Долог путь в Дельфы.

Даже если и не сам Гермес принес мне ключ, должно быть, все боги Эллады благоволили мне в тот день, ибо из Афин я выбралась живой. Более того, невредимой.

Было несколько опасных моментов. Чистильщик обуви, упорно рвавшийся почистить мне туфли, сопроводил меня до машины, прилип к дверце и обязательно очутился бы под колесами, если бы, трогая с места, я не забыла включить передачу. Потом, когда я осторожно, на скорости десять миль в час, поворачивала с площади Омония на улицу Святого Константина, старательно держась левой стороны, в меня чуть не врезалось такси. Поток яростной брани быстро развеял мои заблуждения, что это он едет по неправильной стороне, и отбросил меня на правую полосу. Затем на узкой улочке последовала стычка с двумя разъяренными пешеходами, которые вышагивали по мостовой, даже не глядя в мою сторону. Откуда мне было знать, что там одностороннее движение? По счастью, я вовремя нажала на тормоза. А вот с осликом-цветником мне так не посчастливилось. Правда, досталось только цветам, к тому же хозяин ослика повел себя просто очаровательно: он отверг деньги, которые я поспешно протянула, и фактически подарил мне все выпавшие из корзины цветы.

Судя по всему, люди чрезвычайно терпимы. Единственной и действительно неприятной личностью оказался мужчина, который треснул по капоту, когда я тихонько выбралась из-за стоявшего автобуса. Не было нужды так выказывать свой темперамент. Я его едва задела.

К тому моменту, как я добралась до шоссе, идущего из Афин вдоль Священной дороги, я уяснила две вещи. Во-первых, что несколько недель бултыхания по деревенским дорогам Англии на дряхлом «хиллмане» Элизабет (Филип, понятно, меня и близко не подпускал к своей машине) — не совсем подходящая подготовка к поездке по Афинам на странном автомобиле, у которого руль находится слева. А во-вторых, что у обшарпанного черного авто на удивление мощный двигатель. Будь он одним из тех лоснящихся быстрокрылых американских монстров, что обычно служат в Афинах такси, я бы никогда не отважилась сесть за руль, но его обветшалость вселила в меня мужество. Почти старичок «хиллман», недурно мной освоенный. Почти. Не прошло и трех минут, как обнаружилось, что с места он срывается точно реактивный самолет, и к тому моменту, когда я оценила его убойную силу — поистине неограниченную, — было уже слишком поздно. Я очутилась в потоке машин, и безопаснее казалось там и оставаться. А потому я решительно ухватилась за руль, то и дело меняя руку, и тут вдруг вспомнила, что рычаги справа; молясь всему пантеону Олимпийцев, я, замирая от страха и поминутно извиняясь, прорывалась и проталкивалась по городским предместьям и наконец свернула на длиннющую двухполосную дорогу, которая тянется вдоль побережья до Элевсина и Коринфа.

После переполненных улиц со светофорами шоссе казалось открытым и сравнительно пустым. Это и была Священная дорога; по широкому пути вдоль моря с песнями и факелами шествовали некогда древние пилигримы на мистерии в Элевсин. Озеро, то, что справа, было священным озером Деметры. А слева, через залив, — остров Саламин, словно утонувший дракон; а вон там Фемистокл разбил персидский флот.

Но я не смотрела ни направо, ни налево. Мне уже довелось здесь проезжать, и я была тогда сильно разочарована. Тут не стоит разыскивать тени минувшего, они давным-давно ушли из этих мест. Сегодня Священная дорога — прямая и широкая (гудрон чуть плавится на солнце), бежит между цементными и металлургическими заводами; священное озеро забито илом и шлаками; в заливе Саламина лежат ржавые корпуса танкеров, а в темно-красной воде отражаются алюминиевые вышки нефтеперегонного завода. По другую сторону залива извергаются трубы Мегары, а над ними на фоне невыразимого неба Греции с воем кружат три реактивных «вампира». А вот и сам Элевсин; эта грязная деревушка почти скрыта в удушающих клубах коричневато-желтого дыма цементного завода.

Сосредоточив взгляд на дороге, а внимание на машине, я прибавила скорость. Вскоре промышленная область осталась позади, и дорога, ставшая у́же и побелевшая от пыли под безжалостным сентябрьским солнцем, выбралась с побережья и запетляла между рыжими полями, усаженными оливами; меж стволами, будто ненароком, притулились маленькие, похожие на коробочки домишки. Худые смуглые дети в лохмотьях, стоя в пыли, во все глаза смотрели на меня. Женщина в черных одеждах и в чадре, словно мусульманка, вынимала свежеиспеченные хлебы из белой круглой печи, стоявшей под деревом. Вокруг рылись тощие куры; какой-то пес захлебывался лаем вслед автомобилю; вдоль дороги брели, утопая в пыли, ослики, почти не видимые под тяжеленным грузом хвороста. По проселку, покачиваясь, ехала высокая тележка, груженная виноградом, который тускло поблескивал, отливая бледно-зеленым цветом. Бока мула лоснились, словно покрытые легким налетом гроздья черного винограда. Знойный воздух пах пылью, навозом и спелыми ягодами.

