

У моего плеча послышалось нервное пощелкивание четок и тихий голос дородного мужчины:

— Он вам поможет.

Я спросила:

— Кто?

И тут заметила, что рядом никого нет.

Я повернула голову и поглядела, куда это они все смотрят.

Справа по склону, по крутой дорожке, пролегавшей между домами, медленно спускался человек.

На вид лет тридцати, темноволосый и смуглый, как и все прочие собравшиеся у машины, но весь облик, манера одеваться и даже осанка безошибочно выдавали англичанина.

Он был не так уж высок, на дюйм или два ниже шести футов, но широк в плечах и в прекрасной форме — этакая легкость и уверенность движений, говорящая о тренированности и предельной физической выносливости. Мне он показался красивым: утонченное загорелое лицо, черные брови, прямой нос, энергичные губы, но вид у него сейчас был такой, что Джейн Остин назвала бы его отталкивающим — казалось, он навеки погружен в угрюмую задумчивость.

Он точно не осознавал, где он и что делает. Какой-то ребенок пробежал мимо и задел его, а он даже не заметил. Стайка кур пронеслась прямо под ногами, а он даже не приостановился. Вьющееся растение осыпало ливнем алых лепестков белый рукав рубашки, а он и не подумал стряхнуть их.

Дойдя до конца дорожки, он остановился и словно очнулся от своей неведомой задумчивости. Он стоял, засунув руки в карманы фланелевых брюк, обозревая сцену на улице. Его взгляд задержался на кучке мужчин. Я увидела, как задумчивость пропала и загорелое лицо превратилось в маску — отчужденную, холодную и странным образом повторяющую ту настороженность, что я заметила у араховцев. Затем он посмотрел на меня, и я слегка растерялась: думала, глаза у него темные, а они оказались серыми, очень чистыми и светлыми и необычайно живыми.

Он пересек улицу и подошел к машине. Толпа тихо отступила. Он обратил на них внимания не больше, чем на кур или осыпавшиеся лепестки.

Он смотрел на меня.

— Похоже, у вас неприятности. Могу я чем-нибудь помочь?

— Буду крайне признательна, если сможете, — ответила я. — Я… я пыталась вернуться на дорогу.

— Понятно.

В приятном голосе как будто таился смех, но лицо по-прежнему ничего не выражало.

Я уныло сказала:

— Я пыталась вывести ее туда.

«Туда» находилось за поворотом дороги, ярдах в пятидесяти, а казалось далеким, как луна.

— А она не едет?

— Да, — коротко ответила я.

— С ней что-то не в порядке?

— Лишь то, — сообщила я, — что я не умею водить.

— Ага.

Он явно забавлялся.

Я быстро добавила:

— Это не моя машина.

Тут водитель грузовика высунулся из кабины и крикнул что-то по-гречески, англичанин засмеялся. Смех преобразил его лицо. Бесстрастная маска вежливости спала, и он сразу стал моложе, доступнее и даже привлекательнее. Он крикнул что-то в ответ, на мой взгляд, на прекрасном греческом. Во всяком случае, водитель понял, он кивнул, втянулся в кабину, и я услышала, как взревел мотор грузовика.

Незнакомец положил руку на дверцу.

— Если позволите… Может, мне удастся уговорить ее ехать?

— Нисколько не удивлюсь, — с горечью произнесла я и отодвинулась. — Мне говорили, что это страна мужчин. Воистину так. Действуйте.

Он забрался в машину. Я поймала себя на том, что в душе уповаю, что он перепутает рычаги, забудет включить зажигание, не уберет ручной тормоз, короче говоря, сделает хотя бы одну из тех ужасных глупостей, которые я вытворяла целый день, — но нет. К моей ярости, машина мягко поехала назад, плавно выехала на вымощенную площадку за поворотом и остановилась в двух дюймах от стены, вежливо пропуская грузовик. Он подкатил с ужасающим шумом в облаке черного дыма. Водитель выглянул из кабины, прокричал что-то моему спутнику и послал мне улыбчиво-черноглазый привет, из которого, не поняв ни слова, я тем не менее уяснила, что пусть я и неумеха, но все же я женщина, а потому очаровательна, и что все в полном порядке.

Грузовик, порыкивая, отправился своей дорогой. Я заметила, как водитель глянул назад и махнул мужчинам, все еще стоявшим кучкой у двери кафе. Один-два махнули в ответ, но большинство по-прежнему не спускали глаз — не с машины, нет, — с моего спутника.