Солнце нещадно палило. Там, где у дороги росли деревья, тень осеняла, словно благодать. Едва перевалило за полдень, и жара стояла ужасающая. Единственным облегчением был легкий встречный ветерок да раскидистые кроны высоких олив, проплывающих над дорогой под бронзовой чашей неба.

В такую жару мало кто выезжает, и я решила воспользоваться дневным затишьем, а потому промчалась сквозь пекло, наслаждаясь мгновениями уверенности и даже безмятежности. Я наконец почувствовала машину и упорно не желала думать о том, что же я делаю. Я приняла «дар» богов, а что из этого выйдет, будет видно, когда я доберусь — если доберусь — до Дельфов.

Если я доберусь до Дельфов.

Моя уверенность в себе возрастала с каждой минутой, пока я ехала по необжитой местности; девственная природа вокруг становилась все прекраснее, а дорога вырвалась из оливковых рощ и круто пошла вверх по холмам, что лежат на севере Аттики. Мою уверенность не сломил даже целый каскад ужасающе крутых поворотов, которые резко срывались с вершин холмов на плоские поля Беотийской равнины. Чего уверенность моя не пережила, так это автобуса.

Это был рейсовый автобус, и я нагнала его на середине удручающе прямой дороги, разделяющей равнину ровно пополам. Был он маленький, страшненький и вонючий, набитый по самые двери людьми, ящиками и всевозможными домашними тварями, включая кур и по меньшей мере одного козленка. Автобус с шумом продвигался вперед в пятидесятиярдовом облаке пыли. Я осторожно взяла влево и пошла на обгон.

Автобус, который и так пребывал на середине дороги, срочно сместился влево и слегка прибавил скорость. Глотая пыль, я вернулась обратно. Автобус опять выбрался на середину и сбросил скорость до провокационных тридцати миль в час.

Я выждала полминуты и попробовала еще раз, осторожненько подкравшись к его заднему колесу в надежде, что водитель меня не заметит.

Заметил. И, рванув как бешеный, опять заполонил всю дорогу, начисто перекрыв мне путь, после чего самодовольно вернулся на середину дороги. Задыхаясь от пыли, я вырулила к центру. Стараясь не заводиться, говорила себе, что он позабавится да и благополучно пропустит меня, однако руки мои начали сжиматься на руле, а где-то в горле что-то нервно задергалось. Если бы машину вел Филип… но тут я сказала себе, что, если бы машину вел Филип, ничего подобного бы не случилось. Женщины-водители — законная добыча на дорогах Греции.

Мы проехали указатель, который на греческом и английском сообщал: «Фивы — 4 км, Дельфы — 77 км». Если придется всю дорогу до Дельфов тащиться за автобусом…

И я опять дерзнула. На этот раз я отказалась идти на сближение и решительно нажала на сигнал. К моему удивлению и благодарности, он немедленно взял вправо и сбросил скорость. Я пошла на прорыв. Проход между автобусом и глубоким, осыпающимся обрывом был узковат. Вся подобравшись от нервного напряжения, я прибавила скорость и устремилась в брешь.

Прорыв не удался. Автобус дернулся, взревел у меня под боком, увеличил обороты и точно приклеился ко мне. Мой лимузин вполне мог его обогнать, но брешь сужалась, и мне показалось, что такая большая машина в нее не проскочит. Водитель автобуса все сильнее подрезал меня. Не знаю, в самом ли деле он собирался выпроводить меня с дороги, но когда это покачивающееся грязно-зеленое чудовище вильнуло еще ближе, мои нервы не выдержали, чего он, собственно, и ждал. Я нажала на тормоза. Автобус прорычал мимо. А я в очередной раз осталась в пыли.

Впереди уже виднелись руины Фив, легендарного города, который, как я знала, был безвозвратно утерян, разрушен даже больше, чем Элевсин. Там, откуда Антигона вела слепого Эдипа в изгнание, на бетонной мостовой греются на солнышке фиванские старики рядом с газовыми насосами. Игра триктрак, над которой они просиживают часами, вероятно, самая древняя вещь в Фивах. И где-то там есть еще источник, что возлюбили нимфы. Вот и все. Но сейчас было не до оплакивания исчезнувших легенд. Я не думала ни об Эдипе, ни об Антигоне, ни даже о Филипе или Саймоне, ни о печальной прелюдии к моим приключениям. Я просто ехала вперед, к Фивам, с ненавистью глядя перед собой. Сейчас для меня ничего не существовало, мною владело одно-единственное желание — обогнать этот мерзкий автобус.

Вскоре случай представился. Несколько женщин, поджидавших на дороге, подняли руки, и автобус замедлил ход. Я чуть не воткнулась в него, вперила глаза в узкий проход слева, а в горле опять что-то задергалось.

Автобус остановился. Прямо посреди дороги. Проехать было невозможно. Я стояла за ним и ждала, а когда он двинул дальше, у меня в столь критический момент заглох мотор. Рука тряслась на ключе зажигания. Мотор не заводился. В заднем стекле удаляющегося автобуса я краем глаза заметила лицо — смуглое молодое лицо с ухмылкой от уха до уха. Наконец мотор завелся, машина поехала, и я увидела, что юнец в автобусе повернулся, точно подтолкнул кого-то сидевшего рядом. И еще один весельчак уставился на меня. И еще…

И тут сзади — так близко, что я чуть не слетела в кювет со страху, — раздался сигнал. Я машинально взяла вправо, и по левой полосе с ревом промчался джип — из-под колес вихрилась пыль, гудок завывал словно сирена; на головокружительной скорости он несся прямиком в зад автобуса.

Я мельком увидела за рулем девушку — молодое загорелое лицо, опущенные ресницы и жесткие неприветливые губы. Она небрежно откинулась на сиденье и вела джип как бы между прочим, с почти вызывающим мастерством. И — женщина, не женщина была за рулем — автобус немедля уступил ей дорогу, метнувшись вправо и вежливо поджидая, пока она проследует мимо. Не скажу, что осознанно решила последовать ее примеру; если честно, я и поныне не знаю, выжала ли я педаль акселератора умышленно или же просто нащупывала тормоз, но меня словно что-то подтолкнуло в спину, и большой черный автомобиль бросился вперед, проскочил в нескольких дюймах от автобуса и понесся следом за джипом: правые колеса на дороге, левые взметают столько пыли, что ее вполне хватило бы привести сынов Израилевых прямиком в Фивы. Куда заехал автобус, я не знаю и знать не хочу.

Я даже не поглядела в зеркало.

Я ворвалась в Фивы и выскочила, по-прежнему по левой полосе, на широкое шоссе, ведущее в Ливадию и Дельфы.

Длань Гермеса, покровителя путников, явно простиралась надо мной. Лошадиная ярмарка в Ливадии вкупе с соответствующим празднеством запрудила улицы, но зато потом мне ничего не мешало, не считая неторопливых маленьких караванов селян, едущих на мулах и осликах на торжище, да однажды мне встретился цыганский табор — самый настоящий — верхом на мулах и пони в ярких попонах.

Я проехала Ливадию, и вскоре пейзаж начал меняться. Не греющие душу пошлые виды Аттики и утомляющее сочное цветение равнин отступали назад и забывались под натиском гор. Дорога пошла вверх и запетляла посреди бурых ребристых склонов, из-за которых все вокруг казалось изрезанным и помятым. На дне крутых бесплодных ущелий белели извивы пересохших рек, словно сброшенная змеиная кожа. На обезвоженных склонах виднелись желтоватые кустики высохшей травы, оползни и трещины. Все выше и выше вздымалось кольцо гор, обнажалась земля, расписанная широкими мазками в различные цвета, переходящие из рыжего в охру, из охры в жженую умбру, а затем в цвет львиной гривы, и все это горело неописуемым, восхитительным светом. А венцом этого великолепия был серый призрак горы, вставший во весь рост вдали, — не лиловый, не бледно-голубой, какими видятся горы в теплых странах, но тревожно-белый, величественный, серебристый лев. Парнас, обитель теней древних богов.

Лишь однажды я остановилась отдохнуть, немного отъехав от Ливадии. Дорога, которая взобралась уже высоко, лежала в тени, воздух здесь, наверху, был прохладный, и я посидела минут пятнадцать на парапете. Подо мной на дне раздвоенного ущелья сходились три пути — призрак древнего перекрестка, где некий юноша, шедший из Дельфов в Фивы, сбросил старика с колесницы и убил его.

Но сегодня духи не явились. Ни звука, ни вздоха, ни даже тени от парящего ястреба. Лишь голые склоны цвета львиной шкуры да безбрежный безжалостный свет.

Я вернулась в машину. Заведя мотор, я подумала, что покровителю путников, который до сих пор замечательно обо мне заботился, осталось пребывать при исполнении еще миль двадцать, а потом он может предоставить меня судьбе.

На деле он покинул меня в шести милях от Дельфов, посреди селения Арахова.