Я посмотрела на него. И убедилась, что не ошиблась. И он прекрасно знал об этом. Глаза, прищуренные от яркого солнца, утратили ту жизнерадостность, что так поразила меня. Он глянул на мужчин медленным, оценивающим, ничего не выражающим взглядом. Казалось, он раздумывает. Рука легла на дверцу машины, словно он собрался выйти, затем вернулась обратно на руль, и он вопросительно повернулся ко мне.

Я ответила прежде, чем он заговорил.

— Прошу вас, не обращайте внимания на мое самолюбие. Я буду просто счастлива, если вы проведете этого монстра через деревню. У меня не осталось и капли гордости, но, если я доставлю автомобиль в Дельфы в целости и сохранности, мое чувство собственного достоинства будет спасено. Поверьте, я вам ужасно благодарна.

Он улыбнулся:

— Вы, должно быть, устали, и к тому же жара ужасающая. Вы прибыли издалека?

— Из Афин.

Брови его поднялись, но он не сказал ни слова. Машина шла по узкой улице почти бесшумно и спокойно. Компания мужчин скрылась, плавно втянувшись в кафе, едва автомобиль приблизился. Он даже не глянул им вслед.

Я с вызовом сказала:

— Да, из самих Афин. И ни царапины.

— Поздравляю… Вот мы и выехали. Ни домов, ни каких-то других преград до самых Дельфов. Ведь вы сказали «Дельфы»?

— Сказала. — Я задумчиво посмотрела на него. — Полагаю, нет никакой надежды, что и вам туда же?

— Так уж вышло, что и мне туда же.

— Может, вас… — Я было запнулась, но тут же решилась. — Может, вас подвезти? Если можно так выразиться.

— Буду очень рад. А если ваша манера выражаться подразумевает, что вести машину предстоит мне, — с превеликим удовольствием, мадам.

— Чудесно.

Я вздохнула и расслабилась. Автомобиль, урча, обогнул последний угол и, набирая скорость, поехал вверх по петляющей горной дороге.

— Вообще-то, я недурно справлялась сама, но, знаете, пропустила половину красот.

— Ничего. Кое-что из них вы прихватили с собой.

— О чем это вы?

Он невозмутимо ответствовал:

— О перьях на капоте. Очень оригинально выглядит, просто замечательно.

— Перь… О! — Моя рука взлетела к губам. — Перья? Вы шутите?

— Нет, серьезно. И довольно много.

Я виновато сказала:

— Это, должно быть, та курица на выезде из Ливадии. А может, петушок. Они белые?

— Белые.

— Ну, он сам напросился. Я даже сигналила ему. Если бы вы слышали этот гудок, вы бы сразу поняли, что петух этот твердо решил покончить счеты с жизнью. Я его не убила, честное слово. Я видела, он выскочил с другой стороны и умчался прочь. Это всего лишь перья, правда-правда.

Он рассмеялся. И не знаю почему, но мне показалось, что он расслабился. Как если бы оставил все заботы позади, в Арахове, а с ними и эту свою устрашающую сдержанность. Он мог быть вполне приятным — случайный попутчик на отдыхе.

— Ни одна курица на парня не взглянет, пока он не отрастит новый хвост, — весело заявил он, — и вы вовсе не должны передо мной оправдываться. Это был не мой петух.

— Нет, — согласилась я. — Но у меня такое чувство, что это ваш…

Я замолчала.

— Что?

— Нет, ничего. Боже милостивый, как красиво!

Мы неслись по высокогорной белой дороге по склону Парнаса. Внизу слева круча обрывалась в долину Плейстуса — реки, которая, извиваясь между величественными склонами Парнаса и покатыми гребнями Кирфиса, устремлялась на равнину Крисы, а затем к морю.

Вдоль всего Плейстуса (в это время года его иссохшее каменистое ложе белой змеей блестело на солнце), наполняя долину разноголосыми, шепчущими серебристо-зелеными волнами, текли оливковые рощи, сами словно река, — зелено-серебряный поток пушистых ветвей, нежных, как морская пена, над которым вездесущий ветерок скользит не летучими тенями как над пшеницей, но бледным дуновением, легкими, прерывистыми вздохами, которые вздымают и раскачивают кроны олив, точно разбрасывая пену. Длинные тусклые волнистые ряды тянутся друг за другом вниз по долине. В конце долины Парнас вклинивается в поток длинным утесом, море серых деревьев точно разбивается о него, затопляет и отступает, чтобы хлынуть на плоскую равнину, все еще волнуясь, по-прежнему подрагивая и мерцая, как текущая вода, пока на западе течение не усмиряют отроги дальних гор, а на юге навстречу ему является неожиданно яркое, сверкающее море.

Помолчав, я спросила:

— Вы остановились в Дельфах?

— Да. Я там уже несколько дней. Вы надолго приехали?

Я засмеялась:

— Пока деньги не кончатся, а это, боюсь, ненадолго. Вот только не знаю, найдется ли для меня номер. Я выехала внезапно и ничего не заказывала. Кто-то мне говорил, что «Аполлон» — хороший отель.

— Очень хороший. Сейчас Дельфы переполнены, но уверен, где-нибудь отыщется местечко. Может, уговорим «Аполлона» выселить кого-нибудь ради вас. — Пауза. — Не пора ли нам познакомиться? Меня зовут Лестер.

— Я — Камилла Хейвен, — медленно произнесла я, глядя на него, — но сегодня я выступаю под чем-то вроде псевдонима. Можно сказать, я — «девушка Саймона».

Темные брови взлетели вверх. Быстрый, молниеносный, потрясенный взгляд, и он снова стал смотреть на дорогу. Потом сказал ровным голосом:

— Чрезвычайно польщен. Но почему? Из-за того, что я выручил вас в Арахове?

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. А вот об этом я не подумала. И я быстро заговорила:

— Нет. Я только имела в виду, что представляю ее — ту, другую девушку — с самых Афин. Из-за машины.

— Машины? — тупо поинтересовался он.

— Да. — Я сглотнула и посмотрела на него. Похоже, звучит это еще глупее, чем я думала. — Это… О господи, я начинаю не с того конца, но… в общем, это ваша машина. Из Афин.

— Боюсь, я чего-то не понял. Моя машина? Из Афин? И что это за «другая девушка»? Простите, но о чем, собственно, вы толкуете?

— Прошу прощения. Я не должна была столь неожиданно обрушивать все это на вас. Лучше я начну сначала. Я… я совершила глупость и надеюсь, что вы не станете очень уж сердиться на меня, мистер Лестер. Если позволите, я сейчас же объясню, как все произошло, но суть в том, что это та самая машина, которую вы ждете. Девушка, та, что вы послали нанять автомобиль, не пришла за ним, и мне по ошибке достался ключ, поэтому… в общем, я привела ее вам. Я… я надеюсь, все в порядке. Это просто замечательно, что я вас нашла…

— Минутку. Простите, что перебиваю, но… короче, я все еще не имею ни малейшего понятия, о чем вы говорите. Вы сказали, кто-то заказал машину в Афинах, вы получили ключ и привели ее сюда?

— Да. — Прозвучало это как-то тускло и глухо. — Так это… это не вы?

— Определенно не я. Я ничего не знаю ни о какой машине ни из Афин, ни откуда-либо еще.

— Но там, в Арахове…

Я запнулась, окончательно смешавшись и чувствуя себя до крайности глупо.

— Что в Арахове?

Машина замедлила ход и съехала на маленький мостик, косо пролегавший над узким ущельем, затем рванула вверх по извилистому склону. Он заговорил небрежным тоном, но почему-то я почувствовала в нем острый интерес.

— Так что вас навело на мысль, что я должен знать об этом?

Я быстро спросила:

— Я что, ошиблась? Я подумала… Послушайте, вас зовут Саймон или нет?

— Имя — мое. Вам сказали в Арахове? Те мужчины?

— Нет. Хотя в каком-то смысле да. Но… сейчас это не важно. Вы говорили, что остановились в Дельфах?

— Да.

Я тупо, но решительно заявила:

— Тогда это должны быть вы! Просто обязаны!

— Уверяю вас, нет. — Быстрый оценивающий взгляд, видимо, отметил мои горестные переживания, потому что Саймон улыбнулся и мягко сказал: — К сожалению, я так и не понял, в чем, собственно, дело. Наверняка вам в гараже дали фамилию и адрес заказчика. Вы их потеряли? Или забыли записать, или еще что?

Я отозвалась тоненьким голоском:

— В том-то и дело. Я их никогда и не знала.

Судя по его виду, он очень удивился, а потом, как мне показалось, развеселился.

— Понятно. Вы ничего не знали. Кроме, как я понимаю, имени Саймон.

— Да. Я же сказала, что сделала глупость. Сначала все казалось нормальным, а в Арахове я подумала, что все обернулось просто прекрасно, как в романе, но теперь…

Я умолкла. И, отведя взгляд, посмотрела в голубую глубь долины. Помолчав, с наивным простодушием высказала свои мысли вслух:

— О господи, а это было бы так чудесно, если бы это были вы!

И только договорив, я сообразила, как это звучит. Второй раз за несколько минут я почувствовала, как жаркий румянец заливает щеки. Я открыла рот, чтобы хоть что-то сказать, хоть что-нибудь, но он меня опередил и галантно произнес:

— Совершенно с вами согласен. Однако послушайте, не стоит так переживать. Может, все не так плохо, как вы думаете. И потом, если вы, конечно, позволите, я могу помочь вам. Вас не затруднит рассказать, что же все-таки произошло?

Я рассказала. Придерживаясь голых фактов, я поведала ему все с того самого момента, когда передо мной явился человечек с ключом, до той роковой секунды, что привела меня — на мой взгляд, очень точно — к стопам Саймона Лестера в Арахове. Только факты, ни слова о жалком сплетении моих побуждений и опасений, о критическом самоанализе, о неуклюжей браваде…

Однако, завершив рассказ, я поняла, что выдала несколько больше, чем собиралась. Странно, но я ничего не имела против.

Вот и рассказала. Он заверил, что поможет. Я предоставила все ему. Знакомое чувство, хотя и не совсем.

Я откинулась на сиденье, расслабилась и впервые с одиннадцати часов утра почувствовала себя свободно. Внизу легкий белоногий ветерок бежал над волнующимися оливами, а рядом, вдоль раскаленной дороги, солнце выбивало пыльный дух из рыжей земли, и жаркие скалы обдавали нас зноем.

Мой попутчик молча выслушал эту нелепую историю и теперь просто сказал:

— Понятно. Короче говоря, суть в том, что вы привели некую неведомую машину некоему неведомому человеку, который жаждет ее неизвестно для чего, и вы не знаете, где его найти.

— Не очень-то приятный вывод, но все правильно. Я же сказала, это было глупо.

— Очень может быть. Но на вашем месте я бы поступил точно так же.

— Вы?!

Он засмеялся:

— Конечно. Какой здравомыслящий человек устоит против такого соблазна?

— Честно?

— Честно!

Я глубоко вздохнула:

— Вы даже не представляете, как утешили меня! Мне стало гораздо лучше! Уж вы-то справились бы с этим приключением самым достойным образом! Похоже, одной смелости здесь маловато, нужны еще соответствующие знания. Вы бы никогда не застряли в Арахове. А если б и застряли, то уж сумели бы выехать!

— А? Да, — сказал он. — Арахова. — И вновь словно ставни захлопнулись. Со вздохом мой спутник добавил: — Саймон из Дельфов…

Я сразу откликнулась:

— Правда странно? Что вас двое? А тот человек из Крисы, что я вам рассказывала, не знает никого с таким именем. А Дельфы маленькие?

— О господи, да.

— Ну тогда он должен бы знать, ведь правда? Потому-то я и была так уверена, что это вы.

Он не ответил. И опять тот же вид — бесстрастный, непроницаемый; неприступная стена с шипами наверху. Я нерешительно посмотрела на него и заговорила:

— Может, это какое-нибудь недоразумение? Я хочу сказать, может, это все же вы; может, кто-то неправильно понял поручение и все это — просто путаница? Может, вы знаете кого-то в Афинах, кто мог?..

— Нет. — Коротко и ясно. — Совершенно невозможно. Целую неделю не связывался с Афинами, — не представляю, как можно перепутать несуществующее поручение. И потом, вы говорили, что машину заказывала девушка. Понятия не имею, кто бы это мог быть. Нет, сожалею, но ко мне это не имеет ни малейшего отношения. — Он чуть помолчал и добавил уже другим тоном, словно почувствовал, что был слишком резок: — Но пожалуйста, не беспокойтесь больше. Скоро мы во всем разберемся, и вы сможете спокойно насладиться Дельфами. Думаю, они того заслуживают.

— Они, должно быть, очень хороши.

— Очень. — И он эдак с ленцой кивнул вперед. — Селение отсюда не видно, но руины лежат по эту сторону горы, в изгибе, под вон теми высокими скалами. А это вот — храм Аполлона, в скалах, его еще называют храмом Солнца. Видите?

Я видела. Прямо перед нами выступал далеко в долину огромный утес, поток оливковых рощ завихрялся вокруг него, словно вода вокруг носа корабля, и разливался большим гладким озером, заполняя равнину. Наверху, где утес под углом примыкал к горе, взору открылся храм Аполлона — шесть каменных колонн абрикосового цвета, сияющих на темном фоне вздымающихся деревьев. Над ними возвышались выжженные солнцем скалы, а у подножия колонн виднелось беспорядочное скопление камней — пока еще неразличимые сокровищницы и святилище. С дороги колоннада казалась какой-то нереальной, не каменной, которую можно пощупать рукой или обработать резцом, а иллюзорной, точно воздвигнутые музыкой колонны из древней легенды; покинутая обитель олимпийца, плывущая — согретая ладонями бога — между небом и землей. Вверху — неописуемое небо Эллады, внизу — серебристый поток олив, вечно струящийся к морю. Ни дома, ни человека, ни зверя. Как в начале начал.

Тут я осознала, что Саймон Лестер остановил машину. Мы, должно быть, стояли уже несколько минут у края дороги в тени пинии. Он молчал. Я тоже.

Но я заметила, что смотрит он не на сверкающие колонны Аполлона. Предмет его пристального внимания располагался где-то гораздо ближе по склону, над дорогой. Я проследила за его взглядом, но ничего не увидела, только голые скалы — зыбкие, плавно текущие вверх в прозрачном мерцании зноя.

Чуть помолчав, я спросила будничным тоном:

— А селение на другой стороне?

— Да. Дорога идет через ту рощу у подножия развалин, огибает склон, а там прямиком в Дельфы. За селением она довольно круто спускается на равнину. Криса — та самая, откуда ваш приятель из кафе, — лежит примерно посредине этого спуска. А на равнине дорога разветвляется — на Амфиссу и на Итею.

— Итея? Там рыбацкая гавань? Где в стародавние времена высаживались паломники?

— Да. Вон, видите дома на берегу моря. — Он внезапно сменил тему, но так плавно, что я поняла: Саймон думал о своем и мысли его были отнюдь не о здешних красотах и о дороге на Итею. — Мне все же любопытно, как вы узнали мое имя. Я так понимаю, от тех мужчин в Арахове. Они что-нибудь сказали?

— Нет, право же. Я пыталась им объяснить, почему никак не решаюсь дать задний ход — просто раньше я этого никогда не делала, а эта машина к тому же такая длинная. Я сказала, что она не моя, что она для некоего Саймона в Дельфах. У них стал такой вид, будто они что-то знают. Потом один что-то сказал остальным, и они все повернулись и уставились на вас. Они так странно смотрели. Не знаю, может, вы заметили?

— Заметил.

— Ну вот и все. Похоже, когда вы появились, они решили, что вы именно тот, кто должен заняться машиной. А потом, когда вы сказали, что прибыли из Дельфов, я подумала, что вы, должно быть, Саймон — «мой» Саймон. Они… — Я запнулась в нерешительности. — Они, кажется, тоже так подумали.

Мгновение, и рука его потянулась к зажиганию.

— Ну так, — спокойно сказал он, — чем быстрее мы доберемся до Дельфов и найдем вашего человека, тем лучше, согласны?

— Конечно. — Я рассмеялась. — Может, он уже стоит у дороги, вглядываясь в даль и пританцовывая от нетерпения. Если только тот человечек не обманул и это действительно дело…

Я остановилась. Только сейчас, повторив чисто автоматически эти слова, я вспомнила.

— Что такое?

Глядя на него, я медленно проговорила:

— Дело жизни и смерти.

Мы поехали дальше. Быстро. Под нами растекалось, волнуясь, море олив — точно сизый туман. А вверху безжалостное солнце ударяло знойными лучами в скалу, словно в медный гонг.

— Он больше ничего не сказал? — спросил Саймон.

— Нет. Но дважды повторил эту фразу.

— «Дело жизни и смерти»?

— Именно. Только мы, конечно, говорили по-французски. Звучало это так: «il у va de la vie».

— И вам показалось, что он говорит серьезно?

Я медленно произнесла:

— Да. Я ему поверила. Не знаю, как сейчас, но тогда я в самом деле поверила, что дело неотложное, потому и проделала эту глупость с машиной.

— Вы взяли машину, а с ней и ответственность из-за какого-то подсознательного чувства крайней необходимости?

— Звучит чересчур определенно, на деле было не так; к тому же были и другие… другие причины. Но в общем, да. Все правильно.

Машина с ревом взобралась по длинному склону, повернула и пошла вниз. Я откинулась на горячую кожу сиденья, сложила руки на коленях и, не глядя на попутчика, сказала:

— Если человечек не обманул, то это даже хорошо, что вы не тот Саймон, правда?

— Даже хорошо, — проговорил он без всякого выражения. — Вот мы и приехали. С чего начнем? С Саймона или гостиницы?

— Со всего сразу. Может, служащие что-нибудь о нем знают; надеюсь, они говорят по-английски. С моими шестью греческими словами далеко не уйдешь.

— С другой стороны, — мрачно заметил Саймон, — они могут завести вас гораздо дальше, чем вы рассчитывали.